1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Выборность духовенства: идеал или утопия?

Содержание

Реорганизация прихода: личное членство, выборность духовенства и церковная десятина

В последнее время некоторые известные и заслуженно уважаемые священнослужители стали поднимать в церковных и светских средствах массовой информации вопросы о личном членстве в приходской общине, о выборности духовенства прихожанами , о возрождении церковной десятины и о контроле мирян над приходскими бюджетами, которые даже предлагается публиковать.

Протоиерей Константин Островский

Перечисленные меры вроде бы должны сделать Церковь независимой от спонсоров и от государства, и священникам не нужно будет вместо службы и пастырства «заниматься попрошайничеством» (встречалось и такое выражение).

Что касается последнего, то любителей «попрошайничать» не отвадит от этого никакой материальный достаток. А с другой стороны, мы, священнослужители, даже и в самых трудных обстоятельствах должны вести себя достойно.

Бывает, что настоятелю необходимо обратиться за материальной помощью к прихожанам, но это вовсе не значит «попрошайничать». Во времена гонений на Церковь батюшкам приходилось собирать по дворам деньги на уплату непосильных для прихода налогов, это было частью их подвига и страдания и отнюдь не заслуживает порицающих эпитетов.

Кроме того, в руках епархиального архиерея достаточно административных средств, чтобы и при существующем устройстве приходской жизни не допускать чрезмерной относительной бедности приходов и духовенства [1].

Теперь о личном членстве в приходской общине. Предполагается, что оно сделает прихожан более ответственными за ее духовное и материальное состояние. А те, кто не записан в члены никакого прихода, будут знать, что в их церковной жизни что-то не так, и это побудит их более глубоко подойти к своему членству вообще в Церкви, побудит увидеть в приходе духовную семью, а не просто собрание людей, ходящих в один храм. В этих рассуждениях, конечно, есть некоторая правда.

Но ведь личное членство в приходской общине никогда и не запрещалось. И сейчас, я слышал, это бывает по местам, даже в Москве.

В тех же странах или регионах, где православные (хотя бы номинально) христиане составляют незначительное меньшинство населения, только так, наверное, и возможно. А еще мне рассказывали, что при советской власти в городе Седове на Азовском море всего пять семей содержали храм и так и не дали его закрыть. Понятно, что у них было «личное членство в общине».

И сейчас, если в каком-то приходе устроилось личное членство и всё при этом мирно, благочестиво, церковно, то против этого никто не возражает. Но когда о личном членстве говорится как о чём-то несомненно желательном, к чему следует стремиться в общецерковном масштабе, это вызывает серьезные вопросы.

Например, прихожанка храма, где я служу настоятелем, по будням нередко молится в нашем храме и преподает в нашей воскресной школе, а по воскресеньям и праздникам регентует в другом храме и руководит там воскресной школой. К какому приходу ее отнести? Другая наша прихожанка много лет несет послушание казначея в большом московском приходе, и такого рода примеры далеко не единичны.

Немало прихожан нашего храма живет в одном городе, а работает в другом, иногда они идут на службу в храм по месту жительства, а иногда – по месту работы. Духовник при этом у них может быть совсем в другом храме. При обязательном личном членстве придется или допустить членство одновременно в нескольких приходах, или в одном приходе человек будет полноценным членом, а в другом каким-то неполноценным. Причем может оказаться, что этот «неполноценный» принимает участие в приходской жизни больше, чем многие «полноценные» (примеры смотри выше).

Конечно, «полноценные и неполноценные члены» – звучит как-то некрасиво. Будем называть тех, кто записан в члены прихода, действительными членами.

Предполагается, что действительные члены прихода станут отдавать на его содержание некоторую обязательную часть своих доходов. Кто будет за этим следить? Представители прихода?

А если человек ездит на личном «Мерседесе» и при этом вносит на приходские нужды сто рублей в месяц, тогда что? Требовать с него доплаты? Донести на него в налоговые органы? Грозить ему исключением из прихода? Отказывать в причастии?

Или мы хотим, чтобы сбором средств занималось государство: собирало деньги с православных людей, а потом отдавало их церковным структурам (так устроено в некоторых странах)? Не остаться бы нам при таком подходе вообще без всего.

Кстати, о предлагаемой одним известным священнослужителем публикации церковных бюджетов. Это отнюдь не приведет к тому, что благочестивые верующие прихожане станут анализировать газетные бухгалтерские отчеты, а приведет к тотальному контролю государства над церковным хозяйством. Это само по себе зло, но главное не в деньгах.

Не то должно заботить нас, церковных людей, как ограничить аппетиты корыстных батюшек, а то, чтобы наши батюшки не были корыстными, были благочестивыми и не нуждались в надзоре. А для этого всем нам нужно молиться за наших пастырей, архипастырей и вообще друг за друга и за самих себя.

И это мы пока обратили внимание лишь на формальности: сбор денег, членство в нескольких приходах и прочее. Но есть другие, не менее важные вопросы. Например: каковы критерии официального членства в приходе: уплата членских взносов? определенная частота причащения Святых Христовых Тайн? Но ведь, какие критерии ни придумай, люди при любых критериях переменчивы: сегодня человек соответствует им, завтра перестал соответствовать, а послезавтра опять засоответствовал. Кто-то должен будет отслеживать соответствие членов прихода избранным критериям.

Или люди сами должны сознаваться: «Я опять изменил жене – исключите меня из членов»? Или наоборот: «Я уже третий раз за месяц причастился – запишите меня в члены»?

Не будет ли это попыткой прихода заместить Господа Бога в суде над ближними?

Еще куда ни шло, если весь приход состоит из нескольких десятков человек, как это зачастую бывает в западных странах, там всё может сложиться само собой. Но на городском приходе в России, где в большой праздник причащается несколько сот человек, личное членство прихожан само собой не может устроиться и поддерживаться.

Можно, конечно, выделить из тысяч православных людей несколько десятков особенных, которых и назвать «действительными членами прихода». И это будут «свои», а остальные будут, чтобы не сказать «чужие», «не вполне свои»? Но так не может смотреть на церковную жизнь православный пастырь. Для него должны быть своими все. То, что это зачастую не так или не совсем так, предмет для покаяния, а не для фиксации в церковных правилах.

Кроме того, действительный член прихода, очевидно, будет иметь не только обязанности, но и права. Тогда появится дополнительная опасность проникновения в приходское управление влиятельных по мирским понятиям людей, которые по своим личным качествам совершенно не желательны в этом деле, однако формально соответствуют критериям членства в приходе.

Что касается мечты о том, чтобы приходское духовенство выбиралось самими прихожанами, то не дай Бог этой мечте сделаться явью. Авторам идеи представляется, очевидно, следующая приятная картина. На приходе появилась необходимость в новом священнослужителе, тогда прихожане каким-то образом находят кандидата на это место и предлагают его правящему архиерею. Архиерей, познакомившись с кандидатом и не найдя в нём препятствий к рукоположению, поставляет его на соответствующее место.

Но, на самом деле, именно так сейчас обычно и бывает. Только последовательность несколько иная. Человек, желающий стать священнослужителем, готовится к этому, в частности, получает духовное образование. Это уже само делает его известным священноначалию. Когда на приходе по какой-то причине возникает нужда в новом священнослужителе, приход в лице настоятеля сообщает об этом непосредственно или через благочинного правящему архиерею и предлагает, если есть, своего кандидата. И если против такого предложения у священноначалия не находится возражений, то этого кандидата и поставляют на освободившееся место.

Конечно, могут сказать, что ни настоятель, ни благочинный, ни правящий архиерей, как правило, не советуются с прихожанами о выборе кандидата в священники. Но это смотря что понимать под советом. При добром устроении церковной жизни правящий архиерей знает своих благочинных и доверяет им, благочинные знают настоятелей и других священнослужителей, приходское духовенство пребывает в единстве с прихожанами, и все вместе составляют народ Божий. Недостатки этого единства определяются недостатком любви у всех нас друг к другу. И этот недостаток может быть восполнен только покаянием и молитвой друг за друга.

Читать еще:  Письма великой княгини Елизаветы Федоровны

Если же мы попытаемся восполнить недостаток любви демократическими процедурами, вводя формальное членство в приходе и устраивая формальные выборы кандидатов в священство на собраниях прихожан, то мы получим в результате внутриприходские партии, борющиеся между собой на потеху врагам Церкви Божией. Одного кандидата будет поддерживать глава местной администрации, а другого – хозяин градообразующего предприятия. Если же найдется благочестивый третий, то он, скорее всего, сам откажется от такой нездоровой борьбы за место священнослужителя.

Всё это уже было в церковной истории, потому Церковь уже давно и отказалась от формальных выборов духовенства приходскими общинами. Неформально же всякий разумный настоятель и благочинный, и правящий архиерей сами всегда стараются, чтобы на приходы назначались люди, которых уважают и любят прихожане.

Вопросов в связи с введением обязательного личного членства в российских приходах возникает уже сейчас так много и они настолько важны, что прежде чем на них будут даны удовлетворительные ответы, личное членство в приходской общине не только нельзя вводить как общеобязательное, но нельзя даже признать его для всех желательным, а разве только допустимым для отдельных приходов, где это каким-то образом уже сложилось или складывается.

У нас в церковной жизни много недостатков, но порождаются они, как правило, не недостатками в организации, а нашими страстями.

Когда в известной басне Крылова мартышка, осёл, козёл и медведь попытались исправить свою плохую игру, пересаживаясь с места на место, им было справедливо сказано: «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь». Хорошие же музыканты, как их ни посади, всё-таки играть смогут. Ну, мы, хоть и не «музыканты» в церковной жизни, но и не «мартышки», а какие ни на есть православные люди. Несовершенные, поэтому и живем несовершенно. Будем сами исправляться – будет и жизнь наша исправляться.

Будем молиться в наших храмах, будем заботиться о них, посильно и добровольно жертвовать на их содержание; будем едины в причащении Святых Христовых Тайн, будем бороться со своими страстями, будем благодушно терпеть немощи ближних и все другие огорчения. И это без всяких формальностей сделает нас живыми членами наших приходов и – главное – живыми членами Христовой Церкви.

Утопия как социальный идеал;

Сайт СТУДОПЕДИЯ проводит ОПРОС! Прими участие 🙂 — нам важно ваше мнение.

«В сущности, слово «утопия» должно было бы применяться только к таким представлениям об обществе, которые основаны лишь на том, что писателю представляется теоретически желательным, и никогда не должно прилагаться к представлениям, основанным на наблюдении того, что уже совершается в обществе. Таким образом, в число утопий должны быть включены: Республика Платона, Всемирная Церковь, о которой мечтали папы, наполеоновская Империя, мечтания Бисмарка, мессианизм поэтов, ожидающих появления Спасителя, который возвестит миру великие идеи обновления»[154], — пишет П. А. Кропоткин. С этим можно полностью согласиться. В самом деле, если утопия – это идеал (а людям вообще свойственно создавать идеалы, конструировать долженствующее быть), то она неизбежно дает картину желаемого общества, ибо идеал есть то, к чему мы стремимся и, скорее всего, будем стремиться, так никогда его и не достигнув. Утопия – «это то, о чем мечтают люди, что они стремятся осуществить, понимая, что не смогут дожить до осуществления мечты, что им дано – лишь приблизиться к ней»[155].

В связи с этим целесообразно обратиться к платоновскому соотнесению идеи и вещи, имеющему две стороны: идея как смысловая модель вещи (логическое отношение) и идея как предел становления (идеал) вещи (оценочное отношение). Тот же смысл мы находим у М. Вебера, когда он для характеристики утопии использует понятие «идеальный тип», добавляя при этом, что идеальный тип как теоретическое представление имеет тенденцию перерастать в социальный идеал. Рассмотрим это подробнее.

«Идеальные типы», по М. Веберу, — это «идеи» исторических явлений, или идеальные картины процессов, требующиеся для познания культурной действительности. При этом он четко отделяет логические суждения от оценочных, «идею» в значении «идеального типа» от «идеи» в значении идеала: «идеальный тип» индифферентен в оценочном смысле и «не имеет ничего общего с каким-либо иным, не чисто логическим “совершенством”». Нельзя, впрочем, исключать, что из логического суждения о действительности может быть выведено оценочное: «Между «идеей» в смысле практической или теоретической направленности и «идеей» в смысле конструированного нами в качестве понятийного вспомогательного средства идеального типа эпохи существует определенная связь. Идеальный тип определенного общественного состояния, сконструированный посредством абстрагирования ряда характерных социальных явлений эпохи, может – и это действительно часто встречается – представляться современникам практическим идеалом, к которому надлежит стремиться, или, во всяком случае, максимой, регулирующей определенные социальные связи»[156].

Таким образом, утопия как социальный идеал – это картина воображаемого общества, или «трансцендентные бытию» представления (К. Мангейм), в противоположность «адекватным бытию» представлениям; поэтому и говорят, что утопия строится на основе альтернативной социально-исторической гипотезы, то есть утопические представления существенно отличаются от существующего устройства общества. Однако в этом плане К. Манхейм считает необходимым противопоставить два «трансцендентных бытию» представления – идеологию и утопию. Главное различие между «идеологическим» и «утопическим» сознанием он видит в том, что идеологии «никогда не достигают реализации своего содержания», тогда как утопиям «удается преобразовать существующую историческую действительность, приблизив ее к своим представлениям». Иначе говоря, он считает «утопичной лишь ту «трансцендентную по отношению к действительности» ориентацию, которая, переходя в действие, частично или полностью взрывает существующий в настоящее время порядок вещей»[157]. Соответственно и К. Поппер анализирует утопию как методологию социального преобразования; он, однако отказывает ей в эффективности, называя ее «радикализмом эстетического толка» и противопоставляя ее реализму, рациональному действию.

В самом деле, в определенном смысле утопия – это эстетическая форма идеала, и это не просто потому, что утопии чаще всего пишутся в художественной манере и оказываются множественными индивидуализациями идеала, но также и потому, что обычно этот идеал представлен как целостная картина, причем скорее это не теоретическая система, а целостность художественного образа (возможно, еще более точной будет характеристика утопии как мифологического, а не художественного сознания). Сказанное не исключает, однако, ситуации, когда литературная утопия может послужить образцом для политического лидера, который, по-видимому, попытается перевести, насколько это возможно, художественный образ в рациональную, теоретическую форму.

Элементы для построения картины идеального общества заимствуются из наличного общества, однако авторы подвергают их различным трансформациям – как в плане усиления или ослабления, так и за счет ирреальных сочетаний. «Этот мысленный образ сочетает определенные связи и процессы исторической жизни в некий лишенный внутренних противоречий космос мысленных связей. По своему содержанию данная конструкция носит характер утопии, полученной посредством мысленного усиления определенных элементов действительности». Такое понятие «создается посредством одностороннего усиления одной или нескольких точек зрения и соединения множества диффузно и дискретно существующих единичных явлений… которые соответствуют тем односторонне вычлененным точкам зрения и складываются в единый мысленный образ. В реальной действительности такой мысленный образ в его понятийной чистоте нигде эмпирически не обнаруживается; это – утопия». В качестве примера М. Вебер приводит утопию капиталистической культуры, в которой «должны быть объединены отдельные, диффузно наличные черты материальной и духовной жизни в рамках современной культуры, доведенные в своем своеобразии до лишенного для нашего рассмотрения противоречий идеального образа». Он не сомневается в том, можно создать много утопий такого рода, «причем ни одна из них не будет повторять другую и, уж конечно, ни одна из них не обнаружится в эмпирической действительности в качестве реального общественного устройства». При этом «можно руководствоваться самыми различными принципами отбора связей, которые надлежит использовать для создания идеального типа определенной культуры»[158].

Идеальное общество в большинстве случаев достаточно определенно локализовано в пространстве (модели города или сада); в ряде утопий оно также спроецировано в будущее.

Таким образом, утопия — это целостное изображение идеального общества (организованного совершеннее, чем современное автору общество), локализованного в пространстве и/или во времени (две модели: город и сад), построенного на основе альтернативной социально-исторической гипотезы («трансцендентное бытию» представление), оказывающее преобразующее воздействие на общество. Последняя по перечислению черта утопии вовсе не является последней по значимости, ибо именно она позволяет отличить теоретическое понимание утопии от обыденного, когда утопией называют принципиально нереализуемое представление.

Читать еще:  9 мая — День поминовения усопших воинов в 2020 году

Утопии как литературному жанру противопоставляют антиутопию и дистопию (следует, однако, заметить, что нередко антиутопию и дистопию понимают как синонимы). При этом под антиутопией понимают карикатуру, пародию на утопию, когда автору ненавистен либо миф о будущем рае, либо сам рай как враждебный личности. Дистопия же возникает, когда автору ненавистен сегодняшний ад, который усилится в будущем. Как видно из этих определений, противопоставление касается не столько самого способа размышления о будущем, сколько оценки будущего; сами же мыслительные приемы, которые используются при создании утопий и дистопий, те же самые, что и в утопическом сознании.

Различают четыре основных типа утопий (четыре формы утопического сознания).

1. Хилиазм, или милленаризм, – утопии, построенные на идее тысячелетнего царства Божия (возражения против понимания хилиазма как утопии основаны на спорном, с нашей точки зрения, утверждении, что установление тысячелетнего царства предполагается без деятельного участия человека).

К. Манхейм сравнивает хилиаста с мистиком: их состояние души несовместимо со «здесь» и «теперь», с пространственно-временной локализацией, они живут в отрешенности от здешнего мира и, соответственно, в устремленности (эмоциональной) к трансцендентной, потусторонней реальности.

Хилиазм «оторван» от истории («мистическое неведение истории» — П. Тиллих), для него характерно (экстатическое) «ожидание свершения посредством внезапного, ежеминутно возможного вторжения в историю» трансцендентной силы[159].

2. Либеральногуманистическая идея.

«Здесь прогресс ищут не во внешних действиях, не в революциях, а исключительно во внутреннем состоянии и изменении человека»[160]. Эта идея в большой мере обязана своим происхождением европейскому рационализму с его идеалом разума, противостоящим «естественному» состоянию человека. Идея бесконечного усовершенствования превращается здесь в идею линейного прогресса: «…осуществимая лишь в далеком будущем идея в процессе ее постоянного становления превращается уже в настоящее время в норму, которая, будучи применена к отдельным сторонам действительности, способствует постепенному совершенствованию». Иными словами, устанавливается «относительно однородная связь между целью, составляющей смысл существования, и бытием»[161].

Либеральная идея, таким образом, противостоит хилиазму, как постепенное изменение действительности – ожиданию внезапного вторжения в историю.

3. Консервативная идея.

На первый взгляд, эта точка зрения противоположна утопии, представляющей трансцендентную бытию реальность, ибо здесь бытие и долженствование не разделены: идея в смысле идеала (долженствующего быть) «погружена» в действительность, и движения к идеалу не требуется. Если же представить ситуацию так, что бытие совпало с долженствованием, то это будет означать не что иное, как полное приятие «здесь» и «теперь», признание безусловной ценности настоящего и, соответственно, полный отказ от критики бытия (от усмотрения негативного в сущем). Так, для Гегеля, объективного идеалиста, «только потому, что нечто есть, оно уже обладает высшей ценностью, — как замечает К. Манхейм, — из-за воплощенной в нем высшей рациональности». «Консервативное переживание погрузило дух… в то, что уже существует, объективировало его, распространило его на все измерения и придало этим каждому событию имманентную внутреннюю ценность»[162].

Иначе говоря, идея объективируется, разум порождает соответствующую действительность, и понятие только тогда становится зримым, когда порожденная им действительность приобрела высшую, завершенную форму. «Что же касается поучения, каким мир должен быть, то… для этого философия всегда приходит слишком поздно. В качестве мысли о мире она появляется лишь после того, как действительность закончила процесс своего формирования и достигла своего завершения. То, чему нас учит понятие, необходимо показывает и история, — что лишь в пору зрелости действительное идеальное выступает наряду с реальным и строит для себя в образе интеллектуального царства тот же мир, постигнутый в своей субстанции»[163].

Консервативная идея, таким образом, противостоит либеральной и хилиастической в отношении ко времени. «Если для хилиастического сознания длительность вообще не существовала, а для либерального существовала лишь постольку, поскольку в ней, начиная с данного момента, зарождается прогресс, то для консерватизма все существующее положительно и плодотворно лишь потому, что оно формировалось в медленном и постепенном становлении. Тем самым взор не только простирается на прошлое, спасая его от забвения, но непосредственно переживается и присутствие в настоящем всего прошлого»[164].

4. «Социалистическокоммунистическая» утопия.

В разных аспектах эти идеи могут напоминать все иные типы утопий. Так, с хилиазмом их сближают заинтересованные социальные слои (носители утопии), максимально оппозиционные существующему порядку в обществе; с либерально-гуманистической идеей – перемещение царства свободы как цели в далекое будущее; с консерватизмом – усмотрение определенной ценности наличного бытия (как необходимой материальной основы будущего). Одновременно социалистическо-коммунистическая утопия отличается от всех иных: от хилиазма – отказом от представлений о Божественном порядке; от либерализма – конкретизацией цели как эпохи после уничтожения капитализма (частной собственности); от консерватизма – категорическим неприятием наличного бытия; радикальным отличием ее от всех иных утопий является материализм.

Характеризуя современность, К. Манхейм говорит о довольно быстром процессе отхода от утопии, причем если сначала это был процесс отхода от хилиазма в пользу мирских процессов, то затем происходит исчезновение утопических элементов вообще, на смену которым приходят иные подходы. Их суть – в попытках рационального осмысления социальной действительности и в поисках не только логического, но и эмпирического обоснования теорий.

Эта смена ориентиров в сфере социального преобразования в общем виде выражена К. Поппером, противопоставляющим утопизм (утопическуюинженерию) реализму. Красноречиво уже само название главы его книги – «Эстетизм, утопизм и идея совершенства»[165]. Эстетизм утопического сознания влечет за собой радикализм, иррационализм и романтизм, которые К. Поппер характеризует как «отравление мечтами о прекрасном мире», «безрассудную надежду на политические чудеса». Утопист – это политический художник (например, Платон), который хочет «скопировать божественный образец» (причем целиком), то есть сделать общество таким же прекрасным, как произведение искусства. Не забыта и «очистка холста», о которой говорится в «Государстве» Платона: «Взяв, словно доску, государство и нравы людей, они сперва очистили бы их, что совсем нелегко… Затем, думаю я, разрабатывая этот набросок, они пристально будут вглядываться в две вещи: в то, что по природе справедливо, прекрасно, рассудительно и так далее, и в то, каково же все это в людях. Смешивая и сочетая навыки людей, они создадут прообраз человека, определяемый тем, что уже Гомер назвал боговидным и богоподобным свойством, присущим людям… И я думаю, что они будут стирать, кое-что рисовать снова, пока не сделают человеческие нравы, насколько это осуществимо, угодными богу»[166].

Таким образом, К. Поппер критикует утопизм как эстетическую попытку «достигнуть идеального государства, используя проект общества в целом»[167], противопоставляя ему рациональную, последовательную, постепенную, поэтапную методологию социального преобразования, имеющую эмпирическую базу для социального предвидения.

Однако сколь бы оправданной ни была критика утопического сознания, она не может отменить самого представления о долженствовании. Хотя долженствование обращено в будущее, именно оно определяет целостность исторического времени – единство прошлого, настоящего и будущего. «Единственная форма, в которой предстает перед нами будущее, — это форма возможности, и долженствование есть адекватное приятие ее. Для познания будущее – во всем том, что выходит за рамки организованного и рационализированного, — непроницаемая область, глухая стена; и, лишь наталкиваясь на нее, мы познаем необходимость стремления, а в связи с этим и обязательность долженствования (утопического). Только отправляясь от этого долженствования, можно задать вопрос о существующих возможностях и отсюда только открывается и понимание истории»[168].

Выборность духовенства: идеал или утопия?

Я много раз слышал о том, что лучшим средством для решения нынешних церковных проблем стала бы выборность духовенства. Даже не буду перечислять всех возможных выгод такого положения дел, они достаточно очевидны: священник для общины, епископ для епархии будут не временными назначенцами, а своими, родными, они будут прекрасно знать всех людей и все проблемы, они будут относиться к месту своего служения как к постоянному. Идеальная картинка, не правда ли? Или все же утопичная?

Чтобы устроить выборы, прежде всего нужны, избиратели. Есть ли они? Давайте посмотрим на структуру обычного российского прихода в большом городе.

Вот клирики, с ними все понятно. Вот десяток-другой штатных сотрудников, спонсоров и самых активных прихожан, которые в храме бывают почти каждый день и знают все внутренние проблемы.

Вот сотня-другая прихожан постоянных, которые бывают на службе несколько раз в месяц, но с «кухней» (в прямом и переносном смысле) знакомы намного хуже.

Вот пара тысяч людей, которые заходят эпизодически и в принципе не интересуются приходской жизнью. А вот и весь микрорайон, десять-двадцать тысяч человек, из которых большинство называет себя православными и святит яйца на Пасху, обычно именно в этом храме. Вроде все не посторонние.

Кто же будет выбирать нового священника? Где именно провести границу между теми, кто действительно принадлежит к приходу, и его почти случайными гостями?

Ведь если выборы — то и возможность альтернативы. А что если некий кандидат приведет на собрание толпу родных и знакомых, которые обеспечат ему избрание, а потом растворятся в воздухе? Или этот кандидат окажется ловким демагогом, который убедит собравшихся в собственной незаменимости, в отличие от скромного и честного кандидата, который не сможет произнести зажигательных речей?

Читать еще:  Святая мученица Татиана — 25 января день памяти: житие, икона, молитва

Иными словами, прежде всякой выборности должно возникнуть постоянное членство в приходе — как, собственно, и требует типовой устав, принятый Собором 1917−18 года. Прекрасный собор и прекрасный устав. для России начала двадцатого века, страны аграрной, где подавляющее большинство выезжало из своей деревни, своего городка в лучшем случае раз в год, где все всех знали лично и ежедневно встречались если не в церкви, так на базаре. В таких условиях совсем нетрудно было односельчанам разобраться, кто из них достоин быть попом, а кто дьяконом.

И все же не будем идеализировать дореволюционную Россию. Когда в том самом боевом 18-м году пришли в эти самые села и уездные города никому не знакомые агитаторы в буденовках и с маузерами, последнее слово осталось за ними. Почему — отдельный разговор, сейчас мы не о том.

Но как провести границы между приходами сегодня, когда один и тот же человек может ходить в несколько храмов: рядом с домом, с работой, с дачей, а еще где любимый батюшка, или хороший хор, или чудотворная икона? Когда люди постоянно переезжают и меняют место работы? Когда самая благочестивая бабушка может не появляться в родном приходе с мая по сентябрь просто потому, что эти месяцы она безвылазно сидит на даче с внучатами? Когда зачастую не здороваются соседи по лестничной клетке, а соседи по подъезду и вовсе не знают друг друга в лицо?

Сегодняшнее российское общество на редкость атомизировано, в нем исключительно слабы горизонтальные связи, и православных это касается в точно той же мере. Вместо них — связи вертикальные.

Обратите внимание на те относительно редкие случаи, где действительно есть общинность: как правило, это один сильный духовный лидер и круг его духовных детей. Если он уходит из активной жизни, круг, как правило, немедленно распадается. Приведу только один пример: Православное содружество малых братств, как бы кто к нему ни относился, немыслимо без своего лидера отца Георгия Кочеткова, не только своего создателя, но и неизменного руководителя.

То есть первичен в нашей ситуации почти всегда священник, руководитель, наставник. Строятся в Москве пресловутые двести храмов: это что же, у нас есть двести общин без своего помещения? Нет, конечно. Ситуация ровно противоположная: сверху, от властей церковных и светских, спущена разнарядка на строительство храмов. В каждый готовый храм, разумеется, поставят одного или нескольких священников, вокруг них возникнут новые приходы. Если бы мы решили, что этих священников нужно выбрать — из числа кого бы их выбирали? Кто был бы выборщиком?

Неизбежна ли такая ситуация для православного прихода? Вовсе нет. Контрпримером служат приходы разных юрисдикций в неправославных странах: здесь в храм приходят люди неслучайные, только те, кому это действительно нужно. К тому же такой храм зачастую становится центром русской (украинской, молдавской, сербской, грузинской) культурной жизни, здесь почти все почти всех знают, здесь в отсутствие богатых спонсоров и государственных программ сами прихожане скидываются на ремонт крыши или на аренду здания, сами платят своим священникам зарплату и вовсе не безразличны к тому, как расходуются их средства. Не в деньгах, конечно, дело, точнее, не только в них, но деньги помогают проще понять, как это работает.

Мы привычно объясняем своим детям, что права всегда бывают связаны с обязанностями, а свобода — с ответственностью. То же самое касается и детей духовных.

Выбирать себе настоятеля может только тот приход, который сам себя содержит, который ощущает полную ответственность за всё, что в нем происходит.

Что проще: (а) прийти в храм на исповедь и причастие к какому-то совершенно постороннему батюшке и внести «рекомендуемую сумму пожертвования» за свечку и водосвятный молебен, а потом пойти восвояси без забот и печали, или (б) долго и упорно искать средства на ремонт, на оплату коммунальных услуг, на зарплату вот этому Ване, а теперь отцу Ивану, которого ты двадцать лет знаешь как облупленного, а он — тебя, с которым сто раз ссорились и сто раз мирились, и еще самому петь на клиросе, и даже пол оттирать от свечных пятен на другой день после Пасхи? Второе — настоящее, так семьи живут. Но первое — неизмеримо проще.

Избирать можно невесту или жениха, а вот платные услуги мы получаем у профессионалов. Нас не очень волнует, как зовут мастера в автосервисе и откуда он там взялся, лишь бы сервис был проверенный, желательно авторизованный, да еще не слишком дорогой. Иван он или Петр — дело десятое, главное, что-ТО сделают в срок, с использованием качественных расходных материалов и за заранее оговоренную цену, не выше средней по рынку.

Именно такое отношение к церкви, полагаю, характерно для большинства тех, кто сегодня называет себя в России православными. Нет, разумеется, есть много, очень много исключений, но тренд именно такой. И образ гламурного, успешного, совсем необременительного православия, который сегодня транслируется по множеству каналов во множестве форм, обращен именно к такой аудитории.

Может ли этот тренд измениться? Может в условиях гонений или хотя бы полного государственного безразличия к православию: если оно перестанет быть выгодным и почетным, если станет неудобным и подозрительным в глазах человека при должности (старшее поколение отлично помнит), многое будет переоценено. Возможен ли, вероятен ли такой сценарий? Хотим ли мы этого? Отдельные вопросы.

Общественно-политические процессы последних нескольких лет, полагаю, ясно показали гражданам нашей страны, что формальная процедура выборов мало что значат в стране, где отсутствуют многие элементы гражданского общества, где слабы горизонтальные связи, где слишком мало людей, готовых брать на себя личную ответственность и проявлять активность не по команде сверху.

Церковь — часть общества. Полагаю, что в нынешних условиях выборность духовенства — утопия. Но никакие земные условия не вечны, и мы вполне можем работать над их изменением, чтобы приблизиться к выборности духовенства и епископата как к долгожданному идеалу.

Выборность духовенства: идеал или утопия?

Это все к «апрельским тезисам» о.Всеволода Чаплина?
Тут главный вопрос — а кто будет реформы проводить?
Мой ответ — некому. Система сама себя не реформирует. А у нас еще нашего местного Горбачева нет.
У отца Всеволода задача немного другая. Озвучить программу реформ, так сказать.
А вот претворять ее в жизнь будет уже не система, а Кесарь.
И вот тогда скажет Кесарь: «Отныне вы выбираете священника сами, общиной» — делать нечего, станете выбирать, как миленькие.
Но я думаю, что до такого не дойдет. Максимум — сделает контроль над финансами Церкви, введет отчетность, поставить кассовый аппарат. А в такие дебри, как выборность священства, Кесарь не полезет, оно ему ни к чему, такая головная боль.

Так что все это утопия в том плане, что не реализуемо на практике.

Мне представляется, выборность духовенства была бы эффективнее как мера экстраординарная, например, в ситуации, когда община по тем или иным причинам оказывается оторвана от Церкви (например, в ситуации гонений). Но в нынешних условиях это было сильным противоречием с той жёсткой иерархизированной структурой, которая существовала и существует поныне в Православной Церкви.

Но я бы поставил вопрос так: а почему «выборность» духовенства представляется «идеалом»? Нет, я понимаю, что «в первые века христианства . . . «. Но ведь и условия тогда были другие.

Еще один колесницегонитель.

Днем 4 января на Димитровградском шоссе, 16 произошло ДТП с участием двух автомобилей.

По данным ГИБДД, Тойота Креста, которой управлял настоятель храма в честь Святого равноапостольного князя Владимира 43-летний иерей Сергей Кичигин, совершила столкновение с движущимся во встречном направлении Фольксвагеном Поло.

Священнослужитель превысил скоростной режим, не справился с управлением Тойотой и выехал на встречную полосу. В результате ДТП пострадали водитель и два пассажира Фольксвагена: водителя с переломом позвоночника госпитализировали в ЦГКБ.

Пассажиры, женщины — 54 года и 24 года — с переломами руки и ушибом позвоночника тоже были госпитализированы в ЦГКБ.

Очевидцы ДТП отмечают, что Фольксваген Поло сильно пострадал. У него практически снесена вся передняя часть.

Был ли иерей на момент ДТП в состоянии алкогольного опьянения — выясняет ГИБДД.

Отметим, что 43-летний Кичигин является не только настоятелем храма, но и возглавляет в Симбирской митрополии отдел по связям с военнослужащими.

Нет, нет, никакой выборности, никакой демократии.
Бог действует. Он очистить Древо от засохших ветвей, Он изгонит торговцев из храма.
Бог будет действовать — через Кесаря, светскую власть.
Ей, гряди, Господи Иисусе.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector