1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

В начале было слово (еврей ли Шостакович?). О шостаковическом цикле «из еврейской народной поэзии» иеврейских песнях Тринадцатая симфония «Бабий Яр»

В начале было слово (еврей ли Шостакович?). О шостаковическом цикле «из еврейской народной поэзии» иеврейских песнях Тринадцатая симфония «Бабий Яр»

Среди русской интеллигенции всегда было много людей, начисто лишенных комплекса антисемитизма: В.Стасов, В.Соловьев, Н.Римский-Корсаков, А.Глазунов (которого называли «отцом иудеев» за то, что помогал eвреям устроиться на жительство в Москве и на учебу в Московской консерватории), М. Горький, Е. Евтушенко с его знаменитым: «Для антисемитов я евpей». Список, конечно, можно продолжить. Одним из первых в этом ряду стоит Дмитрий Шостакович.

«Я проверяю людей по отношению к еврeям» — цитата из книги воспоминаний великого русского композитора, записанной музыковедом Соломоном Волковым и вышедшей в Нью-Йорке в 1979 году. В этой книге Дмитрий Дмитриевич пишет:

Для меня eвpеи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность…

Понятно, что такая книга не могла выйти в то время на территории Советского Союза. Не могла хотя бы потому, что в ней автор знаменитой Седьмой симфонии (Ленинградской) пишет об антисемитизме советского руководства, а также подчеркивает, что многие его сочинения отражают влияние евpeйской музыки.

Как такое могло случиться? Невероятно и непостижимо. Почему человек, в котором нет ни капли eврeйской крови, становится юдофилом, глубоко переживает за нелегкую судьбу потомков Авраама? Почему eвpeйская тема звучит так ярко и пронзительно и в его творчестве, и в его жизни? Почти все биографы Шостаковича в той или иной степени пытаются ответить на этот вопрос. Одни делают упор на воспитание, другие указывают на менталитет композитора, близкий еврейскому, третьи говорят о схожести судьбы подвергавшихся преследованиям eвреев (дело врачей, обвинения в космополитизме) и самого Дмитрия Дмитриевича, которого обвиняли в «формализме и буржуазной деградации». Впрочем, есть еще одна причина. Шостакович вставал на защиту евpеев еще и потому, что считал их, особенно после Катастрофы, самой беззащитной, самой дискриминируемой частью общества.

Вероятно, все эти факторы переплетаются и дополняют друг друга. Попробуем разобраться подробнее.

Действительно, как правило, отношение к еврeям формируется в детстве. Ребенок, еще не понимая до конца сути слов и поступков взрослых, на удивление точно и глубоко перенимает их привычки, эмоциональные отношения, те или иные предпочтения. Дима Шостакович рос в интеллигентной петербургской семье, где антисемитизм считался чем-то неприличным и мерзким. Как писал сам Шостакович,

в нашей семье считали антисемитизм пережитком варварства. У нас антисемитов презирали, им не подавали руки. Человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом.

Это понимание антисемитизма, как чего-то грязного, отвратительного, непорядочного, Дмитрий Дмитриевич пронес через всю жизнь. Великий композитор рвал отношения с самыми близкими друзьями при малейшем проявлении грязного предрассудка.

Среди друзей Дмитрия Дмитриевича было много eвpеев, и он приходил к ним на помощь, подчас с риском для жизни.

Когда 13 января 1948 года по личному приказу Сталина был зверски убит чекистами Соломон Михоэлс, Дмитрий Дмитриевич навестил дочку великого евpeйского артиста Тали и выразил ей свое соболезнование. Вскоре арестовали зятя Михоэлса, молодого талантливого композитора Моисея Вайнберга. Шостакович позвонил Берии и сказал, что он готов поручиться, что никакой Вайнберг не американский шпион, а «нормальный советский гражданин». Более того, Дмитрий Дмитриевич сказал главному сталинскому инквизитору слова, которые могли стоить ему жизни:

Я знаю, у вас там бьют. У Вайнберга слабое здоровье. Он не выдержит.

Видимо, в то время слово автора Ленинградской симфонии имело определенный вес — Берия передал их разговор Сталину, и тот смилостивился: Моисея Вайнберга не только выпустили на свободу, но и дали квартиру. Причем квартиру (скорее всего, тоже по указанию Сталина), окна которой выходили на Бутырскую тюрьму. Таким образом вождь народов напоминал Вайнбергу, что до тюрьмы ему всего один шаг.

Вызовом антисемитизму можно, конечно, считать и создание композитором в самый разгар борьбы с космополитами в 1948 году сборника народных песен «Из eврeйской народной поэзии». Тексты песен Дмитрий Дмитриевич (сборник текстов составлен И. Добрушиным и А. Юдицким) случайно обнаружил в небольшом букинистическом магазинчике. Правда, исполнить эти песни в концерте в то время не представлялось возможным. Тут уместно сказать несколько слов о том, как воспринимал гениальный композитор eвpeйскую народную музыку. «На меня, — говорит Шостакович в той же книге воспоминаний, — еврейская народная музыка повлияла сильнее всего. Я не устаю ею восторгаться. Она так многогранна. Она может казаться радостной, а на самом деле быть глубоко трагичной». Этот шолом-алейхемовский смех сквозь слезы, этот философско-саркастический, эмоционально окрашенный взгляд на жизнь характерен и для некоторых других произведений Шостаковича, написанных на eврейские мелодии.

Впервые евpейская тема в музыке композитора прозвучала в Трио №2 для фортепиано, скрипки и виолончели (1944). Трио было посвящено памяти И. Соллертинского, с которым Шостакович дружил.

В трио сначала у скрипки, а потом у виолончели проходит тема, в еврeйском характере которой нельзя ошибиться. Возможно, примером для Дмитрия Дмитриевича в выборе мелодии и в том, как она была преподнесена, стало увлечение творчеством Густава Малера. Для музыки австрийского композитора eвpейского происхождения характерна та самая евpeйская раздвоенность, в которой радость легко переходит в горе, лирика — в гротеск, так называемый бодрый патриотизм — в сарказм и пародию, веселый танец — в чудовищный танец смерти.

Позже eврeйская тема прозвучит во многих произведениях Шостаковича: в Квартете №4, в Первом скрипичном концерте, в квартете №8 (этот квартет Дмитрий Дмитриевич называл своим автопортретом), во Втором концерте для виолончели с оркестром, где в финале звучат известные «Бублички», в некоторых других произведениях. Но особенно ярко и полно эта тема раскрылось в Тринадцатой симфонии, первая часть которой написана на текст поэмы Е. Евтушенко «Бабий Яр». Сегодня можно сказать со всей определенностью, что 13-я симфония — один из самых значительных и великих памятников 6 миллионам безвинно погибших eвpeев.

Прошло более сорока лет со дня смерти Шостаковича. Дерева, посвященного его памяти, нет на аллее Праведников народов мира, но память о великом русском композиторе навсегда останется в наших сердцах — как память о великом друге еврейского народа. Закончить хочу словами Дмитрия Дмитриевича:

Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма. Мы должны постоянно напоминать о ней, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь.

Шостакович и евреи

Среди русской интеллигенции всегда было много людей, начисто лишенных комплекса антисемитизма: В.Стасов, В.Соловьев, Н.Римский-Корсаков, А.Глазунов (которого называли «отцом иудеев» за то, что помогал eвреям устроиться на жительство в Москве и на учебу в Московской консерватории), М. Горький, Е. Евтушенко с его знаменитым: «Для антисемитов я евpей». Список, конечно, можно продолжить. Одним из первых в этом ряду стоит Дмитрий Шостакович.

«Я проверяю людей по отношению к еврeям» — цитата из кни ги воспоминаний великого русского композитора, записанной музыковедом Соломоном Волковым и вышедшей в Нью-Йорке в 1979 году. В этой книге Дмитрий Дмитриевич пишет: «Для меня eвpеи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность…»

Понятно, что такая книга не могла выйти в то время на территории Советского Союза. Не могла хотя бы потому, что в ней автор знаменитой Седьмой симфонии (Ленинградской) пишет об антисемитизме советского руководства, а также подчеркивает, что многие его сочинения отражают влияние евpeйской музыки. Как такое могло случиться? Невероятно и непостижимо. Почему человек, в котором нет ни капли eврeйской крови, становится юдофилом, глубоко переживает за нелегкую судьбу потомков Авраама?

Почему eвpeйская тема звучит так ярко и пронзительно и в его творчестве, и в его жизни? Почти все биографы Шостаковича в той или иной степени пытаются ответить на этот вопрос. Одни делают упор на воспитание, другие указывают на менталитет композитора, близкий еврейскому, третьи говорят о схожести судьбы подвергавшихся преследованиям eвреев (дело врачей, обвинения в космополитизме) и самого Дмитрия Дмитриевича, которого обвиняли в «формализме и буржуазной деградации». Впрочем, есть еще одна причина. Шостакович вставал на защиту евpеев еще и потому, что считал их, особенно после Катастрофы, самой беззащитной, самой дискриминируемой частью общества. Вероятно, все эти факторы переплетаются и дополняют друг друга. Попробуем разобраться подробнее.

Действительно, как правило, отношение к еврeям формируется в детстве. Ребенок, еще не понимая до конца сути слов и поступков взрослых, на удивление точно и глубоко перенимает их привычки, эмоциональные отношения, те или иные предпочтения. Дима Шостакович рос в интеллигентной петербургской семье, где антисемитизм считался чем-то неприличным и мерзким. Как писал сам Шостакович,

«в нашей семье считали антисемитизм пережитком варварства. У нас антисемитов презирали, им не подавали руки. Человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом.»

Это понимание антисемитизма, как чего-то грязного, отвратительного, непорядочного, Дмитрий Дмитриевич пронес через всю жизнь. Великий композитор рвал отношения с самыми близкими друзьями при малейшем проявлении грязного предрассудка.

Среди друзей Дмитрия Дмитриевича было много eвpеев, и он приходил к ним на помощь, подчас с риском для жизни.

Когда 13 января 1948 года по личному приказу Сталина был зверски убит чекистами Соломон Михоэлс, Дмитрий Дмитриевич навестил дочку великого евpeйского артиста Тали и выразил ей свое соболезнование. Вскоре арестовали зятя Михоэлса, молодого талантливого композитора Моисея Вайнберга. Шостакович позвонил Берии и сказал, что он готов поручиться, что никакой Вайнберг не американский шпион, а «нормальный советский гражданин». Более того, Дмитрий Дмитриевич сказал главному сталинскому инквизитору слова, которые могли стоить ему жизни: «Я знаю, у вас там бьют. У Вайнберга слабое здоровье. Он не выдержит.»

Видимо, в то время слово автора Ленинградской симфонии имело определенный вес — Берия передал их разговор Сталину, и тот смилостивился: Моисея Вайнберга не только выпустили на свободу, но и дали квартиру. Причем квартиру (скорее всего, тоже по указанию Сталина), окна которой выходили на Бутырскую тюрьму. Таким образом вождь народов напоминал Вайнбергу, что до тюрьмы ему всего один шаг.

Вызовом антисемитизму можно, конечно, считать и создание композитором в самый разгар борьбы с космополитами в 1948 году сборника народных песен «Из eврeйской народной поэзии». Тексты песен Дмитрий Дмитриевич (сборник текстов составлен И. Добрушиным и А. Юдицким) случайно обнаружил в небольшом букинистическом магазинчике. Правда, исполнить эти песни в концерте в то время не представлялось возможным. Тут уместно сказать несколько слов о том, как воспринимал гениальный композитор eвpeйскую народную музыку. «На меня, — говорит Шостакович в той же книге воспоминаний, — еврейская народная музыка повлияла сильнее всего. Я не устаю ею восторгаться. Она так многогранна. Она может казаться радостной, а на самом деле быть глубоко трагичной». Этот шолом-алейхемовский смех сквозь слезы, этот философско-саркастический, эмоционально окрашенный взгляд на жизнь характерен и для некоторых других произведений Шостаковича, написанных на eврейские мелодии.

Читать еще:  Женское одиночество: как из него выбраться

Впервые евpейская тема в музыке композитора прозвучала в Трио №2 для фортепиано, скрипки и виолончели (1944). Трио было посвящено памяти И. Соллертинского, с которым Шостакович дружил.

Позже eврeйская тема прозвучит во многих произведениях Шостаковича: в Квартете №4, в Первом скрипичном концерте, в квартете №8 (этот квартет Дмитрий Дмитриевич называл своим автопортретом), во Втором концерте для виолончели с оркестром, где в финале звучат известные «Бублички», в некоторых других произведениях. Но особенно ярко и полно эта тема раскрылось в Тринадцатой симфонии, первая часть которой написана на текст поэмы Е. Евтушенко «Бабий Яр». Сегодня можно сказать со всей определенностью, что 13-я симфония — один из самых значительных и великих памятников 6 миллионам безвинно погибших eвpeев.

Закончить хочу словами Дмитрия Дмитриевича: «Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма. Мы должны постоянно напоминать о ней, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь.»

Дмитрий Шостакович и его еврейство

Среди русской интеллигенции всегда было много людей, начисто лишенных комплекса антисемитизма: В.Стасов, В.Соловьев, Н.Римский-Корсаков, А.Глазунов (которого называли «отцом иудеев» за то, что помогал eвреям устроиться на жительство в Москве и на учебу в Московской консерватории), М. Горький, Е. Евтушенко с его знаменитым: «Для антисемитов я евpей». Список, конечно, можно продолжить. Одним из первых в этом ряду стоит Дмитрий Шостакович.

«Я проверяю людей по отношению к еврeям» — цитата из книги воспоминаний великого русского композитора, записанной музыковедом Соломоном Волковым и вышедшей в Нью-Йорке в 1979 году. В этой книге Дмитрий Дмитриевич пишет:

Для меня eвpеи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность…

Понятно, что такая книга не могла выйти в то время на территории Советского Союза. Не могла хотя бы потому, что в ней автор знаменитой Седьмой симфонии (Ленинградской) пишет об антисемитизме советского руководства, а также подчеркивает, что многие его сочинения отражают влияние евpeйской музыки.

Как такое могло случиться? Невероятно и непостижимо. Почему человек, в котором нет ни капли eврeйской крови, становится юдофилом, глубоко переживает за нелегкую судьбу потомков Авраама? Почему eвpeйская тема звучит так ярко и пронзительно и в его творчестве, и в его жизни? Почти все биографы Шостаковича в той или иной степени пытаются ответить на этот вопрос. Одни делают упор на воспитание, другие указывают на менталитет композитора, близкий еврейскому, третьи говорят о схожести судьбы подвергавшихся преследованиям eвреев (дело врачей, обвинения в космополитизме) и самого Дмитрия Дмитриевича, которого обвиняли в «формализме и буржуазной деградации». Впрочем, есть еще одна причина. Шостакович вставал на защиту евpеев еще и потому, что считал их, особенно после Катастрофы, самой беззащитной, самой дискриминируемой частью общества.

Вероятно, все эти факторы переплетаются и дополняют друг друга. Попробуем разобраться подробнее.

Действительно, как правило, отношение к еврeям формируется в детстве. Ребенок, еще не понимая до конца сути слов и поступков взрослых, на удивление точно и глубоко перенимает их привычки, эмоциональные отношения, те или иные предпочтения. Дима Шостакович рос в интеллигентной петербургской семье, где антисемитизм считался чем-то неприличным и мерзким. Как писал сам Шостакович,

в нашей семье считали антисемитизм пережитком варварства. У нас антисемитов презирали, им не подавали руки. Человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом.

Это понимание антисемитизма, как чего-то грязного, отвратительного, непорядочного, Дмитрий Дмитриевич пронес через всю жизнь. Великий композитор рвал отношения с самыми близкими друзьями при малейшем проявлении грязного предрассудка.

Среди друзей Дмитрия Дмитриевича было много eвpеев, и он приходил к ним на помощь, подчас с риском для жизни.

Когда 13 января 1948 года по личному приказу Сталина был зверски убит чекистами Соломон Михоэлс, Дмитрий Дмитриевич навестил дочку великого евpeйского артиста Тали и выразил ей свое соболезнование. Вскоре арестовали зятя Михоэлса, молодого талантливого композитора Моисея Вайнберга. Шостакович позвонил Берии и сказал, что он готов поручиться, что никакой Вайнберг не американский шпион, а «нормальный советский гражданин». Более того, Дмитрий Дмитриевич сказал главному сталинскому инквизитору слова, которые могли стоить ему жизни:

Я знаю, у вас там бьют. У Вайнберга слабое здоровье. Он не выдержит.

Видимо, в то время слово автора Ленинградской симфонии имело определенный вес — Берия передал их разговор Сталину, и тот смилостивился: Моисея Вайнберга не только выпустили на свободу, но и дали квартиру. Причем квартиру (скорее всего, тоже по указанию Сталина), окна которой выходили на Бутырскую тюрьму. Таким образом вождь народов напоминал Вайнбергу, что до тюрьмы ему всего один шаг.

Вызовом антисемитизму можно, конечно, считать и создание композитором в самый разгар борьбы с космополитами в 1948 году сборника народных песен «Из eврeйской народной поэзии». Тексты песен Дмитрий Дмитриевич (сборник текстов составлен И. Добрушиным и А. Юдицким) случайно обнаружил в небольшом букинистическом магазинчике. Правда, исполнить эти песни в концерте в то время не представлялось возможным. Тут уместно сказать несколько слов о том, как воспринимал гениальный композитор eвpeйскую народную музыку. «На меня, — говорит Шостакович в той же книге воспоминаний, — еврейская народная музыка повлияла сильнее всего. Я не устаю ею восторгаться. Она так многогранна. Она может казаться радостной, а на самом деле быть глубоко трагичной». Этот шолом-алейхемовский смех сквозь слезы, этот философско-саркастический, эмоционально окрашенный взгляд на жизнь характерен и для некоторых других произведений Шостаковича, написанных на eврейские мелодии.

Впервые евpейская тема в музыке композитора прозвучала в Трио №2 для фортепиано, скрипки и виолончели (1944). Трио было посвящено памяти И. Соллертинского, с которым Шостакович дружил.

В трио сначала у скрипки, а потом у виолончели проходит тема, в еврeйском характере которой нельзя ошибиться. Возможно, примером для Дмитрия Дмитриевича в выборе мелодии и в том, как она была преподнесена, стало увлечение творчеством Густава Малера. Для музыки австрийского композитора eвpейского происхождения характерна та самая евpeйская раздвоенность, в которой радость легко переходит в горе, лирика — в гротеск, так называемый бодрый патриотизм — в сарказм и пародию, веселый танец — в чудовищный танец смерти.

Позже eврeйская тема прозвучит во многих произведениях Шостаковича: в Квартете №4, в Первом скрипичном концерте, в квартете №8 (этот квартет Дмитрий Дмитриевич называл своим автопортретом), во Втором концерте для виолончели с оркестром, где в финале звучат известные «Бублички», в некоторых других произведениях. Но особенно ярко и полно эта тема раскрылось в Тринадцатой симфонии, первая часть которой написана на текст поэмы Е. Евтушенко «Бабий Яр». Сегодня можно сказать со всей определенностью, что 13-я симфония — один из самых значительных и великих памятников 6 миллионам безвинно погибших eвpeев.

Прошло более сорока лет со дня смерти Шостаковича. Дерева, посвященного его памяти, нет на аллее Праведников народов мира, но память о великом русском композиторе навсегда останется в наших сердцах — как память о великом друге еврейского народа. Закончить хочу словами Дмитрия Дмитриевича:

Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма. Мы должны постоянно напоминать о ней, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии»

«Я проверяю людей по отношению к евреям», – говорил Дмитрий Дмитриевич Шостакович. По его мнению, в этом народе «сконцентрировалась вся человеческая беззащитность». Тема страданий еврейского народа не раз возникала в творчестве Шостаковича – достаточно вспомнить первую часть Тринадцатой симфонии («Бабий Яр»), но еще раньше был создан цикл «Из еврейской народной поэзии».

Мысли о гонимом народе были вполне естественны для Шостаковича в 1948 году – ведь преследованиям со стороны властей подвергся он сам. Какими только эпитетами ни «награждали» в то время его музыку: «заумь», «мелодическая бедность», «дорога в никуда», «симфоническая клоунада», «антинародные извращения» и любимое обвинение того времени – «назад, к формализму». Не он один из композиторов страдал тогда, и некоторые статьи, проникнутые пафосом борьбы с «безродными космополитами», имели отчетливую антисемитскую направленность.

Непосредственным толчком к созданию вокального цикла стало приобретение сборника «Еврейские народные песни». Увидев его в витрине книжного магазина, композитор, который всегда проявлял интерес к еврейскому фольклору, надеялся найти в нем музыкальный материал, но оказалось, что это только тексты. Впрочем, Дмитрия Дмитриевича это не особенно разочаровало – ведь можно положить стихи на музыку!

Песни, включенные в сборник, были собраны в конце 1930-х гг. преимущественно на территории Белоруссии. В книге они группировались по тематике – семейные и бытовые, исторические, детские, любовные, юмористические, песни о работе, нужде и борьбе и даже советские (о Красной Армии, Сталине, Великой Отечественной войне, Биробиджане). Шостакович выбрал восемь песен. Позднее он добавил к этому еще три текста, принадлежащих к «советским песням».

Номера этого произведения для сопрано, контральто и тенора с фортепиано нельзя назвать романсами или песнями в традиционном понимании – скорее они напоминают драматические сцены. Наиболее близкая аналогия – вокальное творчество Модеста Петровича Мусоргского. В определенной степени перекликается оно и с вокальными циклами Густава Малера – «Волшебным рогом мальчика» и в особенности «Песнями об умерших детях».

Глубоким трагизмом насыщает композитор непритязательные фольклорные тексты. Первый и третий номера – «Плач об умершем младенце» и «Колыбельная» – перекликаются с «Колыбельной» из «Песен и плясок смерти» Мусоргского. Подобно романсу Мусоргского, первый номер строится как диалог, но «роли» его участников поручаются разным исполнительницам. Вокальная линия вырастает из «стонущих» интонаций. В целом секундовые интонации играют немалую роль в музыкальном цикле – в этом проявляется связь с еврейским фольклором. Остинатный ритм в сочетании с органным пунктом порождает ощущение безысходности, а переменный размер придает диалогу характер живой разговорной речи. В отличие от «Плача по умершему младенцу», «Колыбельная» Шостаковича – это монолог, который начинается с «баюкающих» интонаций, но постепенно переходит к декламационности, речитативу.

Драматизм этих номеров оттеняет разделяющая их прибаутка «Заботливые мама и тетя». Подвижная, простая мелодия расцвечена терцовым сопоставлением тональностей. Параллельные кварты и квинты воспринимаются как комический штрих.

«Перед долгой разлукой» – дуэт влюбленных. Почему они должны расстаться, не сказано, но в еврейской истории достаточно грозных событий, которые могут стоять за этой человеческой драмой. Партия сопрано строится на стонущих секундах и скорбных опеваниях уменьшенных интервалов, партия тенора насыщена синкопами – внутритактовыми и междутактовыми. В ней возникают мужественные квартовые интонации, но быстро вытесняются уменьшенными интервалами.

Читать еще:  Принципы жизни старейшего хирурга России — Аллы Лёвушкиной

«Предостережение» представляет собой ариозно-декламационное высказывание. Мелодия складывается в нисходящую секвенцию, но она разорвана паузами, раздроблена на короткие мотивы. Переменный размер и нюансы (p, pp) создают впечатление, что персонаж чего-то боится.

Шестой номер – «Брошенный отец» – выглядит оперной сценой из четырех разделов. В первом излагается сущность конфликта, во втором представляются персонажи – старик и дочь его Цирелэ, в третьем их голоса звучат одновременно, но не в согласии, четвертый раздел – мольба несчастного отца.

«Песня о нужде» постепенно переходит от быстрого темпа к медленному (как обессиленный человек), от мелких длительностей к крупным. Музыкальная ткань насыщена хроматическими интервалами.

«Зима» – трагическая кульминация цикла, впервые участвуют все три вокалиста. «Завывающие» пассажи фортепиано создают образ зимы, которая выступает как одно из воплощений смерти. Мелодическая линия складывается из «стонущих» секунд, «отчаянного крика» в движении по аккордовым звукам.

Если первые восемь номеров повествовали о страданиях еврейского народа, то последние три («Хорошая жизнь», «Песня девушки», «Счастье») призваны представить его счастливую жизнь в советские времена. По музыкальному языку эти номера отличаются от предыдущих – появляются интонации, перекликающиеся с советской массовой песней, но их оптимистичность выглядит нарочитой и потому неубедительной. Становится очевидным, что композитор не верит в счастье еврейского народа при советской власти – и не желает, чтобы в это поверила публика.

Шостакович

Дмитрий Шостакович: «Я проверяю людей по отношению к евреям»

Среди русской интеллигенции всегда было много людей, начисто лишенных комплекса антисемитизма: В. Стасов, В. Соловьев, Н. Римский-Корсаков, А. Глазунов (которого называли «отцом иудеев» за то, что помогал евреям устроиться на жительство в Москве и на учебу в Московской консерватории), М. Горький, Е. Евтушенко с его знаменитым: «Для антисемитов я еврей». Список, конечно, можно продолжить. Одним из первых в этом ряду стоит Дмитрий Шостакович.
Название статьи — цитата из книги воспоминаний великого русского композитора, записанной музыковедом Соломоном Волковым в Нью-Йорке в 1979 году. В этой книге Дмитрий Дмитриевич пишет: «Для меня евреи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность…» Понятно, что такая книга не могла выйти в то время на территории Советского Союза. Не могла хотя бы потому, что в ней автор знаменитой Седьмой симфонии (Ленинградской) пишет об антисемитизме советского руководства, а также подчеркивает, что многие его сочинения отражают влияние еврейской музыки.
Как такое могло случиться? Невероятно и непостижимо. Почему человек, в котором нет ни капли еврейской крови, становится юдофилом, глубоко переживает за нелегкую судьбу потомков Авраама? Почему еврейская тема звучит так ярко и пронзительно и в его творчестве, и в его жизни? Почти все биографы Шостаковича пытаются ответить на этот вопрос. Одни делают упор на воспитание, другие указывают на менталитет композитора, близкий еврейскому, третьи говорят о схожести судьбы подвергавшихся преследованиям евреев (дело врачей, обвинения в космополитизме) и самого Дмитрия Дмитриевича, которого обвиняли в «формализме и буржуазной деградации». Впрочем, есть еще одна причина. Шостакович вставал на защиту евреев еще и потому, что считал их, особенно после Катастрофы, самой беззащитной, самой дискриминируемой частью общества.
Вероятно, все эти факторы переплетаются и дополняют друг друга. Попробуем разобраться подробнее.
Действительно, как правило, отношение к евреям формируется в детстве. Ребенок, еще не понимая до конца сути слов и поступков взрослых, на удивление точно и глубоко перенимает их привычки, эмоциональные отношения, те или иные предпочтения. Дима Шостакович рос в интеллигентной петербургской семье, где антисемитизм считался чем-то неприличным и мерзким. Как писал сам Шостакович, «в нашей семье считали антисемитизм пережитком варварства. У нас антисемитов презирали, им не подавали руки. Человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом». Это понимание антисемитизма, как чего-то грязного, отвратительного, непорядочного, Дмитрий Дмитриевич пронес через всю жизнь. Великий композитор рвал отношения с самыми близкими друзьями при малейшем проявлении грязного предрассудка.
Среди друзей Дмитрия Дмитриевича было много евреев, и он приходил к ним на помощь, подчас с риском для жизни.
Когда 13 января 1948 года по личному приказу Сталина был зверски убит чекистами Соломон Михоэлс, Дмитрий Дмитриевич навестил дочку великого еврейского артиста Тали и выразил ей свое соболезнование. Вскоре арестовали зятя Михоэлса, молодого талантливого композитора Моисея Вайнберга. Шостакович позвонил Берии и сказал, что он готов поручиться, что никакой Вайнберг не американский шпион, а «нормальный советский гражданин». Более того, Дмитрий Дмитриевич сказал главному сталинскому инквизитору слова, которые могли стоить ему жизни: «Я знаю, у вас там бьют. У Вайнберга слабое здоровье. Он не выдержит». Видимо, в то время слово автора Ленинградской симфонии имело определенный вес — Берия передал их разговор Сталину, и тот смилостивился: Моисея Вайнберга не только выпустили на свободу, но и дали квартиру. Причем квартиру (скорее всего, тоже по указанию Сталина), окна которой выходили на Бутырскую тюрьму. Таким образом вождь народов напоминал Вайнбергу, что до тюрьмы ему всего один шаг.
Вызовом антисемитизму можно, конечно, считать и создание композитором в самый разгар борьбы с космополитами в 1948 году сборника народных песен «Из еврейской народной поэзии». Тексты песен Дмитрий Дмитриевич (сборник текстов составлен И. Добрушиным и А. Юдицким) случайно обнаружил в небольшом букинистическом магазинчике. Правда, исполнить эти песни в концерте в то время не представлялось возможным. Тут уместно сказать несколько слов о том, как воспринимал гениальный композитор еврейскую народную музыку. «На меня, — говорит Шостакович в той же книге воспоминаний, — еврейская народная музыка повлияла сильнее всего. Я не устаю ею восторгаться. Она так многогранна. Она может казаться радостной, а на самом деле быть глубоко трагичной». Этот шолом-алейхемовский смех сквозь слезы, этот философско-саркастический, эмоционально окрашенный взгляд на жизнь характерен и для некоторых других произведений Шостаковича, написанных на еврейские мелодии.
Впервые еврейская тема в музыке композитора прозвучала в Трио №2 для фортепиано, скрипки и виолончели (1944). Трио было посвящено памяти И. Соллертинского, с которым Шостакович дружил. В трио сначала у скрипки, а потом у виолончели проходит тема, в еврейском характере которой нельзя ошибиться. Возможно, примером для Дмитрия Дмитриевича в выборе мелодии и в том, как она была преподнесена, стало увлечение творчеством Густава Малера. Для музыки австрийского композитора еврейского происхождения характерна та самая еврейская раздвоенность, в которой радость легко переходит в горе, лирика — в гротеск, так называемый бодрый патриотизм — в сарказм и пародию, веселый танец — в чудовищный танец смерти.
Позже еврейская тема прозвучит во многих произведениях Шостаковича: в Квартете №4, в Первом скрипичном концерте, в квартете №8 (этот квартет Дмитрий Дмитриевич называл своим автопортретом), во Втором концерте для виолончели с оркестром, где в финале звучат известные «Бублички», в некоторых других произведениях. Но особенно ярко и полно эта тема раскрылось в Тринадцатой симфонии, первая часть которой написана на текст поэмы Е. Евтушенко «Бабий Яр». Сегодня можно сказать со всей определенностью, что 13-я симфония — один из самых значительных и великих памятников 6 миллионам безвинно погибших евреев.
Прошло более сорока лет со дня смерти Шостаковича. Дерева, посвященного его памяти, нет на аллее Праведников народов мира, но память о великом русском композиторе навсегда останется в наших сердцах — как память о великом друге еврейского народа. Закончить хочу словами Дмитрия Дмитриевича: «Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма. Мы должны постоянно напоминать о ней, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь».
копия

В начале было слово (еврей ли Шостакович?). О шостаковическом цикле «из еврейской народной поэзии» иеврейских песнях Тринадцатая симфония «Бабий Яр»

Тихомир Ховалов запись закреплена

Среди националистов распространено убеждение, что Шостакович — еврей. Итак, разберёмся немного в происхождении этой благоглупости.

Для начала о предках и происхождении:
«Прадед Шостаковича по отцовской линии — Пётр Михайлович Шостакович (1808—1871) — родился в белорусском местечке Шеметово (Завилейский уезд Виленской губернии). Пётр Михайлович, первоначально вольнослушатель Виленской медико-хирургической академии (с 1834 года), окончил её в 1837 со званием ветеринарного лекаря, коллежский асессор, жил в Екатеринбурге, с 1858 — в Казани. В сороковые годы XIX века Петр Михайлович с женой Марией-Юзефой Ясинской оказался в Екатеринбурге. Здесь 27 января 1845 года у них родился сын, названный Болеславом-Артуром. Болеслав Петрович Шостакович (1845—1919) участник народовольческого движения, в 1866 был арестован в Казани, заключён в Петропавловскую крепость по обвинению в посредничестве между московскими поляками и членами кружка Ишутина, а также в содействии к побегу в 1864 и укрывательстве политического преступника Я. Домбровского. Предан Верховному уголовному суду, приговорен 24 сентября 1866 к каторжным работам, замененным ввиду чистосердечного раскаяния лишением всех особых и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, и ссылкой в Томскую губернию, впоследствии в Нарым. Там же родился Дмитрий Болеславович Шостакович (1875—1922), отец композитора. В середине 1890-х он переехал в Петербург, где изучал гистологию в Петербургском университете, по окончании которого был принят на работу в Палату мер и весов.
Дед Шостаковича по линии матери, Василий Кокоулин (1850—1911), был одним из начальников на золотых приисках в Бодайбо. Его дочь, Софья Васильевна (1878—1955), была пианисткой и училась сначала в Иркутске, а затем — в Петербургской консерватории у Александры Розановой. В Петербурге она познакомилась с Дмитрием Шостаковичем, а в 1903 году состоялась свадьба».
http://ru.wikipedia.org/wiki/?4??4??4??4??4??4??4??4.

Далее о событии, предшествовавшем появлению сей благоглупости в народе:
«Особое место в творческой эволюции Шостаковича занимает ТРИНАДЦАТАЯ СИМФОНИЯ.
У композитора не было уверенности, что созданное можно будет считать симфонией: всё отличалось по форме, структуре, исполнительскому составу. Шостакович: «Вернее, это, пожалуй, будет вокально-симфоническая сюита». Сюита на тему «Бабьего яра» Евтушенко о страданиях еврейского народа. В 1955 году Шостакович был в Киеве и увидел Бабий яр. В 1961 году в канун двадцатилетия расстрела здесь побывает Евтушенко:
Я, сапогом отброшенный, бессильный,
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот: «Бей жидов! Спасай Россию!» —
Лабазник избивает мать мою.
Еврейской крови нет в крови моей,
Но ненавистен злобой заскорузлой
Я всем антисемитам,
Как еврей
И потому —
Я — настоящий русский!

«Бабий яр», — писали в Советском Союзе, — «очевидное отступление от коммунистической идеологии на позиции идеологии буржуазного толка». Если бы не «оттепель», поэта бы арестовали.
Запись клавира предшествовала партитуре. Исполнительский состав: басовый хор, симфонический оркестр и солист-бас. По форме это похоже на первую часть Седьмой симфонии, которая сначала сочинялась отдельно, как вокально-симфоническая поэма о нашествии, на слова псалмов царя Давида. Напевы, речитатив, колокол как символ памяти. Форма этой части — рондо с тремя контрастными эпизодами — о деле Дрейфуса, белостокском погроме и гибели Анны Франк. Кульминация — это скорбь и предостережение.
Арам Хачатурян вспоминал: «Музыка прожигала, Смелость потрясала».
Тринадцатая симфония открыла дорогу ТЕКСТОВОЙ СИМФОНИЧЕСКОЙ МУЗЫКЕ. Раньше Шостакович прибегал к слову как вспомогательному средству (Вторая, Третья симфонии) или трансформировал песенный материал (Одиннадцатая симфония), а в Четвертой, Пятой, Десятой симфониях слово его стесняло и ограничивало, как в начале Седьмой. Теперь его СИМФОНИЯ СТАЛА ВОКАЛЬНОЙ. По двум причинам: этого требовало время; Шостакович тянулся к сценичности мышления. Таким образом, право называться симфонией получают разные вокально-симфонические произведения с чертами оратории, кантаты, сюиты.
Шостакович поехал в Ленинград, чтобы предложить исполнить Тринадцатую симфонию Мравинскому, первому исполнителю Пятой, Шестой, Восьмой, Девятой, Десятой и Двенадцатой симфоний. Мравинский отказался. Он ссылался на содержание симфонии, говорил, что тяготеет к «чистой» симфонической форме. Но ведь он дирижировал «Песнью о лесах», аккомпанировал на премьере Скрипичного концерта. Ленинград отказал.
Премьеру стали готовить в Москве. Она состоялась после многих унижений. В поисках певца для Тринадцатой симфонии Шостаковичу помогли Кондрашин, Галина Вишневская, тогда солистка Большого театра. Бас А.Ведерников отказался. Сольную партию выучил В.Т. Нечипайло, дублёром стал В.М. Громадский. Нечипайло отстранили, остался Громадский. Помогал и Ростропович, уговорил Шостаковича заняться дирижированием.
Премьера состоялась 18 декабря 1962 года в Большом зале Московской консерватории. Ее никак не освятили в средствах массовой информации, но аншлаг был полным.
Эра Хрущева близилась к закату. К Шостаковичу приходили письма с ругательствами, оскорблениями. РАСПРОСТРАНИЛИ СЛУХ, ЧТО ОН — ЕВРЕЙ (выделено «Самородками»).
Евтушенко внёс переделки в свою поэму «Бабий яр». Шостакович отказывался изменять музыку. Говорил, что предпочитает «исправляться» в последующих сочинениях. Но текст симфонии всё равно был «исправлен» так:
До «исправления»:
Мне кажется сейчас -я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый гибну
И до сих пор на мне — следы гвоздей.
А сам я — как сплошной беззвучный крик,
Над тысячами тысяч погребенных,
Я — каждый здесь расстрелянный старик.
Я — каждый здесь расстрелянный ребёнок.

Читать еще:  Священника дмитрия ненарокова гонят из храма. Священник Дмитрий Ненароков: Верующий народ встает на путь осознания случившейся беды

После «исправления»
Я тут стою, как будто у криницы,
Дающей веру в наше братство мне.
Здесь русские лежат и украинцы,
Лежат с евреями в одной земле.
Я думаю о подвиге России,
Фашизму, преградившей путь собой,
До самой нашей крохотной росинки,
Мне близкой всею сутью и судьбой.

В 1964 году симфония нигде не исполнялась.
В Ленинграде премьера состоялась в июне 1966 года. На фестивале «Белые ночи», посвящённом шестидесятилетию Шостаковича.
Всю жизнь Шостакович отмечал две даты: 12 мая — премьеру Первой симфонии и 20 июля — окончание Тринадцатой.
http://www.irespb.ru/?id=69&cat=0&type=0

А вот какое мнение бытует среди самих евреев по этому вопросу. Александр Лейзерович, Заметки по еврейской истории, №10:
«Любопытно что, как пьеса «Два еврея» из «Картинок с выставки» вызывала нарекания на её якобы “антисемитский” характер (в частности, у американского музыковеда и этнописохолога Ричарда Тарускина – см. «Еврейские мотивы в музыке М.П. Мусоргского»), также и цикл «Из еврейской народной поэзии» Шостаковича, оказывается, может порождать трудно предсказуемую негативную реакцию, причём не в конце 1940-х или начале 1950-х, а в самое недавнее время. В наиболее концентрированном виде она представлена неким Яковом Рубенчиком, выступающим на Интернете в качестве музыковеда (“О шостаковическом цикле «Из еврейской народной поэзии» и еврейских песнях”, 4 июля 2010). В рассуждениях Рубенчика, в его аргументации поражает примитивно-лакейская, иначе не назовёшь, исходная позиция. Она заключается в том, что, “вопреки распространённому мнению” о Шостаковиче, “в его юдофильстве можно лишь сомневаться” — “Было ли обращение Шостаковича к еврейской тематике действительно вызвано его думами о тяжёлой участи евреев сначала в России, а потом в СССР?” “Соображения” Рубенчика по этому вопросу сводятся к следующему: “Властью партийных бюрократов сочинения были объявлены формалистическими, и он испугался, что это отразится на интересе к его симфониям, основными слушателями которых были евреи. Для поддержания веры евреев в музыку Шостаковича композитору оказалось достаточным распространить слухи о его новом сочинении, связанном с еврейской тематикой. И ему вовсе в это время не требовалось добиваться немедленного исполнения. Даже наоборот, потому как публичное исполнение композитору могло лишь повредить: появление критических отзывов могло бы свести на нет все его старания в привлечении еврейских масс к его симфониям.” Далее, ссылаясь на фразу из книги польского музыковеда Кшиштофа Мейера («Шостакович. Жизнь. Творчество. Время», СПб: DSCH – М.: Композитор, 1998) о том, что композитор “совершенно случайно” обратился к книге еврейских песен, Рубенчик констатирует, что “изучением еврейской народной поэзии (существовала ли такая в природе?) Шостакович не занимался, а случайно найдя сборник с еврейскими песнями, выбрал из них подходящие тексты для собственных устремлений”. И далее следует: “Шостакович омузыкалил все одиннадцать виршей, и надо полагать, что сам был на седьмом небе от счастья, считая что выполнил свой человеческий долг перед угнетаемым еврейским народом.”
Рубенчик ссылается на ещё одну пламенную ниспровергательницу Шостаковича – некую Анну Штерншис, выпускницу РГГУ, специализировавшейся на еврейском фольклоре и ныне обретающуюся где-то в Массачусетсе. Надо думать, что её понятия о “еврейской жизни, как при царизме, так и в СССР,” якобы “оболганной Шостаковичем”, не слишком глубоки, но, тем не менее, она совершенно безапелляционно декларирует: “Весьма сомнительно, чтобы за прошедшие 55 лет с момента первого публичного исполнения шостаковического цикла нашлись желающие исполнить его вновь. Разве что среди музыкально безграмотных спекулянтов от музыки вновь найдутся желающие погреть руки, используя дутую славу советского композитора. Да и среди завзятых поклонников т.н. музыки Шостаковича вряд ли найдутся желающие слушать этот цикл в концертном зале. Еврейская народная поэзия — это вовсе не то, что навязал миру Шостакович. Еврейская народная поэзия — это еврейские песни. А их Шостакович своим непрошенным и незванным вторжением в совершенно чуждую для него область, т.е. в область истинной МУЗЫКИ, испортить не сумел. И на том спасибо.” Очень забавно наблюдать смычку позиций Анны Штерншис, утверждающей, что “еврейская народная поэзия — это еврейские песни” и, по-видимому, ничто другое, и Якова Рубинчика, который скептически относится к самой идее существования еврейской народной поэзии.

Ещё, пожалуй, более поразительно панегирическое, в отличие от Я. Рубинчика и А. Штерншис, но несколько своеобразное отношение к рассматриваемому произведению известного юдофоба академика И.Р. Шафаревича, опубликовавшего даже специальную статью, так и названную — “O вокальном цикле Шостаковича «Из еврейской народной поэзии»” («Москва», № 9, 2005). “В своё время” (по-видимому, в начале 1950-х), услышав о новом произведении Шостаковича, Шафаревич, который, по его признанию, “боготворил” Шостаковича, отправился в Союз композиторов, где, как он слышал, было назначено прослушивание, но “Союз новое произведение и слушать не захотел. Потом знакомые музыканты рассказывали, что видели ноты. И говорили, что произведение какое-то странное, некоторым показалось даже смешным: странные имена: Рифочка, Шейндел, Абрам. Наконец мне удалось этот цикл услышать. ” Шафаревич признаётся: “Я помню сильнейшее впечатление от этой музыки – тем более что предшествующими рассказами я вовсе не был подготовлен к тому, что услышал. Человек я отнюдь не сентиментальный, но там стал шмыгать носом и под конец чуть не разревелся. Впечатление было какое-то горькое, безысходное, но чисто эмоциональное, никак не осмысленное”.
В очерке о книге Шафаревича «Трёхтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России» (СПб: Библиополис, 2002) Борис Кушнер комментирует: “Это признание автор делает под конец жизни, когда ему уже за восемьдесят. Более полувека мучила его эта минутная слабость, сопереживание с угнетённым и униженным народом. Вот тогда, более полувека назад стал он на распутье: принять это «эмоциональное» чувство за своё истинное, натуральное, единственно возможное для русского интеллигента. или «осмыслить» его, перевернуть всё вверх ногами, отвергнуть и. оправдать своё предательство. И он устыдился, отверг тот порыв. Всю остальную жизнь он не мог простить себе тогдашней минутной слабости” (см. Б. Кушнер “Одна, но пламенная страсть”, «Еврейская Старина», № 72, 12 апреля 2012).»
http://litbook.ru/article/2247/

Ну и напоследок, отрывки из статьи в Независимом бостонском альманахе «ЛЕБЕДЬ» (№ 617, 04 июля 2010 г.) Якова Рубенчика «О ШОСТАКОВИЧЕСКОМ ЦИКЛЕ «ИЗ ЕВРЕЙСКОЙ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ» И ЕВРЕЙСКИХ ПЕСНЯХ»:
«Дмитрий Шостакович: «Не может еврей руководить кафедрой русской музыки», — убеждал он Ивана Ивановича Соллертинского. А тот воспринимал это, как страшное несчастье… (высказывание подтверждено музыковедом Александрой Орловой в ее статье «Вспоминая И.И.Соллертинского»)
В интернете можно найти множество заметок и отдельных высказываний, в которых превозносится юдофильство Шостаковаича. Вот одно из таких высказываний:
«Шостакович, НЕ ЯВЛЯЯСЬ ЕВРЕЕМ ПО РОЖДЕНИЮ (выделено «Самородками»), тем не менее всю свою жизнь проявлял интерес к еврейской музыке и культуре и в конце концов осознал свою идентичность с еврейством».
Справедливо ли подобное утверждение? А так как такое мнение возникло в кругах советской общественности и среди еврейских почитателей музыки Шостаковича после распространения слухов о тайном написании им в 1948 году вокального цикла «Из еврейской народной поэзии» и было им лично упрочено через 15 лет в результате публичного исполнения его Тринадцатой симфонии, в первой части которой он использовал стихотворение Е.Евтушенко «Бабий Яр».
. Общее замечание к циклу Шостаковича: БЕЗДАРНАЯ ЛЖИВАЯ СОВЕТСКАЯ АГИТКА С ОБОЛГАНИЕМ ЕВРЕЙСКОЙ ЖИЗНИ КАК ПРИ ЦАРИЗМЕ, ТАК И В СССР. Написание после каждого заголовка «сл. народные» является обманом. Автором оригинальных еврейских текстов следует считать
И. Добрушина (см. ниже). От переводов на русский яз. несет советской фальшью. А в последнем номере — явная насмешка над пожилыми людьми.
. Выдуманной Шостаковичем т.н. «еврейской народной поэзии» никогда в природе не было. Но песни всегда были, и они были прекрасными. Евреи во все времена были веселым народом. Они могли в песнях жаловаться на какие-то мелкие повседневные нужды, но в их жалобах никогда не было ничего серьезного. Сто и двести лет назад звучала прекрасная грустная музыка, но вовсе не заупокойная.
. Еврейская народная поэзия — это вовсе не то, что навязал миру Шостакович. Еврейская народная поэзия — это еврейские песни. А их Шостакович своим непрошенным и незванным вторжением в совершенно чуждую для него область, т.е. в область истинной МУЗЫКИ, испортить не сумел. И на том спасибо.»
http://lebed.com/2010/art5719-1.htm

Таки да! Вот такой он — наш еврей Дмитрий Дмитриевич Шостакович!)))

Ну, а мы слушаем музыку «еврейского заговорщика» Д.Д. Шостаковича, ставшую причиной его записи в евреи, и перестаём придумывать различные ФОРМЫ КОЛЛЕКТИВНОГО ОТОЖДЕСТВЛЕНИЯ, так как ничем таким, по сути своей, мы не являемся!)))

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector