0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

В молчании – слово, или как митрополит царя обличил

В молчании – слово, или как митрополит царя обличил

16 июля по новому стилю Святая Церковь чтит память святителя Филиппа, митрополита Московского.

…Случается, что вещи, давно известные, в какой-то миг воспринимаются, как будто услышанные впервые, и через них душа получает руководство к изменению жизни. Нечто подобное пережил и тридцатилетний Феодор Колычев, когда однажды за воскресным богослужением в храме знакомые слова Евангелия прозвучали как ответ на его собственные мысли: «Никто не может служить двум господам, ибо или одного будет он ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть» (Мф. 6-24).

Москвич, сын боярина Степана Ивановича Колычева, по семейной традиции занимавшего видное место в Думе при государевом дворе, он стоял перед выбором между исполнением отеческого пожелания — видеть его на стезе государственного служения и тем негромким, но ясным призывом, который время от времени ощущал в душе — оставить все, последовать за Христом. И, наверняка, «взвешивая» ту и другую возможности, он сомневался, размышляя, не лучше ли прежде исполнить волю отца, а по прошествии времени, в согласии с близкими, освободиться от мирских попечений и посвятить оставшиеся годы иноческому подвигу? Известно, что отец его, «муж просвещенный и исполненный ратного духа», попечительно, усердно готовил Феодора для высших степеней. А вот со стороны матери, Варвары, прилагалось к сердцу иное: рассказы о древних подвижниках, привычка к чтению Евангелия, Псалтири и других духовных книг. Благоговейную любовь к монашеству Феодор унаследовал именно от нее.

Продвижению молодого боярина по службе способствовали ум, замечательная память, знания, и Великий князь Московский, Василий III, отец Иоанна IV Грозного, уже приблизил его ко двору. Но то чтение в церкви в праздник, тот «личный ответ» в один миг решил его последующую судьбу. Помолившись Московским чудотворцам, он, не прощаясь с родными, тайно, в одежде простолюдина покинул Москву. Для родных след его затерялся на целые годы. Пожив в деревне Хижи, близ Онежского озера, добывая пропитание пастушескими трудами, он направился дальше, на север к Белому морю, пока перед ним не выросли, между небом и морской гладью, будто между створками раковины, кряжистые, тучные стены и башни древнего Соловецкого монастыря.

Своего происхождения новый послушник не выдавал. Исполнял самые трудные послушания: рубил дрова, копал гряды в огороде, трудился на мельнице и на монастырской кузнице. В ритм с ударами о наковальню шла молитва Иисусова, без молитвы не начинал он ни единого замеса и в хлебне… После полутора лет искуса игумен Алексий, по желанию Феодора, постриг его, дав в иночестве имя Филипп и вручив в послушание старцу Ионе Шамину, собеседнику преподобного Александра Свирского. Под руководством опытных старцев инок Филипп возрастал духовно, проходил ступени внутреннего монашеского делания. По благословению игумена некоторое время провел и в пустынном уединении. А в 1546 г ., в Новгороде, архиепископ Феодосий возвел его в сан игумена Соловецкого монастыря.

Ничего иного и не искал он для себя. Возведение храмов — в честь Успения Божией Матери и Преображения Господня, обретение древних реликвий святой обители — иконы Одигитрия, каменного креста, поставленного когда-то преп. Савватием, Псалтири, принадлежавшей преп. Зосиме — были для него радостью превыше всего того, что мог бы дать мир. Как простой трудник, работал он вместе с братиями на воздвижении стен Преображенского собора, выкопав себе тут же, под северной папертью, и могилу, рядом с могилой своего наставника — старца Ионы. Суровая для жизни земля Соловецкого острова стала для него «раем земным».

Но в Москве об отшельнике вспомнил любивший его еще в отроческие годы царь Иоанн IV . Рассуждая политически, государь надеялся увидеть в нем лучшего из возможных Предстоятеля Церкви. Человек благородного происхождения, и вместе с тем, по-монашески смиренный, кто, как не он будет способен укротить «нечестие и злобу в Боярской думе»? Лишь как послушание игумен Филипп согласился принять на себя бремя первосвятительского служения.

Голос Церкви

Не на радость возвращался он в Москву. Со смертью митрополита Макария приступы гнева, одолевавшие царя, приняли характер болезни: человека, способного обращать его к покаянию, покрывая все великой пастырской любовью, уже не было рядом. А, между тем, вокруг государя собрались люди, водимые самыми разнообразными страстями. Басмановы, Скуратовы, Василий Грязной, князь Афанасий Вяземский — имена новых любимцев царя Иоанна Васильевича наводили ужас на современников. Их называли «опричниками» и «кромешниками», не только подразумевая тем самым, что они связаны с «опричными» землями, но и вкладывая в это этический смысл — извергами тьмы кромешной были они для России, содрогнувшейся от их злодеяний.

На этом фоне как символ времени выделялись два имени — царицы Марии, дочери черкесского князя Темгрюка, и Малюты Скуратова. Ослепительная красота черкешенки, сначала совсем не говорившей по-русски, казалось, совершенно опьянила государя: для ее увеселения совершались оргии и медвежьи травли, кровавые потехи и тайные убийства. Дикая, своенравная, она подталкивала царя к совершению публичных казней, к ужасу бояр лично наблюдая со стен Кремля за исполнением приговоров… Брат бывшего фаворита — Алексея Адашева, Даниил с двенадцатилетним сыном, его тесть Нуров, три брата его жены — Сартины, племянник Шишкин с двумя детьми и племянница Мирская с пятью сыновьями, — вот лишь некоторые из списка обвиненных в «злом умысле против царицы». Подброшенные в дома бояр мешки с травами, лжесвидетельства, предательства стали постоянными признаками московской жизни.

Иоанн IV надеялся на то, что инок из отдаленного монастыря не будет вмешиваться в ход государственных дел, однако именно митрополит Филипп произнес те слова, которые до тех пор безбоязненно могли говорить лишь почитаемые народом блаженные. 22 марта 1568 г . в Успенском соборе Кремля он обратился к царю с речью, в которой обличил тиранический образ правления монарха и установленный им режим опричнины, напомнив государю об его христианском долге, несовместимом с насилием и произволом, об ответственности перед Богом за народ. Выступление Предстоятеля Русской Церкви против опричного террора было поступком огромного мужества. Возвышая голос в защиту без вины приговоренных, Предстоятель обрекал и себя на участь гонимого, рисковал самой жизнью.

Иван Грозный, как известно, пришел от речи митрополита в гнев и покинул собор, грозя Предстоятелю Церкви расправой. Вскоре она и последовала, обставленная как глумливый спектакль: монарх принудил епископов Русской Церкви учинить над митрополитом Филиппом суд. Едва ли хоть один человек во всей России верил в то, что возведенные на Предстоятеля обвинения соответствуют действительности — святость и праведность жизнь митрополита Филиппа были известны всем. Тем не менее, архиереи осудили своего Первоиерарха, приговорив его к низложению: кто-то сделал это из страха, кто-то — из желания самому занять митрополичий престол. Низложенный митрополит после публичного поругания, устроенного опричниками, был сослан в тверской Отрочь Успенский монастырь. Позднее здесь же он был задушен любимцем царя Ивана и его главным опричным палачом Малютой Скуратовым. Жертвой расправы царя стали и родственники митрополита Филиппа — Колычевы.

И все же, проповедь Предстоятеля Церкви произвела на царя некоторое впечатление. Под ее влиянием была помещена под строгий домашний арест и царица Мария. Казалось, само зло устыдилось своей наготы… До конца правления Иоанна IV образ святителя Филиппа был для него памятованием о долгах перед Царем Небесным. А при сыне Ивана Грозного — кротком и благочестивом государе Федоре Иоанновиче — митрополит Филипп был прославлен в лике святых. Новый государь принес покаяние за грех своего отца перед Господом и Церковью, обращаясь к мученику как к живому со слезами и мольбой о прощении.

Официальный сайт

В молчании – слово, или как митрополит царя обличил

22 марта 1568 Митрополит Филипп (Колычев) обратился с обличительной речью к царю Иоанну IV Грозному

В начале XIX в., в царствование Александра І (Благословенного), необычный диалог завязался между двумя известными в Петербурге людьми. Первый из них был посланник Его Величества Короля Сардинии, философ, друг иезуитов Жозеф де Местр, а его собеседник – молодой русский публицист греческого происхождения и, как сейчас сказали бы, «консультант» государя, Александр Скарлатович Стурдза. Оба они были людьми светскими, однако достаточно сведущими в вопросах, касавшихся различий двух исповеданий.

Де Местр отстаивал мнение, согласно которому Церковь в России «настолько слаба, что не смеет противиться беззакониям, а терпимость Православия – это лишь “синоним равнодушия”». Стурдза парировал: «терпимость – одно из высших свойств христианского характера, его проявление и мера». Все это служило своеобразной «разминкой» перед выражением двух различных взглядов на Церковь и ее отношения с внешним миром. Де Местр отстаивал преимущества хорошо управляемого административного здания, Стурдза – нерушимость Церкви как единства в Духе. Ничто иное, по его убеждению, не способно обнаружить действительное состояние Церкви в той мере, как способность к крестоношению и к исповедничеству. Именно тогда раскрывается истинное значение православной терпимости.

Монах из детей боярских

…Случается, что вещи, давно известные, в какой-то миг воспринимаются, как будто услышанные впервые, и через них душа получает руководство к изменению жизни. Нечто подобное пережил и тридцатилетний Феодор Колычев, когда однажды за воскресным богослужением в храме знакомые слова Евангелия прозвучали как ответ на его собственные мысли: «Никто не может служить двум господам, ибо или одного будет он ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть» (Мф. 6-24).

Москвич, сын боярина Степана Ивановича Колычева, по семейной традиции занимавшего видное место в Думе при государевом дворе, он стоял перед выбором между исполнением отеческого пожелания — видеть его на стезе государственного служения и тем негромким, но ясным призывом, который время от времени ощущал в душе — оставить все, последовать за Христом. И, наверняка, «взвешивая» ту и другую возможности, он сомневался, размышляя, не лучше ли прежде исполнить волю отца, а по прошествии времени, в согласии с близкими, освободиться от мирских попечений и посвятить оставшиеся годы иноческому подвигу? Известно, что отец его, «муж просвещенный и исполненный ратного духа», попечительно, усердно готовил Феодора для высших степеней. А вот со стороны матери, Варвары, прилагалось к сердцу иное: рассказы о древних подвижниках, привычка к чтению Евангелия, Псалтири и других духовных книг. Благоговейную любовь к монашеству Феодор унаследовал именно от нее.

Читать еще:  Психолог: любить себя – значит быть уверенным в Боге, людях и себе

Продвижению молодого боярина по службе способствовали ум, замечательная память, знания, и Великий князь Московский, Василий III, отец Иоанна IV Грозного, уже приблизил его ко двору. Но то чтение в церкви в праздник, тот «личный ответ» в один миг решил его последующую судьбу. Помолившись Московским чудотворцам, он, не прощаясь с родными, тайно, в одежде простолюдина покинул Москву. Для родных след его затерялся на целые годы. Пожив в деревне Хижи, близ Онежского озера, добывая пропитание пастушескими трудами, он направился дальше, на север к Белому морю, пока перед ним не выросли, между небом и морской гладью, будто между створками раковины, кряжистые, тучные стены и башни древнего Соловецкого монастыря.

Своего происхождения новый послушник не выдавал. Исполнял самые трудные послушания: рубил дрова, копал гряды в огороде, трудился на мельнице и на монастырской кузнице. В ритм с ударами о наковальню шла молитва Иисусова, без молитвы не начинал он ни единого замеса и в хлебне… После полутора лет искуса игумен Алексий, по желанию Феодора, постриг его, дав в иночестве имя Филипп и вручив в послушание старцу Ионе Шамину, собеседнику преподобного Александра Свирского. Под руководством опытных старцев инок Филипп возрастал духовно, проходил ступени внутреннего монашеского делания. По благословению игумена некоторое время провел и в пустынном уединении. А в 1546 г ., в Новгороде, архиепископ Феодосий возвел его в сан игумена Соловецкого монастыря.

Ничего иного и не искал он для себя. Возведение храмов — в честь Успения Божией Матери и Преображения Господня, обретение древних реликвий святой обители — иконы Одигитрия, каменного креста, поставленного когда-то преп. Савватием, Псалтири, принадлежавшей преп. Зосиме — были для него радостью превыше всего того, что мог бы дать мир. Как простой трудник, работал он вместе с братиями на воздвижении стен Преображенского собора, выкопав себе тут же, под северной папертью, и могилу, рядом с могилой своего наставника — старца Ионы. Суровая для жизни земля Соловецкого острова стала для него «раем земным».

Но в Москве об отшельнике вспомнил любивший его еще в отроческие годы царь Иоанн IV . Рассуждая политически, государь надеялся увидеть в нем лучшего из возможных Предстоятеля Церкви. Человек благородного происхождения, и вместе с тем, по-монашески смиренный, кто, как не он будет способен укротить «нечестие и злобу в Боярской думе»? Лишь как послушание игумен Филипп согласился принять на себя бремя первосвятительского служения.

Голос Церкви

Не на радость возвращался он в Москву. Со смертью митрополита Макария приступы гнева, одолевавшие царя, приняли характер болезни: человека, способного обращать его к покаянию, покрывая все великой пастырской любовью, уже не было рядом. А, между тем, вокруг государя собрались люди, водимые самыми разнообразными страстями. Басмановы, Скуратовы, Василий Грязной, князь Афанасий Вяземский — имена новых любимцев царя Иоанна Васильевича наводили ужас на современников. Их называли «опричниками» и «кромешниками», не только подразумевая тем самым, что они связаны с «опричными» землями, но и вкладывая в это этический смысл — извергами тьмы кромешной были они для России, содрогнувшейся от их злодеяний.

На этом фоне как символ времени выделялись два имени — царицы Марии, дочери черкесского князя Темгрюка, и Малюты Скуратова. Ослепительная красота черкешенки, сначала совсем не говорившей по-русски, казалось, совершенно опьянила государя: для ее увеселения совершались оргии и медвежьи травли, кровавые потехи и тайные убийства. Дикая, своенравная, она подталкивала царя к совершению публичных казней, к ужасу бояр лично наблюдая со стен Кремля за исполнением приговоров… Брат бывшего фаворита — Алексея Адашева, Даниил с двенадцатилетним сыном, его тесть Нуров, три брата его жены — Сартины, племянник Шишкин с двумя детьми и племянница Мирская с пятью сыновьями, — вот лишь некоторые из списка обвиненных в «злом умысле против царицы». Подброшенные в дома бояр мешки с травами, лжесвидетельства, предательства стали постоянными признаками московской жизни.

Иоанн IV надеялся на то, что инок из отдаленного монастыря не будет вмешиваться в ход государственных дел, однако именно митрополит Филипп произнес те слова, которые до тех пор безбоязненно могли говорить лишь почитаемые народом блаженные. 22 марта 1568 г . в Успенском соборе Кремля он обратился к царю с речью, в которой обличил тиранический образ правления монарха и установленный им режим опричнины, напомнив государю об его христианском долге, несовместимом с насилием и произволом, об ответственности перед Богом за народ. Выступление Предстоятеля Русской Церкви против опричного террора было поступком огромного мужества. Возвышая голос в защиту без вины приговоренных, Предстоятель обрекал и себя на участь гонимого, рисковал самой жизнью.

Иван Грозный, как известно, пришел от речи митрополита в гнев и покинул собор, грозя Предстоятелю Церкви расправой. Вскоре она и последовала, обставленная как глумливый спектакль: монарх принудил епископов Русской Церкви учинить над митрополитом Филиппом суд. Едва ли хоть один человек во всей России верил в то, что возведенные на Предстоятеля обвинения соответствуют действительности — святость и праведность жизнь митрополита Филиппа были известны всем. Тем не менее, архиереи осудили своего Первоиерарха, приговорив его к низложению: кто-то сделал это из страха, кто-то — из желания самому занять митрополичий престол. Низложенный митрополит после публичного поругания, устроенного опричниками, был сослан в тверской Отрочь Успенский монастырь. Позднее здесь же он был задушен любимцем царя Ивана и его главным опричным палачом Малютой Скуратовым. Жертвой расправы царя стали и родственники митрополита Филиппа — Колычевы.

И все же, проповедь Предстоятеля Церкви произвела на царя некоторое впечатление. Под ее влиянием была помещена под строгий домашний арест и царица Мария. Казалось, само зло устыдилось своей наготы… До конца правления Иоанна IV образ святителя Филиппа был для него памятованием о долгах перед Царем Небесным. А при сыне Ивана Грозного — кротком и благочестивом государе Федоре Иоанновиче — митрополит Филипп был прославлен в лике святых. Новый государь принес покаяние за грех своего отца перед Господом и Церковью, обращаясь к мученику как к живому со слезами и мольбой о прощении.

Митрополит Филипп и Иван Грозный (16 стр.)

И у Ивана Васильевича появилось, что сказать Церкви. Потому и пришлось созывать в столицу архиереев.

Помимо Филиппа на Соборе присутствует еще девять главнейших архиереев, а также настоятели монастыре и государевы думные чины. Происходит не Архиерейский собор и не Земский, а скорее Поместный, хотя и сокращенного вида.

Царь просит у Собора благословение на то, чтобы «…царство разделити и свой царский двор учинити во Александрове слободе». Собственно, царство и без того уже было разделено в 1565 году, когда учреждалась опричнина. Речь идет об углублении опричных порядков.

Во-первых, центр управления переносился с опричного двора, стоявшего в центре Москвы, рядом с Кремлем, на территорию Александровской слободы. А до нее из столицы два дня пути, как тогда считали. Иными словами, у России появился второй столичный центр. Государь и раньше бывал в Слободе, там велось обширное строительство как минимум с 1566 года. Однако теперь она из второстепенной резиденции становилась главной. Позднее на протяжении нескольких лет Иван IV жил в Слободе, а в Москве лишь бывал. В дипломатической переписке стали говорить, что царь «… государство свое правит на Москве и в Слободе». Очевидно, Иваном IV двигало желание обезопасить себя от народного выступления или заговора знати.

Во-вторых, начались массовые репрессии, пали первые жертвы. Как тут Церкви печаловаться об опальных, если опричные отряды в провинции резали всех под гребенку, кто попадался им в имениях Федорова-Челяднина и близких к нему людей? По обычаю, от опалы до казни проходило какое-то время, а тут лишь по факту казни узнавали: вот, опальный был человек… Явно, царю понадобилась полная воля в жизни и смерти подданных – настолько полная, чтобы Церковь молчала или одобряла пролитую его слугами кровь. Чтобы Церковь не вмешивалась.

В-третьих, разрастался опричный административный аппарат, отбирая у земского многие функции управления на местах, которые тот первоначально сохранил. С рубежа 1567–1568 годов опричные власти максимально обособлялись от земских.

Вот о чем объявил Иван Васильевич иерархам на Соборе. И вот на что он потребовал благословения.

Итак, сам царь «разделял» свое царство. Пройдут десятилетия, а огненная черта, проложенная по русским землям опричным разделом, всё еще будет сохраняться в сознании людей. Минет великая Смута XVII века, и даже после ее ужасов память об опричных годах не исчезнет. Мудрый историописатель XVII века дьяк Иван Тимофеев отзовется о деяниях Ивана Васильевича с печалью: «От замысла, исполненного чрезмерной ярости на своих рабов, он сделался таким, что возненавидел все города земли своей и в гневе своем разделил единый народ на две половины, сделав как бы двоеверным, – одних приближая, а других отстраняя, оттолкнув их как чужих… всю землю своей державы он, как секирою, рассек на две половины…»

Возвращаясь к декабрьскому Собору 1567 года: на всё это Иван Васильевич потребовал у Церкви благословения. И первым лицом, которое обязано было ответствовать ему, оказался в ту пору митрополит.

Как мог Филипп благословить страшную вражду, посеянную царем, его немилосердное отношение к своему народу? Иван Васильевич топтал евангельский дух любви, не слушая никого. Какое мог ему дать Филипп на это благословение? Он, выученик строгих монахов, знал: худшие мысли, горчайшие соблазны приходят к человеку через страсти, если он не способен владеть ими. Царь, артист на троне, умнейший книжник, опытный политик, к сожалению, время от времени отпускал вожжи собственных страстей. И тогда они его несли куда ни попадя – в кровь, в злобу, в безбожие.

Читать еще:  Тайм-менеджмент Страстной седмицы – как все успеть?

Как видно, в конце 1567 года преобладающими страстями в душе Ивана IV были страх и ярость. Ужас перед заговорщиками, которые теперь мерещились повсюду, понятен. Но гнев, наверное, сказался на его натуре сильнее. Филипп видел: на Ивана Васильевича нашло тяжелое помрачение. В таком состоянии его нельзя благословлять ни на что. В таком состоянии царь может лишь сокрушать Заповеди, увлекая за собой верных слуг и находя советчиков среди злейших из них.

Вся иноческая выучка Филиппа восставала против царских «новшеств». Тысячи дней, проведенных им на благословенных Соловках, тамошняя таинственная красота, прекрасное духовное братство монахов, близость Бога к очарованным островам говорили митрополиту: «Нельзя тебе становиться на эту сторону! Тут тьма, тут падение. Сколько даров ты получил от Бога! Теперь послужи Ему крепко. Настал час».

Как больно ему было, наверное, становиться против государя! Обычный порядок вещей нарушился. Царь и митрополит, люди, которым следует хранить прочное единство, принуждены были разойтись. Царь отыскал себе скверну – митрополит не последовал за ним.

Итак, узнав о намерениях Ивана IV, Филипп посовещался с епископами, и они договорились «против такого начинания стояти крепце». Но один из архиереев, страдая славолюбием, сообщил царю об их «общем совете». А когда пришло время держаться заодно, многие «отпали» от своего прежнего намерения. На Соборе некоторые иерархи «страха ради глаголати не смеяху», в то время как другие молчали, «желающе славы мира сего». Никто не посмел подступиться к царю с речами, которые шли бы вразрез с его новым настроением. Тогда один Филипп высказался за всех.

Вот его слова в некотором сокращении: «О царь! От наших отцов мы унаследовали обычай чтить царя и более всего почитать в нем благоразумие. Престань от такого неугодного начинания. Встань крепко на камне веры… Подражай добродетелям, ими же и отец твой царь и великий князь Василий возвысился, благочестием сияя, смирением и любовью. Просветись лучом Божественного Духа, желанием добродетелей! Назидай правой твоей вере деяния благие и жития честность… Люби всех единоплеменных тебе, как самого себя…» Филипп напомнил Ивану Васильевичу о том, что Заповеди требуют любить ближнего, о том, что еще апостол Павел говорил: «Любовь долго терпит, не радуется о неправде», – и добавил: «Вера… совершается любовью».

Пастырское наставление было мягким. Глава Церкви не обличал государя, ни в чем не обвинял его и не метал громы, но лишь тихо возводил любовь на высокий пьедестал. Он просил царя отказаться от «неугодного начинания», поскольку в этом начинании не усмотрел любви.

Казалось бы, соглашение, заключенное между царем и Филиппом в июле 1566 года, нарушено. Митрополит «вступился» в опричнину. Но ведь и царь, обещавший «советовать» с главой Церкви, начал казни, не слушая его. Выходит, Иван Васильевич первым перестал принимать в расчет договоренности, зафиксированные в «приговоре» 1566 года. Тем самым он снял печать с уст Филиппа.

Грозные слова приберег Филипп на собравшихся архиереев. Им пришлось выслушать гораздо более неприятные вещи, чем царю. Митрополит укорял их: «О том ли мы договаривались, чтобы молчать? Чего боитесь, если хотите сказать правду? Ваше молчание влагает царскую душу в грех, ваши собственные души – в горшую погибель, а православие обрекает на скорбь и на смущение! К чему вам тленная слава? Никакой сан мира сего не избавит вас от вечных мук, если вы переступите через Заповедь Христову. Нам следует иметь истинное тщание – духовно печься о бессмертной душе благочестивого царя и о смирении всего православного христианства. На что вы смотрите? На то, как молчит весь царский синклит? Его молчать обязывают купли житейские и вожделения тленного мира. Нас же Господь от всего тленного освободил. Сами знаете: мы поставлены на то, чтобы блюсти истину. Тем, кто хочет венчаться небесным венцом, надо душу свою положить за порученное стадо Христово. Знаете же: если же об истине умолчите, то в Судный день спросят с вас за всех, кто был вам поручен Духом Святым. Умолчавшим об истине не будет нашего смиренного благословения, и от славы своей изринуты будете. Сокрушит Господь глаголющих неправду!»

Архиереи смутились. Однако затем между ними начался разговор о том, что царя следует слушать, не гневить и творить его волю, не рассуждая о «благости» его дел. Так говорил Пимен, архиепископ Новгородский. Не отставали от него епископы Пафнутий Суздальский и Филофей Рязанский. Но в роли худшего врага митрополиту выступил царский духовник Евстафий, благовещенский протопоп. Житие доносит отголоски затяжного конфликта. Оказывается, Евстафий был «в запрещении», которое «по правилом» наложил на него Филипп. Будучи ближайшим к государю человеком изо всего духовенства, он тайно и явно возносил хулу на Филиппа. Быть может, запрет на вмешательство в «домовый обиход» Ивана Васильевича, вошедший в «приговор» об избрании Филиппа на митрополию, касался именно его, Евстафия. Вероятно, Филипп, видя дурное влияние этого человека на государя, желал его убрать от царской особы, а Иван IV не позволил митрополиту решать, кто достоин быть его духовником… Так или иначе, на Соборе протопоп выступил как активный противник Филиппа.

Открыто поддержал Филиппа только Герман, архиепископ Казанский. Но если бы даже Филипп остался в полном одиночестве, то не отступил бы.

Иван Васильевич, видя такое двоемыслие среди высших иерархов Церкви, отнюдь не склонился к милосердию. Напротив, ярость его только усилилась. Автор Жития дал происходящему емкую формулировку: «И был царь гневен на святого».

Не получив благословения, Иван Васильевич все же провел запланированные изменения в управленческом аппарате опричнины и обосновался в Александровской слободе. От жестоких массовых репрессий царь также не отказался, они продолжались на протяжении всего 1568 года.

«Разделение царства» произошло.

Но благодаря твердости митрополита Филиппа Церковь вышла из сложной ситуации, не замаравшись опричным действом. А значит, в русском народе сохранилась духовная крепость. Соблазны мирского возвышения, поколебав ее, все же не разрушили.

И царь, и митрополит продолжали стоять на своем. А значит, конфликт их мог только углубляться.

ВЛАДЫКА ДИОМИД БЫЛ ПРАВ: ПОРА ВСПОМНИТЬ И ПОКАЯТЬСЯ. Максим Лесков

«Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!»

НЕДОЗВОЛИТЕЛЬНЫЕ УЛОВКИ В АРХИЕРЕЙСКОМ СПОРЕ

Современная церковная жизнь, к сожалению, являет нам не только примеры высокой нравственности и подвижничества, но и преподносит грустные уроки оскудения братской любви, вплоть до публичных проявлений злословия, гнева, тщеславия и лицемерия со стороны тех, кому Господь доверил архипастырское служение.

Стыдно и больно свидетельствовать об этом, но молчанием предается Бог, истинных учеников которого узнают не по блестящей форме и драгоценным наградам. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Иоан.13:35). Вместо этого миллионы православных по всему миру стали очевидцами полномасштабного использования всего арсенала грязных информационных технологий для дискредитации епископа Диомида.

Сознательно или нет, но этим был нанесен страшный удар по Русской Православной Церкви, трагические последствия которого проявятся в ближайшем будущем. Одними уловками, репрессиями и «затыканием рта» единство Церкви Христовой, также как и единство России, сохранить невозможно. Жаль, что нынешними миссионерами и космополитами эти меры оказались востребованнее, чем жажда Истины, верность святоотеческим традициям и стремление миром разобраться в поднятых владыкой вопросах по-существу.

Напомним: на Богоявленье Господне 2007 года, отчаявшись получить ответ на архиважные вопросы духовной жизни в рамках церковной иерархии, чукотский архиерей публично потребовал разъяснить пастве позицию Церкви по следующим пунктам [1].

Первое. О стремлении сторонников еретического учения экуменизма объединить все веры в одну религию.

Второе. О развитии духовного соглашательства (неосергианство), подчиняющего церковную власть мирской, зачастую богоборческой власти.

Третье. О молчаливом согласии вместо обличения антинародной политики существующей власти, приводящей к распаду государства, демографическому кризису, и другим негативным последствиям.

Четвертое. Об оправдании и благословении персональной идентификации граждан и дискриминации верующих по принципу несогласия с процессами глобализации.

Пятое. Об одобрении демократии, вопреки церковным канонам и в нарушение соборной клятвы 1613 года.

Шестое. Об участии в межрелигиозных саммитах под эгидой лидеров «большой восьмерки», что является признанием их власти.

Седьмое. О подписании на московском саммите религиозных лидеров в итогового документа, в котором была засвидетельствована вера в одного «Всевышнего».

Восьмое. О несогласии с официальным заявлением о единстве нравственных ценностей у православия, иудаизма, мусульманства и католицизма.

Девятое. Об озабоченности и несогласии с попранием принципа соборности в связи с долгим отсутствием созыва Поместного Собора и передачи важнейших его функций собору архиерейскому.

В ответ на эти тезисы, требующие серьезной общественной дискуссии, против владыки была развернута грубая информационная война, ее участники не брезговали ничем, даже запретными в любом культурном обществе методами ведения публичной полемики. Дабы не быть голословным, позвольте воспроизвести наиболее яркие примеры уловок, использованных для дискредитации опального владыки и его сторонников. Приемы эти достаточно подробно описаны в работе профессора С. И. Поварнина «Искусство спора», цитаты из которой по тексту выделены курсивом [2].

1.Игра «красивыми названиями» и «злостными кличками»

Принятие названия часто решает все дело. Ведь приняв его, мы, тем самым, приняли, что предмет, обозначенный им, обладает и соответственными свойствами. Чтобы мы приняли на веру название, он пользуется, кроме обычной нашей склонности к этому, еще разными обычными уловками, напр., внушением.

Говорит безапелляционным тоном, употребляет название, как нечто само собою разумеющееся, несомненно правильное. Отвлекает внимание от проверки скрытой оправдательной посылки и т.д., и т.д. Есть названия, которые особенно пригодны для такой уловки: это те названия, которые имеют оттенок порицания или похвалы; ими пользуются, как «злостными кличками» или «красивыми словами», «красивыми названиями». Часто это в полном смысле «гипнотизирующие слова». Они действуют на человека мало развитого, как меловая черта на курицу.

Читать еще:  Отложите свой смартфон и посмотрите вместе «Свинку Пеппу»

Говорят, если пригнуть голову курицы к полу и провести от клюва мелом прямую черту, курица несколько время останется неподвижно в таком положении, созерцая только эту черту. Так и человек, загипнотизированный соответственным словом, теряет способность рассуждать, правильно это слово приложено или нет. Особенно, если усиленно ударяют на такое слово и растекаются по поводу его «в красноречии».

Читая само заявление, мы, обыкновенно, не вникаем в него с должным вниманием; поэтому «злостная кличка» проходит «сама собою», без критики, особенно, если она дана в «нашей газете», которой мы доверяем. Иногда этими «злостными кличками» пугают или, как говорят в народе, «пужают» робких людей. Но иногда злостная кличка обращается в страшное орудие демагогии. Из истории известно, что стоит крикнуть в иной момент толпе: «это провокатор», «отравитель», «революционер» и т.д., и участь человека будет решена.

Иллюстрации в заголовках:

2.«Неправомерное использование синонимов»

Далеко не все равно сказать «Ревность к вере» и «фанатизм». Если я высказал тезис: «ревность в вере — обязанность каждого религиозного человека”, а противник мой изменил его: «вот вы утверждаете, что каждый религиозный человек должен быть фанатиком”, то он исказил мой тезис. Он внес в него оттенок, благоприятный для опровержения. Вложил признаки, которые делают тезис незащитимым.

Конечно, сказать, что фанатизм— обязанность каждого христианина – нелепо. Вообще эта уловка – вероятно самая употребительная. Люди прибегают к ней как бы инстинктивно, стараясь обозначить понятие названием, наиболее благоприятным для себя, наиболее неблагоприятным для противника. И чем грубее ум, тем грубее и примитивнее выходят и подобные софизмы.

Иллюстрации в заголовках:

Если спор очень важный, при слушателях, ответственный, то, говорят, иные прибегают даже к «уловке артистов». Некоторые артисты, напр., певцы, чтобы «подрезать» своего соперника, перед выступлением его сообщают ему какое-нибудь крайне неприятное известие, чем-нибудь расстраивают его или выводят из себя оскорблением и т.п., и т.п., в расчете, что он после этого не будет владеть собой и плохо споет. Так, по слухам, не гнушаются поступать изредка некоторые спорщики перед ответственным спором. Лично мне никогда не приходилось наблюдать этой подлой уловки, но, несомненно, возможна и она. Нужно и против нее быть настороже.

Иллюстрации в заголовках:

Совершенно оставить во время спора в стороне прежнюю задачу спора, неудачный тезис или довод и перейти к другим, называется «сделать диверсию». Диверсия делается различным образом. Наиболее грубый способ состоит в том, что спорщик прямо, «сразу» оставляет довод или тезис и хватается за другой. Это случается чрезвычайно часто.

Иллюстрации в заголовках:

Он в ходу и у мужчин, да еще как; но в женских устах он, в общем, получает почему-то особый блеск и рельефность. Суть его вот в чем. По многим вопросам возможно, мыслимо не одно, не два, а несколько, много решений, несколько предположений и т.д. Некоторые из них противоположны друг другу.

По здравому смыслу и по требованиям логики надо учитывать все их. Но софист поступает наоборот. Желая, напр., защитить свое мнение, он выбирает самое крайнее и самое нелепое противоположное из других мыслимых решений вопроса и противопоставляет своему мнению. Вместе с тем он предлагает нам сделать выбор: или признать эту нелепость, или принять его мысль. Чем ярче контраст между нелепостью и защищаемым им мнением, тем лучше. Все остальные возможные решения намеренно замалчиваются.

Иллюстрации в заголовках:

Эта уловка состоит в том, что софист не столько разбирает ваши слова, сколько те тайные мотивы, которые заставили вас их высказывать. Иногда даже он только этим и ограничивается. Эта уловка встречается очень часто и употребляется вообще для «зажимания рта» противнику. Таким образом, для искусного любителя «читать в сердцах» представляется, при желании, возможность отыскать всюду какую-нибудь «крамолу» и т.п., как в некоторых словах противника, так иногда и в его молчании.

Иллюстрации в заголовках:

Человек стремится подорвать в слушателях или читателях доверие к своему противнику, а, следовательно, и к его доводам, и пользуется для этой цели коварными безответственными намеками. К сожалению, эта уловка очень в ходу, и ею не брезгают даже иные весьма почтенные деятели.

Иллюстрации в заголовках:

Все почти люди склонны более или менее к двойственности оценок: одна мерка для себя и для того, что нам выгодно или приятно, другая – для чужих людей, особенно людей нам неприятных, и для того, что нам вредно и не по душе. Напр., когда очень хороший по существу человек бранит другого за то, что тот на него насплетничал – и сам тут же передает об этом другому новую сплетню. Не из мести,– нет! Он просто не отдает себе отчета, что это сплетня. Сплетня – когда говорят другие; а когда говорим мы то же самое, это «передача по дружбе» интересного факта из жизни знакомых.

9.«Подмена тезиса, его усиление или смягчение»

Недобросовестные противники часто прибегают к «искажению» тезиса. Тезис был дан, напр., такой: «Министры наши бездарны». Противник «искажает»‘ его, усиливая: «вы утверждаете, что министры наши идиоты”. Или я доказываю, что «смертная казнь при некоторых обстоятельствах и условиях необходима».

Противник опровергает меня перед слушателями так, как будто я утверждал, что смертная казнь вообще необходима и называет меня «ярым защитником смертной казни», бросая при этом на меня громы негодования и возмущения. Эта уловка чаще всего встречается при опровержениях и имеет больше всего успеха при малоразвитых в умственном отношении слушателях. Малоразвитый ум склонен понимать все «просто»; он не умеет отмечать «тонкие различия» в мыслях, он прямо их не любит, иногда не терпит и не понимает. Они для него слишком трудны.

Иллюстрации в заголовках:

10. «Перевод вопроса на точку зрения пользы или вреда»

Надо доказать, что мысль истинна или ложна; доказывают, что она полезна для нас или вредна. Надо доказать, что поступок нравственен или безнравственен; доказывают, что он выгоден или невыгоден для нас и т.д. Напр., надо доказать, что «Бог существует»; доказывают, что вера в Его бытие приносит утешение и счастие.

Часто нет убедительнее доводов для среднего человека, чем те выводы, которые затрагивают насущные интересы его. Даже самые простые доводы чисто «карманного свойства” (argumenta ad bursam), имеют волшебное действие. Это отлично знает и каждый «мошенник слова». Поэтому данная уловка – любимое орудие подобных мошенников.

Иллюстрации в заголовках:

Человек приводит несколько примеров того, что такие-то лица или такие предметы обладают известным признаком и т.д., и без дальнейших рассуждений делает вывод, что все подобные лица и предметы обладают этим признаком. Вроде того, как Гоголевский герой видел, что все православные, каких он встречал, едят галушки, и отсюда делал вывод, что все православные вообще едят галушки, а кто не ест их, тот не православный.

Иллюстрации в заголовках:

11. «Довод к городовому»

Сначала человек спорит честь честью, спорит из-за того, истинен ли тезис или ложен. Но спор разыгрывается не в его пользу – и он обращается ко властям предержащим, указывая на опасность тезиса для государства или общества и т.д. И вот приходит какая-нибудь «власть» и зажимает противнику нашему рот, что и требовалось доказать. Спор прекратился и «победа» за ними. Но «призыв к городовому» имеет целью только прекратить спор.

Многие этим не довольствуются, а применяют подобные же средства, чтобы «убедить» противника, т.е. вернее, заставить его, по крайней мере на словах, согласиться с нами. Тогда подобные доводы получают название «палочных доводов». Конечно, и в наше время употребляются еще «палочные доводы» в буквальном смысле слова. Насилие во всех видах очень часто «убеждает» многих и разрешает споры, по крайней мере, на время.

Это, в сущности, разбой в споре. Даже, пожалуй, в одном отношении, еще хуже. Разбойник открыто предлагает дилемму: «кошелек или жизнь». Софист преподносит скрытым образом и с невинным видом дилемму «принять довод или потерпеть неприятность»; «не возражать или пострадать».

Иллюстрации в заголовках:

Приведенная выше подборка материалов – результат анализа лишь небольшого количества материалов, опубликованных сетевыми информационными ресурсами. В действительности их намного больше, но от этого общее грустное впечатление не изменится. Так стоит ли перебирать весь этот информационный мусор?

Позвольте ответить еще одной цитатой Сергея Иннокентьевича Поварнина: «…такие уловки, как палочные доводы, аргументы к «городовому», срывание спора, инсинуация и т.д., и т.д. должны быть везде разоблачаемы, где только можно их доказать. Сущность же их такого характера, что доказать их наличность не составляет часто особого труда. Правда, на противника-софиста такие разоблачения влияют сравнительно редко: по большей части человек, сознательно прибегающий к ним, обладает довольно толстой кожей и его «разоблачениями» не проймешь, он будет продолжать свое дело.

Но есть люди, которые пускают в ход такие уловки по недостаточной сознательности, «не ведают, что творят». Такие люди могут и «устыдиться», увидев воочию яркое изображение сущности своей уловки. Полезны подобные разоблачения и для слушателей и читателей. Наконец, вообще говоря, молчать и без протеста переносить подобные приемы там, где можно доказать их наличность – поступок даже противообщественный. Это значит – поощрять на них в дальнейшем. Протест в этих случаях – наш долг, хотя бы и нельзя было ожидать от него осязательного результата».

[2] Подробнее см.: С. И. Поварнин, «Искусство спора», Петроград, 1923 г. В аннотации к изданию сказано: «Классическая серьезная книга по искусству спора, написанная известным специалистом по логике и риторике. Содержит классификацию споров и уловок в споре. Книга научит вас читать «между строк» газеты и телеинформацию, заметить уловки ваших противников, правильно изложить свои доводы в споре любого типа. Для широкого круга читателей».

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector