0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Вестник Рождества № 10. Созерцание Незримого

Православная Жизнь

Main menu

Вестник Рождества № 1. Формула поста

Если бы вдруг обнаружилось достаточно канонической воли, чтобы объяснить людям, что все эти правила не для вас, а для монахов, причем не всех, а только тех монастырей, где это принято, – сколько людей вздохнули бы с облегчением и смогли провести этот пост спокойно, без вечного чувства вины и ханжеской двусмысленности. Но ведь дело вовсе не в пище. Архимандрит Савва (Мажуко) начинает цикл постных размышлений.

Некоторые средневековые трактаты часто заканчиваются фразой «об этом довольно», то есть: «хватит уже об этом, достаточно», и мне бы тоже хотелось однажды написать такой текст про постное время, который бы заканчивался этими ободряющими словами.

Не получается. Потому что с началом поста я слышу привычные вопросы:

по каким дням разрешается рыба?

а можно ли сегодня с маслом?

благословите, отче, кушать с молоком – у меня язва?

И прочая, и прочая, и прочая.

Но я снова и снова отвечаю на эти недоумения, и не перестану, потому что мне жалко людей, потому что тема поста погружает многих если не в болото лицемерия, то в вечное чувство вины и виноватости. Ведь ты не можешь соблюдать, как положено, даже если приложишь все возможные усилия, значит – грешник, несовершенный и сластолюбец! И живет церковный человек годами в глухой православной депрессии, разъедаемый ненасытным чувством вины.

А всё-таки, как положено? Кем положено? Кому положено? Как поститься, чтобы не согрешить, чтобы Бога не обидеть и святых Его?

Предрождественский пост в древности длился один день – это был канун Богоявления. Дело в том, что когда-то два наших чудесных праздника – Рождество и Крещение – приходились на один день, и однодневный пост был обращен именно на событие Богоявления как особая жертва духовной сосредоточенности, время, отделенное специально для осмысления этого величайшего события. Вот из этого зерна, из однодневного усилия позже и вырос наш сорокадневный пост.

Однако его продолжительность и устав трапезы никогда не имели значения всеобщего или абсолютного правила для всех. Общего устава для мирян никогда не существовало, а монастыри руководствовались каждый собственным уставом и волей игумена, так что один из византийских богословов XV века Георгий Протосингел, описывая традицию Рождественского поста, принятую в его время, писал, что в столице постятся сорок дней, в других регионах начинают говеть с 1 декабря, в третьих – с шестого, а где-то и с двадцатого – и всё это совершенно нормально уживалось внутри одной традиции, никому и в голову не приходило обвинять другого в ереси или модернистских тенденциях.

Немного ранее, в XII веке известный канонист Федор Вальсамон сообщал, что в Константинополе постятся сорок дней предрождественского поста, но не все, а только монахи, однако большинство предпочитает только четыре дня поста перед праздником, что Вальсамон осуждает, настаивая на самом разумном: воздерживаться семь дней перед Рождеством.

Святитель Иоанн Златоуст в «Слове шестом против аномеев. О блаженном Филогонии» призывает своих слушателей соблюдать пост – пять дней воздержания перед праздником Рождества, подчеркивая, что не количество дней важно, а расположение души.

– Откуда же у нас в календарях эти предписания: сухоядение, без масла, разрешение на рыбу?

– Они взяты из Типикона – общего устава, регламентирующего жизнь типового мужского монастыря, то есть это правила для монахов, потому что поститься сорок дней перед Рождеством было обычной монашеской практикой, не мирянской, и если бы в нашем церковном обществе вдруг обнаружилось достаточно канонической воли, чтобы объяснить людям, что все эти правила не для вас, а для монахов, причем не всех, а только тех монастырей, где это принято, – сколько людей вздохнули бы с облегчением и смогли провести этот пост спокойно, без вечного чувства вины и ханжеской двусмысленности. К тому же, если бы мы решились возродить древнюю традицию пощения для мирян – пять дней перед Рождеством, – решился бы и вопрос с «новогодним неврозом», когда наши несчастные постники еще больше изводят себя чувством вины из-за невозможности законно пережить красивый семейный праздник.

Ведь дело вовсе не в пище. Если вам хватит усердия в изучении памятников церковной письменности, то вы обнаружите такую пестроту практик поста и воздержания, что просто закружится голова – как же правильно: так, как постились святые Студитского монастыря, или ирландские аскеты, или православные сирийские подвижники, которые вообще не знали привычных нам форм говения?

На самом деле формула у поста довольно простая, даже ребенок запомнит.

Пост – это два «эс»: сдержанность и скромность – вот и всё.

Постная пища – скромная пища. И наоборот, скоромно – это когда нескромно. Поэтому обед, который вам обошелся дороже и хлопотнее обычного – непостный.

Если вы по случаю поста отобедали убитыми горем лобстерами и модным японским супом с черной лапшой, заплатив за одобренное Типиконом удовольствие втрое больше обычного, вы оскоромились, вы нарушили пост.

Если вы позавтракали обычной овсяной кашей на молоке – вы правильно поститесь, потому что пост нарушает не многострадальное молоко или пролетарские пельмени, а роскошь и несдержанность, которая может себя проявить и с самыми невинными продуктами.

– А как определить: что скромно, а что нет?

– Это уже мера вашей воспитанности. Людям проще, когда за них кто-то всё решил, но христианская аскеза – это разновидность творческого усилия, а значит, личного, свободного поиска и напряжения. Если нет всеобщего устава, – да и не может быть! – вам самому надо найти свою меру поста, а для этого надо познакомиться с собой, своим телом, желаниями и эмоциями, а это большой многолетний труд.

Конечно, не только верующий, но и всякий воспитанный человек должен быть сдержанным и скромным каждый день своей жизни, но постное время должно быть временем простоты, чтобы человек мог освободить свое внимание для самого главного, того, ради чего, собственно, всё это и затевается – ради созерцания Христа, ради богомыслия.

Пусть вас не пугают эти высокие и благородные слова.

– Где я, а где богомыслие! Кто я такой, чтобы созерцать Христа!

– Ты – дитя Божие, и Господь пришел сюда ради тебя! Помнишь? – «нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес»!

Самое главное, что мы должны помнить о Рождественском посте: это время, когда следует забыть все наши обычные распри и церковные склоки, разговоры о юрисдикциях, скандалах, пикантных новостях, дискуссии о юбках и количестве маргарина в печенье – вся эта «скоромная пища», мутная пена религиозной суеты и пошлости должна уйти, освободить место для Христа, для созерцания Его светлого Лика.

Только Христос! – вот формула Рождественского поста.

Архимандрит Савва (Мажуко)

49. Слово на Рождество Христово (В самый час рождения Христа всякая тварь, и разумная, и неразумная, славословила Христа. Радующиеся этой святой радостью не захотят знать других радостей. О современных увеселениях на Рождество)

Слава Тебе, Господи! – Дождались мы и еще светлых дней Рождества Христова: повеселимся теперь и порадуемся! Святая Церковь нарочно для того, чтоб возвысить наше веселие в дни сии, учредила пред ними пост – некоторое стеснение, чтоб, вступая в них, мы чувствовали себя как бы исходящими на свободу. При всем том, однако ж, она никак не хочет, чтоб мы предавались услаждению только чувств и одним удовольствиям плотским. Но, исстари наименовав дни сии святками, требует, чтоб самое веселие наше во время их было свято, как святы дни. Чтоб не забылся кто веселясь, она вложила в уста нам краткую песнь во славу Христа Рождшегося, которою остепеняет плоть и возвышает дух, указывая ему достойные дней их занятия. «Христос раждается – славите» , и прочее. – Славьте же Христа, и славьте так, чтоб сим славословием усладились гортань, душа и сердце, и тем заглушился позыв ко всякому другому делу и занятию, обещающему какую-либо утеху.

Читать еще:  Клуб многодетных: Беременность, которую не ждали

Славьте Христа. – Это не то, что составляйте длинные хвалебные песни Христу. Нет. Но если помышляя или слушая о Рождестве Христа Спасителя, вы невольно из глубины души воскликните: слава Тебе, Господи, что родился Христос,– этого и довольно. Это будет тихая песнь сердца, которая пройдет, однако ж, небеса и внидет во уши Божий. Воспроизведите немного пояснее то, что совершено для нас Господом,– и вы увидите, как естественно ныне нам такое воззвание. Чтоб это было для вас легче, приравните к сему следующие случаи. Заключенному в темнице и закованному в узы царь обещал свободу. Ждет заключенник день, другой, ждет месяцы и годы. не видит исполнения, но не теряет надежды, веря цареву слову.

Наконец показались признаки, что скоро; внимание его изощряется, он слышит шум приближающихся с веселым говором; вот спадают запоры дверей и входит избавитель. Слава Тебе, Господи! – восклицает невольно узник. Пришел конец моему заключению, скоро увижу свет Божий! Другой случай. Больной, покрытый ранами и расслабленный всеми частями, переиспытал все лекарства и много переменил врачей. Терпение его истощилось, и он готов был предаться отчаянному гореванию. Говорят ему: есть еще искуснейший врач, всех вылечивает, и именно от таких болезней, как твоя; мы просили его – обещал прийти. Поверив, больной, возникает к надежде и ждет обещанного. Проходит час, другой, более, – беспокойство снова начинает точить душу. Под вечер уже кто-то подъехал. идет. отворилась дверь – и входит желанный. Слава Тебе, Господи! – вскрикивает больной. Вот и еще случай! Нависла грозная туча, и мрак покрыл лицо земли; гром потрясает основания гор, и молнии прорезывают небо из края в край: от этого все в страхе, будто настал конец мира. Когда же потом гроза проходит и небо проясняется, всякий, свободно вздыхая, говорит: слава Тебе, Господи!

Приблизьте сии случаи к себе, и увидите, что в них наша история. Грозная туча гнева Божия была над нами. Вот пришел Господь Примиритель и разогнал тучу сию. Мы были покрыты ранами грехов и страстей. Вот пришел Врач Душ и исцелил нас. Были мы в узах рабства. Вот пришел Освободитель и разрешил узы наши. Приблизьте все сие к сердцу своему и восприимите чувствами своими; и, думаю, не можете удержаться, чтоб не воскликнуть: слава Тебе, Господи, что родился Христос! Услышал сию весть отец Предтечи – Захария и воззвал: «благословен Господь Бог Израилев, яко посети и сотвори избавление людем Своим; и воздвиже рог спасения нам» , и прочее ( Лк.1, 68 ). Услышала Пречистая Дева и воспела: «величит душа моя Господа, и возрадовася дух мой о Бозе Спасе моем» ( Лук.1, 46–47 ). Услышала Елисавета и младенец во чреве ее. и возрадовались. В самый же час рождения Господня небо все подвиглось на славословие и всякая тварь – разумная и неразумная. Пастыри, волхвы и Симеон Праведный и Анна Пророчица воспели слава Богу Рождшемуся, восприяв сердцем, что рождением Своим Он «сотворил избавление людем.» . Восприимите и вы сие чувством, и возрадуется сердце ваше, и радости сей достанет вам не на эти только дни, но и на всю жизнь, такой радости, при которой не захотите искать других радостей, и если сами придут, будете встречать их и останавливаться на них мимоходом, как на деле придаточном и случайном, если не излишнем.

Не усиливаюсь словом моим привить к вам такую радость, это недоступно ни для какого слова. Дело, совершенное Господом Рождшимся, касается каждого из нас. Вступающие в общение с Ним приемлют от Него свободу, врачевство, мир, обладают ими и вкушают сладость их. Тем, кои испытывают их в себе, незачем говорить: радуйтесь. ибо они не могут не радоваться, а тем, кои не испытывают, что и говорить, радуйтесь; ибо они не могут радоваться. Связанный по рукам и ногам, сколько ни говори ему: радуйся избавлению, – не возрадуется; покрытому ранами грехов откуда придет радость уврачевания? Как воздохнет свободно устрашаемый грозою гнева Божия? Таковым можно только сказать: пойдите вы к Младенцу повитому, лежащему в яслях, и ищите у Него избавления от всех обдержащих (удручающих) вас зол, ибо это Спас мира Христос.

Желал бы я видеть всех вас радующимися сею именно святою радостию и не хотящими знать других радостей. Но не все сущие от Израиля суть Израиль. Начнутся у вас увеселения пустые – буйные, разжигающие похоти: глазерство, кружение, оборотничество. Любящим сие сколько ни говори: укротитесь,– они затыкают уши свои и не внемлют, и всегда доведут светлые праздники до того, что заставят милостивого Господа отвратить очи Свои от нас и сказать: мерзость Мне все эти празднества ваши. И на деле так есть, что многие из наших увеселений общественных суть воистину мерзость языческая, то есть одни прямо перенесены из языческого мира, а другие, хотя и позже произошли, пропитаны духом язычества. И как будто нарочно они изобретаются в большом количестве в дни Рождества и Пасхи. Увлекаясь ими, мы даем князю мира – мучителю своему, противнику Божию повод говорить к Богу: что сделал Ты мне Рождеством Своим и Воскресением. все ко мне идут! Но, братие, чаще да проносятся в глубине сердца вашего слова 50-го псалма, что оправдится Господь во словесех Своих и победит, внегда судити Ему.

Нас увлекает просвещенная Европа! Да, там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие. И оттуда уже перешли они к нам и переходят. Дохнувши этим чадом адским, мы кружимся, как помешенные, сами себя не помня. Но братие, припомним 12-й год. Зачем это приходили французы. – Бог послал их истребить то зло, которое мы у них переняли дотоле. Тогда покаялась Россия, и Бог помиловал ее. Но вот, кажется, начал забываться тот урок. Если опомнимся, конечно, ничего не будет, а если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь учителей наших, чтоб привели нас в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон Правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему. Это не пустые слова, но дело, голосом Церкви утверждаемое, как ныне же услышите вы в молитве на молебне. Ведайте, что Бог поругаем не бывает и, ведая сие, веселитесь и радуйтесь во дни сии со страхом. Освятите светлый праздник святыми делами, занятиями и увеселениями, чтоб все, смотря на нас, сказали: у них святки, а не буйные какие-нибудь игрища не знающих Бога – нечестивцев и развратников. Аминь.

Вестник Рождества № 10. Созерцание Незримого

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 599 560
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 564 269

Свет невечерний. Созерцания и умозрения

Книга выдающегося русского мыслителя и богослова Сергея Булгакова (1871—1944) — самая значительная его философская работа, представляющая собой, по словам автора, род духовной автобиографии или исповеди. «Как возможна религия», «вера и чувство», «религия и мораль», «природа мифа», «мировая душа», «природа зла», «пол в человеке», «грехопадение», «спасение падшего человека», «власть и теократия», «общественность и церковность», «конец истории» — таковы лишь некоторые из многочисленных вопросов, которые С. Булгаков рассматривает в своей книге, давно ставшей библиографической редкостью.

Читать еще:  Нашли потерявшегося ребенка: что делать и чего не делать?

отца моего, г. Ливен протоиерея, о. Николая Васильевича Булгакова и матери моей Александры Косминичны урожд. Азбукиной

С ЧУВСТВОМ ДУХОВНОЙ ВЕРНОСТИ

В этом «собранье пестрых глав» [1] мне хотелось выявить в философствовании или воплотить в умозрении религиозные созерцания, связанные с жизнью в Православии. Такая задача хотя и подавляет непомерностью, но и овладевает душой с неотступностью. И подобный замысел не ограничивается литературой, им предполагается и творческий акт духовной жизни: книга, но уже и не книга, не только книга! Лишь краем души касаемся мы жизни Церкви, отягченные грехом, затемненные «психологизмом», но даже и из таких касаний почерпаем силу, которая живит и оплодотворяет творчество. В свете религиозного опыта, как ни скудна его мера, зрится и оценивается «мир сей» с его тревогами и вопрошаниями.

Путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке.

Ты, Свет Невечерний, Нас осияй!

(А. С. Хомяков. Вечерняя песня [2])

Скудно взыскуется и слабо брезжит в душе этот свет через темное облако греха и смятенности, труден путь чрез современность к Православию и обратно. Однако от всякой ли можно освободиться трудности и должно освобождаться? Сколь ни страстно жажду я великой простоты, белого ее луча, но отрицаюсь столь же лживого, самообманного упрощения, этого бегства от духовной судьбы, от своего исторического креста. И лишь как искатель религиозного единства жизни, взыскуемого, но не обретенного, выступаю я в этой книге. Пусть духовное существо современности изъязвлено проблемами и источено сомнениями, но и в ее сердце не оскудевает вера, светит надежда. И мнится, что в мучительной сложности этой таится своя религиозная возможность, дана особая задача, свойственная историческому возрасту, и вся наша проблематика с ее предчувствиями и предвестиями есть тень, отбрасываемая Грядущим [3]. Осознать себя со своей исторической плотью в Православии и чрез Православие, постигнуть его вековечную истину чрез призму современности, а эту последнюю увидать в его свете — такова жгучая, неустранимая потребность, которая ощутилась явно с 19 века, и чем дальше, тем становится острее [4].

Руководящие идеи этого философствования объединяются не в «системе», но в некоторой сизигии [5], органической сочлененности, симфони ческой связанности. От такого философско–художественного замысла требуется, с одной стороны, верность и точность саморефлексии в характеристике религиозного опыта, при выявлении «мифа», а с другой — нахождение соответственной формы, достаточно гибкой и емкой для его раскрытия. Но и при наличии этих условий остаются нелегко уловимы внутренние ритмы мысли, ее мелодический рисунок и контрапункт, характер отдельных частей композиции: философское искусство принадлежит к числу наименее доступных. Это приходится сказать даже о Платоне, явившем недосягаемые образцы философской поэзии в своих диалогах, где не столько доказуется истина, сколько показуется ее рождение. Конечно, такое искусство не есть лишь неотъемлемая принадлежность одной философской музы Платона, оно вообще связано с определенным стилем философствования. Такого стиля инстинктивно и сознательно ищет и русская религиозная философия, и для нее это искание диктуется не притязательностью, но внутреннею необходимостью, своего рода музыкальным императивом.

В связи с общим замыслом чисто исследовательская часть в изложении сведена к минимуму: автор сознательно отказывается от стремления к исчерпывающей полноте библиографического и ученого аппарата. Внимание читателя привлекается лишь к таким страницам истории мысли, которые имеют прямое значение для более отчетливого выявления собственных идей автора (хотя, конечно, при этом и прилагается забота, чтобы при эпизодическом изложении не было существенных пробелов). В интересах четкости и стройности изложения в книге введено два шрифта, причем историко–литературные экскурсы и сопоставления напечатаны более мелко и могут быть даже опускаемы при чтении без разрыва целостной ткани мысли.

Книга эта писалась медленно и с большими перерывами (в течение 1911—1916 годов), а заканчивалась она уже под громы мировой войны. Для гуманистического мировоззрения, победно утвердившегося в «новое время», война эта поистине явилась духовной катастрофой, неожиданной и опустошительной. Она разбила обветшавшие скрижали и опрокинула общечтимые идолы. Напротив, в религиозном мироощущении катастрофа эта внутренне предугадывалась, как надвигающаяся вместе с созреванием исторической жатвы. Во всяком случае, последние события нас не заставили ни в чем существенном пересмотреть или изменить основные линии мировоззрения, верований, устремлений, отразившихся в этой книге, они даже придали им еще большую определенность и трагический пафос. Грандиозность происходящего не вмешается в непосредственное сознание участников, а катастрофическому чувству жизни упрямо (и по–своему даже правомерно) противится обыденное, «дневное» сознание с его привязанностью к «месту» [6]. Лишь насколько нам удается в религиозном созерцании подняться выше своей эмпирической ограниченности и слабости, мы ощущаем наступление великих канунов, приближение исторических свершений. «Когда ветви смоковницы становятся мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето» (Мф. 24:32). Историческое время оплотнилось, и темп событий становится все стремительнее. Не по внешним знамениям, но по звездам, восходящим на небе духовном, внутренним зрением нужно ориентироваться в этой сгущающейся тьме, прорезаемой зловещими молниями. И если может показаться иным, что неуместно во время всеобщего землетрясения такими «отвлсченностями», то нам, наоборот, представляется обострение предельных вопросов религиозного сознания как бы духовной мобилизацией для войны в высшей, духовной области, где подготовляются, а в значительной мере и предрешаются внешние события. В частности, давно уже назревало и то столкновение германства с православно–русским миром, которое внешне проявилось ныне, не теперь только началась война духовная. С германского запада к нам давно тянет суховей, принося иссушающий песок, затягивая пепельной пеленою русскую душу, повреждая ее нормальный рост. Эта тяга, став ощутительной с тех пор, как Петр прорубил свое окно в Германию [7], к началу этого века сделалась угрожающей. И, конечно, существеннее было здесь не внешнее «засилие» Германии, но духовное ее влияние, для которого определяющим стало своеобразное преломление христианства через призму германского духа. Это — арианское монофизитство [8], все утончающееся и принимающее разные формы: «имманентизма» [9] и «монизма» — от протестантства до социалистического человекобожия [10]. И для сознательного противления нужно прежде всего познать и понять угрожающую стихию, столь многоликую и творчески могучую. Лютер, Бауэр, А. Ричль, Гарнак, Эккегарт, Я. Беме, Р. Штейнер; Кант с эпигонами [11], Фихте, Гегель, Гартман; Геккель, Фейербах, К. Маркс, Чемберлен — все эти столь далеко расходящиеся между собою струи германства в «имманентизме», однако, имеют общую религиозную основу. Столь слабо ощущается в нем расстояние между Творцом и творением, что он роковым образом приближается к миро–и человекобожию разных оттенков и проявлений. Но все это в то же время есть не что иное, как многоликое хлыстовство [12] западного типа, религиозно–соотносительное, а до известной степени и эквивалентное в тоносе [13] своем нашему русскому хлыстовству. Последнее же представляет собой всегда подстерегающий соблазн православия и в этом смысле как бы нормальный от него уклон в сторону мистического человекобожия, «христовства», т. е. тоже монофизитства. Если западное, германское хлыстовство зарождается и культивируется в дневном сознании и потому вообще страждет интеллектуализмом, то русское хлыстовство гнездится в ночном подсознании, его стихия враждебна рассудочности, — чужда интеллектуализма: в нем открывается глубина хаоса, первобездна, издревле ведомая Востоку. И таинственно перекликаются столь несходные и, однако, религиозно созвучные голоса: тезис и антитезис хлыстовства.

Цитата из Посвящения к «Евгению Онегину» А. С. Пушкина.

ЗА ВЕРУ, СЕМЬЮ И ОТЕЧЕСТВО

Медицинские беседы св. митр. Серафима (Чичагова) Том I, Том II

Когда мне подарили книгу «Иисус глазами простой веры», я отложил знакомство с новым автором до вечера, а когда открыл маленький томик, прочитал два абзаца, и вдруг – закрыл книжку в тревоге и испуге. Для меня было несомненно, что так мог писать только святой человек. Чтобы измерять Евангелием свою жизнь и через Евангелие научиться созерцанию Христа, и нужны такие люди, как отец Лев (Жилле).

Читать еще:  «Господа министры! Наши учителя получают по 90 рублей за урок»

« Господин! нам хочется видеть Иисуса , – сказали некие греки апостолу Филиппу. С этой же молитвой обращаюсь я ко Святому Духу. Царю Небесный, Утешителю, дай мне увидеть Иисуса»[1].

Архимандрит Савва (Мажуко)

Человек, написавший эти строки, был православным священником. Его звали отец Лев (Жилле). Он прожил долгую и интересную жизнь. Подумайте только: родился в 1893-м, умер в 1980-м – почти ровесник века. Его родиной была Франция, но с юности он влюбился в Россию и выучил русский язык для того, чтобы читать своих любимых писателей и философов в подлиннике.

Духовный путь отца Льва не был простым. Он начался в бенедиктинском аббатстве, куда молодой Луи Жилле поступил послушником. Потом была учеба в Риме, где он познакомился с униатами, перебрался во Львов и был рукоположен митрополитом Андреем (Шептицким). И, наконец, встреча с русским православием во Франции, когда отец Лев перешел под омофор митрополита Евлогия (Георгиевского) и впервые участвовал в литургии в сослужении отца Сергия Булгакова.

Жизнь отца Льва изумляла и вдохновляла его друзей. Это был бессребреник, вечно скитавшийся по чужим углам и подвалам, всё имущество которого помещалось в маленьком чемоданчике. Ему и не надо было ничего, кроме Христа, и когда открываешь его книги, тебя наповал сражает очевидная и бесспорная святость и цельность этого удивительного человека.

Когда мне подарили книгу отца Льва «Иисус глазами простой веры», я, по привычке, отложил знакомство с новым автором до вечера и, вернувшись домой после целого дня встреч и впечатлений, взялся перебирать подарки, открыл маленький томик, прочитал два абзаца, и вдруг – закрыл книжку в тревоге и испуге. Для меня было несомненно, что так мог писать только святой человек. И это меня напугало. Потому что такое чтение меняет людей, и, видимо, я не очень-то торопился меняться.

Отец Лев хочет думать и писать только о Христе.

Но до чего же это дерзко и странно – молиться о том, чтобы видеть Иисуса!

Для русской православной культуры это нечто неслыханное, и обязательно найдутся товарищи, которые укажут на сомнительное происхождение автора, на «плевелы католического влияния и униатское коварство». Не стану пускаться в спор, потому что все аргументы будут бесполезны, кроме одного – начать читать книгу отца Льва.

– Зачем ее читать, если она пугает и по прочтении ты уже никогда не останешься прежним?

– Затем, чтобы научиться созерцанию Христа!

В реестре православных добродетелей на первом месте стоит смирение, и это очень правильная интуиция. Но даже самые верные идеи человек способен довести до абсурда. Мне вспоминается история, прочитанная в юности. Там описывался стихийный богословский диспут, который неожиданно вспыхнул в душном вагоне поезда, с большим трудом увозившего людей подальше от Гражданской войны. Публика собралась разношерстная, были и испуганные дворяне, и гимназисты, и рабочие, но самым громким оратором оказался пьяненький гражданин, начитавшийся антирелигиозных листовок. Он нападал на Церковь и веру, умело задевал попов и закончил предсказуемо:

– Подумаешь – Бог! А кто Его видел, а? Кто Бога видел?

Граждане засуетились, пытаясь припомнить прочный аргумент. Но в полной тишине расслышали только тоненький голосок маленькой старушки:

– Рылом не вышел Бога видеть!

И отчаянный спор потонул в раскатах дружного смеха.

Такие истории надо бы вспоминать по другому поводу и, может быть, даже использовать в дискуссиях. Но мне вспомнился этот эпизод, потому что кроме остроумия в этой реплике есть еще и твердая вера в собственное недостоинство, особый взгляд на мир: «где Бог – а где мы». Это своего рода «пережатое смирение», добродетель, убившая самоё себя, так что человек привыкает умышленно закрывать себя от Бога, прятаться от Него и Его даров, торопливо и испуганно закрывать книгу, которая рассказывает, как научиться смотреть на Господа и жить в Его присутствии.

Отец Лев относится к созерцанию Христа как к духовному упражнению, которое требует постоянства и ученического усилия. Он так и пишет: «Я учусь смотреть на Него в той же мере, как учусь существовать под Его взглядом»[2].

Для того чтобы стать на путь созерцания Христа, необходимо, во-первых, отказаться от того невротического испуга, который мы принимаем за смирение. Говорить о себе, что ты «рылом не вышел Бога видеть» – не только глупо, но и кощунственно. Каждый из нас – любимое дитя Божие, и даже больше – самое любимое дитя Божие. Это евангельский парадокс, который мы никогда не сможем разрешить, ведь по-человечески так не бывает, чтобы каждый был самым любимым или каждый был самым грешным. Однако так оно и есть, и это надо просто принять.

Хотя не очень-то и просто. Ведь «пережатое смирение» порой принимает формы антиевангельские и антихристианские. Для многих из православных христиан бывает настоящим открытием мысль о том, что Бог каждого из нас любит.

– Как? И меня? Да вы что? Вы не представляете, какой я человек! Как Бог может меня любить? Это вы что-то путаете!

Среди ваших церковных знакомых есть такие люди? Наверняка найдутся. Поэтому так важно идти за Евангелием, по этой святой книге сверять все шаги духовной жизни. А чтобы измерять Евангелием свою жизнь и через Евангелие научиться созерцанию Христа, и нужны такие люди, как отец Лев (Жилле). Его книга настраивает к правильной работе с Евангелием, показывает, как сделать первый шаг в созерцании Христа. Уточню: мы не претендуем на мистические переживания и откровения свыше, наша задача довольно проста: научиться смотреть на Христа и жить под Его взглядом. Этому навыку отец Лев обучается и обучает через вдумчивое и молитвенное чтение Священного Писания.

Как он это делает? Слушайте:

«Родословие Иисуса Христа – так начинается Евангелие. Этот длинный список иудейских имен, что означает он? Для евреев – необходимость подчеркнуть происхождение Мессии от Давида. Но есть и другой смысл: в этом родословии упомянуты убийцы, прелюбодеи, кровосмесители. Если Иисус рождается в моей душе, Он рождается там среди накопленных мною грехов и вопреки им. Через них Он пролагает Свой путь, преодолевая их один за другим. Его родословие – во мне. Этот путь, Им продолженный, озарен Его милосердием, Его снисхождением и силой Его»[3].

Вчитайтесь внимательно. Это пишет человек глубокого подлинного смирения, сознающий грехи свои и ошибки. Но как он читает Писание? Не как начетчик, которому надо быстренько «вычитать правило», и не как текстолог, увлеченный игрой смыслов и аллюзий, и не как статистик, собирающий информацию. Его способ чтения – в молитве и смирении. Но самое главное, чему можно у него поучиться: отец Лев читает библейский отрывок как свою биографию, точнее, я должен мыслить так:

Евангелие есть биография моя и Христа – одна на двоих.

Что может быть более скучным, чем эта первая страница Матфея с бесконечным перечислением чужих имен? Такие списки могут надолго отпугнуть от чтения Писания. Но человек глубокого навыка к созерцанию видит, как этот текст проходит через него, касается лично его , меняет его душу. Такой способ чтения Писания требует многолетнего упражнения, и у нас есть множество свидетельств того, как этот навык работал, скажем, у блаженного Августина, праведного Иоанна Кронштадтского, преподобного Силуана и его ученика святого Софрония – и вы можете сами вписать сюда имена любимых авторов. Однако лично меня тронуло и покорило свидетельство отца Льва (Жилле), и, скорее всего, нас таких немало.

Нельзя прятаться от такого сокровища! Глупо прикрывать свою лень и детский испуг ложно понятым смирением! Иначе столько прекрасных вещей пройдет мимо нас только лишь потому, что мы созерцанию красоты предпочли уютную слепоту невежества.

[1] Монах Восточной Церкви. Иисус глазами простой веры. М.: «Никея», 2019, с. 12.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector