0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Усыновление – это рулетка. Почему я вернула ребенка в детский дом

Усыновление – это рулетка. Почему я вернула ребенка в детский дом

Воровал, писался, убегал из дома, врачи поставили диагноз – психопатическое расстройство личности. Анонимная история женщины, которая усыновила троих детей, но одного вернула обратно и считает себя предателем. Можно ли было этого избежать? Она до сих пор задает себе этот вопрос.

Священники не советовали брать ребенка, а я спорила с ними

У нас родился больной ребенок, и врачи сказали: «Идите домой, ждите, когда умрет». Развитие оставалось на уровне трехмесячного ребенка, он улыбался и узнавал своих, но даже голову не держал. Мы сдавали анализы, ходили в платные и научные организации, я надеялась, что нам что-то скажут и помогут, но нет. Никаких прогнозов, ничего, наоборот: вам лучше не рожать или попробовать родить от другого мужчины. У нас брак венчанный, как можно говорить: «Найдите другого мужчину», бред какой-то.

Правда, муж со мной фактически не жил все эти пять лет, я поднимала ребенка одна. Он был в длительных командировках и зарабатывал деньги, дома почти не бывал. Вероятно, ему было тяжело перенести болезнь сына. Когда мы лежали в больнице, я видела, как приходят другие мужья и сопереживают, а он не смог принять эту ситуацию. Любил, но на расстоянии. Он хотел нормального ребенка, с которым будет играть в футбол, разговаривать и хвастаться его успехами.

Через пять лет сын умер.

Мы были студентами, хотели большую семью и думали, что нашей любви, энергии хватит на всех. Муж общительный, эмоциональный, и я такая же, мы были «зажигалки» и любили весь мир. Потом я поняла, что муж не осознавал, на что соглашался, и вообще сам был инфантильным ребенком. Но на тот момент я готова была тянуть все одна.

Год я ездила по больницам, вышла на работу, путешествовала, достроила дом и поняла, что в нем не хватает ребенка. Я разговаривала с разными священниками, монахинями, и часто они не рекомендовали усыновлять. Потому что таких детей растить тяжело и возможны возвраты.

Ни один не сказал: «Классно, молодец, давай забирай». Наверное, они знают больше несчастных историй, чем мы. Я спорила с ними, говоря, что взять сироту — все равно, что построить храм. Меня это не остановило, хотелось спасти всех и дать всем любовь.

Я читала, что не надо усыновлять, если умер свой ребенок. Я с этим не согласна. Сразу, конечно, идти не надо, необходимо выждать время. Это очень тяжело, первое время ты просто воешь, когда у тебя родного отняли, живешь на кладбище. Но все же у меня была пауза длиной в год. И если подойти к этому обдуманно, почему нет?

Я не знала, как правильно выбирать — ждала, что екнет сердце

Я изначально хотела маленького ребенка, до года. Я его долго на всех ресурсах искала, заходила на сайты, присматривалась, фотографии детей были ужасные тогда, было трудно. Начиталась форумов, где усыновители писали, как у них на детей екало сердце. Я смотрела фото и ждала, что у меня тоже екнет, потому что не знала, как правильно выбирать ребенка.

Я его рожала. 9 месяцев ходила и вынашивала, только не ребенка, а осознание того, что скоро заберу его. Сделала одну справку, через какое-то время — вторую, все постепенно. У меня был инстинкт гнездования, я передвинула всю мебель, перестирала все вещи.

Я сначала собиралась за одним в Калужскую область и уже даже связалась с директором детского дома. Прихожу с работы, а мне позвонили волонтеры одной организации и сказали, что есть другой мальчик. Раньше детей вбрасывали в чаты и форумы, не было базы, в детских домах тяжело с детьми расставались, волонтеры старались их пристроить на стадии изъятия из семьи.

Я зашла на сайт, смотрю — сидит ребенок, обкусанный комарами, в грязной майке, веревка какая-то на шее. И ничего у меня не екнуло. Просто жалость.

Посмотрите, как выглядят семьи со всего мира:

Это было близко, можно было съездить и посмотреть. Я поехала, поговорила с опекой, пошла в больницу, где он находился. Я взяла его на руки, и мои руки вспомнили то, что они не помнили уже полтора года. Покрутила его, он тыкал мне в нос соской, которая висела на веревке. И я решила его взять, хотя не скажу, что екало. Я очень долго сомневалась.

Через какое-то время мы его забрали и привезли домой. Из документов только справка из роддома, и больше никаких медицинских обследований, кроме общего анализа крови. Первые дни дома меня пугали, потому что малыш бился головой о стену перед сном. Хотя он не так долго был в госучреждении. Я про такое слышала, но смотреть было жутко. А так был обычный ребенок.

А через полгода мне позвонили и сказали, что есть мальчик, 4 года, изъят из семьи. Я категорически сказала «нет». Я еще подумала: а вдруг он обидит моего маленького, выстраданного и ненаглядного. А потом укладываю малыша спать и думаю: ну а что такого, места много, вот тут один будет лежать, а тут второй. Я среди ночи позвонила мужу, маме, они быстро согласились и даже обрадовались. Тем более что внешне дети были похожи. Тогда я еще не знала, чем все закончится.

Из приюта мне Игоря выдали голым

Вот со вторым у меня как раз екнуло, и захотелось его забрать. Я увидела, что это обычный ребенок, маленький, и еще более беззащитный, чем годовалый. Потому что он еще больше осознавал, что никому не нужен. Мне сказали, что до 4 лет Игорь жил в семье, мама просто уехала на заработки, а бабушка не смогла обеспечить и привела за руку в опеку. Впоследствии оказалось, что это неправда.

Выяснилось потом, что его уже брали в семью два года назад. Из детского дома. То есть Игорь жил в системе, был усыновлен, потом его вернули, появилась бабушка, которая все же забрала, но потом не справилась и тоже вернула. Поставила в опеке чемодан и две сумки: «Что хотите, то и делайте!» Его переправили в приют. Только потом мне прислали его личное дело, так что я узнала эту историю случайно.

Из приюта мне Игоря выдали голым. На нем были майка и трусы с печатью. А у меня в багажнике лежала детская одежда. В моем восприятии 4-летний тогда — очень взрослый ребенок. Я помню, его вывели в этих пронумерованных трусах, которые надо сдать. Холодно, зима, и он раздевается при всех детях, которые в это время завидуют, что его забирают. Больше всех смущалась я, потому что у детей не было понятия об интимности человеческого тела.

Мы гуляли, играли, пели песни все вместе. Кроме сериала «Счастливы вместе», он вообще ничего не знал. Ни названия деревьев, ни дней недели, ни геометрических фигур, ничего. «Что ты делал?» — «Смотрел сериал».

Он всегда писался. И застилал это. Я говорила: «Ну смотри, у нас есть машинка, мы можем постирать». Может, боялся наказания. Потом психиатры сказали, что, возможно, он делал назло. Потом стал прятать вещи, воровать в магазине, заставлял это делать и брата, таскал вещи у домашних. Ел конфеты мешками, фантики прятал. Мы с ним говорили, но это все продолжалось.

Он выводил всех на эмоции. Игорю хотелось, чтобы маленький кричал, поэтому он его дразнил и щипал.

Я очень эмоционально реагировала, потому что это не прекращалось. Даже в его 8-9 лет я могла, укладывая спать, разобрать постель, а она опять мокрая, снова описался и скрыл. А странности нарастали. Игорь стал убегать из дома. Первый раз подумала: ну, бывает, все бегали. Тогда на него случайно наткнулась полиция, которая патрулировала район. Игорь не понимал, что делает, я его спрашивала, зачем, он отвечал, что просто шел. И от этого стало страшно, но я подумала, что справлюсь, что, наверное, он это делает, чтобы я его больше любила. И мысли о возврате тогда не возникло.

В 11 лет пошли рисунки про секс, мат. И если я находила снова пошлости в тетради, Игорь кидался в слезы, что это не он. Полное отрицание. Мы ходили к психологам, нейропсихологам и логопедам. Но про трудное поведение я не особо рассказывала, думала: ну фантики, ну рисунки, ну сбежал один раз — это нормально для усыновленного ребенка. Специалисты же говорили, что есть скрытая агрессия.

По глазам было видно, что не набегался

Мужа на тот момент давно не было. Детей он увидел, приехав примерно через год после усыновления. Я уже мама-мама, меня все устраивает. Он, наверное, не осознавал, что такое жить с детьми и как себя вести. А я не разрешила ему вести себя так, как он хотел. Мне не понравилось, как он с Игорем говорил. Тот ему: «Я ходил на самбо, вот такой прием знаю». А муж в ответ: «Учиться надо, а не кулачками махать». Того задело.

И подобные ситуации были постоянно. Меня постоянно цеплял, что я, мол, не мать. Он не зашел в семью, присматриваясь, а стал всех воспитывать. Я поняла, что вдвоем растить детей у нас не получится. После долгой разлуки дети вышли на первое место, и я выбрала их. Через месяц после его приезда мы расстались.

Читать еще:  Первая диссертация по теологии: кто и почему критикует?

Возвращаясь к старшему — фантики и конфеты можно было бы пережить, но то, как он убегал… Второй раз убежал в Египте. Я туда отправила бабушку с детьми, на себя пожалела денег. Они пошли купаться на горки, он повел с собой младшего, бабушка их потеряла и отругала Игоря. И когда они возвращались в номер, он сбежал. Вызывали полицию, искали, а у него случился энергетический подъем. Он приехал домой радостный и возбужденный.

У младшего начался логоневроз, он стал заикаться от стресса. Я в это время занималась удочерением третьего ребенка — девочки. Ребята очень просили сестричку, и пока они были в Египте, я написала согласие. Приняли ее все очень хорошо. Но один раз я сказала, что не надо включать телевизор перед ужином, Игорь пошел в комнату, и я увидела, как от злости он взял маленькую и швырнул ее со всей силы на диван через всю комнату.

Он лежал на каких-то досках под платформой и чувствовал себя прекрасно. И та женщина из органов, которая его нашла, удивилась, какой он невменяемый и на небывалом подъеме. Он ушел, потому что ему хорошо. И мне сказали, что он может уйти в любом месте, и когда-нибудь я его просто не найду.

По глазам было видно, что не набегался. Была тяга к ножам, к острому, к веревкам, я стала бояться засыпать, когда он дома.

Я снова пошла к специалистам. Психиатры поставили Игорю диагноз — психопатическое расстройство личности. То есть человек может быть душка, милашка, а в следующую секунду пойти котенка резать. Три психиатра не могут ошибаться. Я начала думать о возврате.

Я пришла в опеку и сказала: помогите-спасите. Они смотрели со своей стороны, не хотели проблем на своем участке. И опека в случаях отказа от одного ребенка изымает всех детей, так они мне объяснили. Нужен серьезный диагноз, чтобы вернуть одного. Поэтому Игоря положили в больницу на обследование. Я уже предполагала, что, скорее всего, его не заберу оттуда. Перед этим он украл деньги, из лагеря привез чужой айфон в трусах, заставлял младшего воровать с ним чупа-чупсы.

Но за то время, пока он там был, все отдохнули и готовы были принять и простить его. Я все еще искала выход какой-то. Думала про интернат, а на выходные забирать, но мне сказали, что и в выходные сбежит, потому что у него потребность в этом есть. Женщина, работавшая в больнице, объяснила, что ничего не поменяется и сейчас я просто плачу, а через два года уже начну принимать таблетки от депрессии.

В последнем разговоре я сказала, что больше так не смогу

Когда я навещала его в больнице, он начинал мне что-то рассказывать, потом закатывался смехом, который переходил в плач. Это было действие препаратов. Он никогда не спрашивал, заберу ли я его. За 4 месяца в больнице он ни разу не спросил про брата и сестру, про дом. Когда я заводила разговор о чем-то, связанном с домом, он безразлично говорил: а-а-а, ну хорошо, ладно, и переводил разговор на себя. Игоря другая жизнь не интересовала, ему было нормально в учреждении, на встречах я чувствовала, что он хочет быстрее распрощаться, ему неинтересно.

Я все равно решила, что оставлю как есть. Пришла к лечащему врачу, решительно стала доказывать, что справлюсь и буду лечить.

Вспомнила, что и в лагерь так уезжал, то телефон забывая, то зарядку ломая, уехал и забыл. У него отсутствовала привязанность.

Психиатры сказали мне, что все его проявления пошли на фоне пубертата. И что случай очень запущенный. Я не могла рисковать младшими, я поверила врачу, мне нужно было выбирать между одним и двумя. Врач попросил не говорить Игорю, что я оставляю его в больнице. И я обещала. Но там везде камеры, медсестры подслушивают. Он, пока лежал в больнице, понял, что все к этому идет. И в последнем разговоре я сказала: «Знаешь, я больше так не смогу. Извини». И все.

По моим ощущениям, это был самый мой любимый ребенок. Хотя я всегда говорила, что люблю всех одинаково. Мне было очень тяжело. Я до сих пор считаю свои действия предательством. Это тяжелее, чем хоронить. Все равно думаешь, что недоделал что-то, недодал, это на всю жизнь с тобой.

И непонятно, что делать и как предотвратить, потому что все это вылезает в подростковом возрасте.

Сейчас он есть в базе, про него сняли ролик и воспитатели говорят, какой это прекрасный ребенок, прямо «возьмите-возьмите». Он там решал задачки, бегал с мячиком, я смотрела и думала: да, вот этому я тебя научила, а это ты умеешь, потому что мы это проходили. И группа здоровья у него стоит хорошая. Но психопатия — это два человека. Пока он заправляет постель, моет посуду, решает примеры в кадре — это один человек. Но есть и другой. Не знаю, как сейчас будет, может быть, новым родителям скажут об этом. Мне не говорили о проблемах.

Средний сейчас — обычный хулиганистый мальчишка, живой, добрый, утешит любого малыша. А девочка смешная, говорит плохо, но это ребенок без комплексов, со всеми здоровается, взрослые ее любят за непосредственность. Ни у кого и близко нет того, что было у старшего.

Отказы все равно будут. Система помощи на нуле, опека перекладывает бумажки, а в ШПР отговаривают тех, кому это не нужно, но по сути не готовят к трудностям. Все равно надо усыновлять, быть мамой — это счастье. Но это рулетка, и ты никогда не угадаешь, что будет. Обвиняют в возвратах чаще те, кто сам не взял ни одного ребенка. Вот эти фразы «это же не котенок», «о чем думала, когда брала». Я бы предложила таким людям для начала самим усыновить. А тем, у кого есть усыновленные дети, я бы сказала, что им повезло и рада, что они могут спать спокойно.

«Приемный ребенок уничтожил всю мою семью». Откровения женщин, взявших детей из детских домов и вернувших их обратно

По статистике на 2016 год, более 148 тысяч детей из детских домов воспитывалось в приемных семьях. Пять тысяч из них вернулись обратно в детдом. Отказавшиеся от приемных детей женщины рассказали, каково это – быть матерью неродного ребенка и что подтолкнуло их к непростому решению.

Ирина, 42 года

В семье Ирины воспитывалась дочь, но они с мужем хотели второго ребенка. Супруг по медицинским показаниям больше не мог иметь детей, пара решилась на усыновление. Страха не было, ведь Ирина работала волонтером и имела опыт общения с отказниками.

— Я пошла вопреки желанию родителей. В августе 2007 года мы взяли из дома малютки годовалого Мишу. Первым шоком для меня стала попытка его укачать. Ничего не вышло, он укачивал себя сам: скрещивал ноги, клал два пальца в рот и качался из стороны в сторону. Уже потом я поняла, что первый год жизни Миши в приюте стал потерянным: у ребенка не сформировалась привязанность. Детям в доме малютки постоянно меняют нянечек, чтобы не привыкали. Миша знал, что он приемный. Я доносила ему это аккуратно, как сказку: говорила, что одни дети рождаются в животе, а другие — в сердце, вот ты родился в моем сердце.

Ирина признается, маленький Миша постоянно ею манипулировал, был послушным только ради выгоды.

— В детском саду Миша начал переодеваться в женское и публично мастурбировать. Говорил воспитателям, что мы его не кормим. Когда ему было семь, он сказал моей старшей дочери, что лучше бы она не родилась. А когда мы в наказание запретили ему смотреть мультики, пообещал нас зарезать.

Миша наблюдался у невролога и психиатра, но никакие лекарства на него не действовали. В школе он срывал уроки и бил сверстников. У мужа Ирины закончилось терпение и он подал на развод.

— Я забрала детей и уехала в Москву на заработки. Миша продолжал делать гадости исподтишка. Мои чувства к нему были в постоянном раздрае: от ненависти до любви, от желания прибить до душераздирающей жалости. У меня обострились все хронические заболевания. Началась депрессия.

По словам Ирины, Миша мог украсть у одноклассников деньги, а выделенные ему на обеды средства спустить в игровом автомате.

— У меня случился нервный срыв. Когда Миша вернулся домой, я в состоянии аффекта пару раз его шлепнула и толкнула так, что у него произошел подкапсульный разрыв селезенки. Вызвали «скорую». Слава богу, операция не понадобилась. Я испугалась и поняла, что надо отказаться от ребенка. Вдруг я бы снова сорвалась? Не хочу садиться в тюрьму, мне еще старшую дочь поднимать. Через несколько дней я пришла навестить Мишу в больнице и увидела его в инвалидном кресле (ему нельзя было ходить две недели). Вернулась домой и перерезала вены. Меня спасла соседка по комнате. Я провела месяц в психиатрической клинике. У меня тяжелая клиническая депрессия, пью антидепрессанты. Мой психиатр запретил мне общаться с ребенком лично, потому что все лечение после этого идет насмарку.

После девяти лет жизни в семье Миша вернулся в детский дом. Спустя полтора года юридически он все ещё является сыном Ирины. Женщина считает, что ребенок до сих пор не понял, что произошло, он иногда звонит ей и просит что-нибудь ему купить.

— У него такое потребительское отношение ко мне, как будто в службу доставки звонит. У меня ведь нет разделения — свой или приемный. Для меня все родные. Я как будто отрезала от себя кусок.

Читать еще:  День Святого Духа. Духов день в 2019 году — 17 июня

После случившегося Ирина решила выяснить, кто настоящие родители Миши. Оказалось, у него в роду были шизофреники.

— Он симпатичный мальчишка, очень обаятельный, хорошо танцует, и у него развито чувство цвета, хорошо подбирает одежду. Он мою дочь на выпускной одевал. Но это его поведение, наследственность все перечеркнула. Я свято верила, что любовь сильнее генетики. Это была иллюзия. Один ребенок уничтожил всю мою семью.

Светлана, 53 года

В семье Светланы было трое детей: родная дочь и двое приемных детей. Двое старших уехали учиться в другой город, а самый младший приемный сын Илья остался со Светланой.

— Илье было шесть, когда я забрала его к себе. По документам он был абсолютно здоров, но скоро я начала замечать странности. Постелю ему постель — наутро нет наволочки. Спрашиваю, куда дел? Он не знает. На день рождения подарила ему огромную радиоуправляемую машину. На следующий день от нее осталось одно колесо, а где все остальное — не знает.

После нескольких обследований у невролога Илье поставили диагноз – абсансная эпилепсия. Для заболевания характерны кратковременные отключения сознания.

— Со всем этим можно было справиться, но в 14 лет Илья начал что-то употреблять, что именно — я так и не выяснила. Он стал чудить сильнее прежнего. Все в доме было переломано и перебито: раковина, диваны, люстры. Спросишь у Ильи, кто это сделал, ответ один: не знаю, это не я. Я просила его не употреблять наркотики. Говорила: окончи девятый класс, потом поедешь учиться в другой город, и мы с тобой на доброй ноте расстанемся. А он: «Нет, я отсюда вообще никуда не уеду, я тебя доведу».

Спустя год ссор с приемным сыном Светлана попала в больницу с нервным истощением. Тогда женщина приняла решение отказаться от Ильи и вернула его в детский дом.

— Год спустя Илья приехал ко мне на новогодние праздники. Попросил прощения, сказал, что не понимал, что творит, и что сейчас ничего не употребляет. Потом уехал обратно. Уж не знаю, как там работает опека, но он вернулся жить к родной матери-алкоголичке. У него уже своя семья, ребенок. Эпилепсия у него так и не прошла, чудит иногда по мелочи.

Евгения, 41 год

Евгения усыновила ребенка, когда ее родному сыну было десять. От того мальчика отказались предыдущие приемные родители, но несмотря на это, Евгения решила взять его в свою семью.

— Ребенок произвел на нас самое позитивное впечатление: обаятельный, скромный, застенчиво улыбался, смущался и тихо-тихо отвечал на вопросы. Уже потом по прошествии времени мы поняли, что это просто способ манипулировать людьми. В глазах окружающих он всегда оставался чудо-ребенком, никто и поверить не мог, что в общении с ним есть реальные проблемы.

Евгения стала замечать, что ее приемный сын отстает в физическом развитии. Постепенно она стала узнавать о его хронических заболеваниях.

— Свою жизнь в нашей семье мальчик начал с того, что рассказал о предыдущих опекунах кучу страшных историй, как нам сначала казалось, вполне правдивых. Когда он убедился, что мы ему верим, то как-то подзабыл, о чем рассказывал (ребенок все-таки), и вскоре выяснилось, что большую часть историй он просто выдумал. Он постоянно наряжался в девочек, во всех играх брал женские роли, залезал к сыну под одеяло и пытался с ним обниматься, ходил по дому, спустив штаны, на замечания отвечал, что ему так удобно. Психологи говорили, что это нормально, но я так и не смогла согласиться с этим, все-таки у меня тоже парень растет.

Учась во втором классе, мальчик не мог сосчитать до десяти. Евгения по профессии преподаватель, она постоянно занималась с сыном, им удалось добиться положительных результатов. Только вот общение между матерью и сыном не ладилось. Мальчик врал учителям о том, что над ним издеваются дома.

— Нам звонили из школы, чтобы понять, что происходит, ведь мы всегда были на хорошем счету. А мальчик просто хорошо чувствовал слабые места окружающих и, когда ему было нужно, по ним бил. Моего сына доводил просто до истерик: говорил, что мы его не любим, что он с нами останется, а сына отдадут в детский дом. Делал это втихаря, и мы долго не могли понять, что происходит. В итоге сын втайне от нас зависал в компьютерных клубах, стал воровать деньги. Мы потратили полгода, чтобы вернуть его домой и привести в чувство. Сейчас все хорошо.

Сын довел маму Евгении до сердечного приступа, и спустя десять месяцев женщина отдала приемного сына в реабилитационный центр.

— С появлением приемного сына семья стала разваливаться на глазах. Я поняла, что не готова пожертвовать своим сыном, своей мамой ради призрачной надежды, что все будет хорошо. К тому, что его отдали в реабилитационный центр, а потом написали отказ, мальчик отнесся абсолютно равнодушно. Может, просто привык, а может, у него атрофированы какие-то человеческие чувства. Ему нашли новых опекунов, и он уехал в другой регион. Кто знает, может, там все наладится. Хотя я в это не очень верю.

Анна (имя изменено)

— Мы с мужем не могли иметь детей (у меня неизлечимые проблемы по женской части) и взяли ребенка из детского дома. Когда мы его брали, нам было по 24 года. Ребенку было 4 года. С виду он был ангел. Первое время не могли нарадоваться на него, такой кудрявенький, хорошо сложен, умный, по сравнению со своими сверстниками из детдома (не для кого не секрет, что дети в детдоме плохо развиваются). Конечно, мы выбирали не из принципа, кто симпатичнее, но к этому ребенку явно лежала душа. С тех пор прошло почти 11 лет. Ребенок превратился в чудовище — ВООБЩЕ ничего не хочет делать, ворует деньги у нас и у одноклассников. Походы к директору для меня стали традицией. Я не работаю, посветила жизнь ребенку, проводила с ним все время, старалась быть хорошей, справедливой мамой… не получилось. Я ему слово — он мне «иди на***, ты мне не мать/да ты *****/да что ты понимаешь в моей жизни». У меня больше нет сил, я не знаю, как на него повлиять. Муж устранился от воспитания, говорит, чтобы я разбиралась сама, т. к. (цитирую) «я боюсь, что если я с ним начну разговаривать, я его ударю». В общем, я не видела выхода, кроме как отдать его обратно. И да. Если бы это мой ребенок, родной, я бы поступила точно так же.

Наталья Степанова

— Маленький Славка мне сразу полюбился. Одинокий и застенчивый малыш выделялся из ребячьей толпы в социальном центре помощи детям. Мы забрали его в первый же день знакомства. Однако уже через две недели забили тревогу. Внешне спокойный и добрый мальчик неожиданно стал проявлять агрессию к домашним питомцам. Сначала Слава повесил на кухне новорожденных котят, предварительно обмотав их проволокой. Затем объектом его внимания стали маленькие собачки. В итоге на счету малолетнего душегуба оказалось не менее 13 загубленных жизней. Когда началась череда этих жестоких поступков, мы сразу же обратились к детскому психологу. На приеме специалист нас успокоила и посоветовала уделять Славе больше времени и дать понять, что мы любим его. Мы пошли навстречу и летом уехали в деревню, подальше от шумного города. Но там ситуация стала ещё хуже. На очередной консультации психолог объяснила нам, что Славке необходима специализированная помощь. А так как я в положении, мы решили, что сына лучше отдать обратно в детский дом. Мы до последнего надеялись, что у мальчика вскоре пройдет агрессия, а вместе с ней и желание убивать. Последней каплей терпения стали три тела растерзанных щенят. Словно по сценарию фильма ужасов, в очередной раз воспользовавшись отсутствием взрослых, малыш в одиночку жестоко забил четвероногих до смерти.

«Взяла малыша из детдома, а когда родила — вернула обратно»

Наш колумнист поделилась историей, которую ей рассказала соседка по больничной палате. Трудно поверить, но так тоже случается.

Текст: Дарья Ненашева · 25 сентября 2019

С Наташей мы познакомились в больнице, оказавшись в одной палате вместе с детьми. Палата была платная, рассчитана на одного пациента, но стационар в пик эпидемии был забит настолько, что нам предложили потесниться и разместиться в ней вдвоем. Придирчиво оценив друг друга, мы согласились.

К счастью, после осмотра врачи сказали, что наши сыновья скоро пойдут на поправку. Мы с соседкой выдохнули, расслабились и начали знакомиться. Наташа оказалась моей ровесницей и довольно успешным менеджером. Мы непринужденно болтали, но вдруг меня зацепила одна фраза. Наташа сказала, что «точно так же попадала по скорой в больницу с другим, „прошлым“ ребенком». Сначала я подумала, что ослышалась. Что такое «другой» ребенок — понятно, но «прошлый»? На другой день Наталья вновь оговорилась примерно в таком же контексте. Тогда уж я не выдержала и, много раз извиняясь, спросила, что случилось со старшим малышом. «Наташа, вы простите за бестактность, но, надеюсь, „другой“ малыш жив?»

Наталья от вопроса не вздрогнула, спокойно отхлебнула чай и как-то отвлеченно сказала: «Да, конечно. Живой. Просто в детский дом вернулся… Я когда своего родила, приемного почти сразу отдала. Не родной он все-таки, не мой».

И она, не смущаясь и не торопясь, рассказала свою историю.

«Было это еще в студенческие годы.. Я тогда была молодая, стройная и страшно красивая! Вот прямо сама на себя в зеркало смотрела и восхищалась. Мужики балдели. Поклонников было множество, от одного из них я и забеременела. А куда рожать, если мне всего 19 лет? Конечно, пошла на аборт. Вроде и не тянула, и сделали хорошо, а все равно потом начались осложнения. Когда я в 25 лет вышла замуж и уже начала потихоньку думать о том, чтобы снова забеременеть, врачи огорошили: скорее всего, детей у меня не будет. Причина — ошибки молодости, довольно свободный образ жизни и тот самый аборт в студенческие годы.

Читать еще:  Проект «Положения о монастырях и монашествующих»

Ой, сколько я рыдала. Литры слез выплакала. С мужем на этой почве рассталась, решила, что одна буду жить и свой крест нести. Вот мне и 30, вот и 33 стукнуло. Карьера шла в гору, но ребенка все равно хотелось ужасно.

Знаешь, когда у тебя чего-то нет, то именно этого тебе страшно не хватает. Вот прямо до дрожи…

Думала, думала и решила взять ребенка из детского дома. Долго присматривалась, заполняла горы бумаг, получала какие-то справки и разрешения, посещала школу приемных родителей и постоянно что-то доказывала: что смогу, что сумею, что мне можно доверять… Когда уже ни на что не надеялась, получила согласие. Что со мной было! Как будто две полоски на тесте увидела!

Нашла ребенка в базе, полетела за ним в другой город, подарков накупила, дома все обставила, привезла… Если без подробностей — конечно, мое представление о том, как это будет, оказалось далеко от реальности. Малыш постоянно болел, истерил дни напролет, истошно кричал, развивался с задержкой. Впрочем, обо всем этом меня предупреждали. Через год стало легче, еще через полгода этот ребенок стал мне почти как родной. Я привыкла. Мама и сестра помогали.

А потом я встретила Стаса. Роман был ярким и стремительным, а беременность — внезапной, но буквально сбивающей с ног! Я летала! Я была вне себя от радости! Я с самого начала пошла к лучшим врачам, оборудовала детскую комнату, начала буквально затариваться детскими вещами. Весь этот кайф в моей жизни омрачало только одно — наличие первого ребенка.

Ему на тот момент было уже пять лет. Он был милым, хорошим, ухоженным, но… совершенно не родным. Как будто у меня в квартире жил сын соседей или просто мальчик с улицы, которому нужно перекантоваться какое-то время в ожидании родителей. Я все дальше отдалялась от этого человека. Понимала, что он НЕ МОЙ и моим не станет. А потом вдруг начала думать, что будет, если во взрослом возрасте первый приемный ребенок начнет делить мое наследство с моим родным чадом.

Накрутила себя до точки и в какой-то момент поняла: надо вернуть ребенка в детский дом. Я сделаю это для блага своей семьи и спокойствия своего настоящего малыша.

От этого известия все были в шоке: мама рыдала и даже сама хотела оформить опеку над ним, но ей не разрешили из-за возраста, сестра перестала со мной разговаривать, а мой мужчина даже пригрозил расставанием. Но решение я уже приняла и менять не собиралась. В итоге мы отпраздновали того, первого ребенка, день рождения, и через несколько недель я привезла его обратно в детдом. Сделала пожертвование, самого ребенка полностью «упаковала», так что вопросов ко мне не было. Почти…

Плакала ли я потом? Да. Один раз. Но только от того, что судьба уготовала мне такое испытание, и я так долго вынуждена была ждать своего родного ребенка. А уж когда родился Марик, я забыла и про слезы, и про усталость, несмотря на бессонные ночи и уже немолодой возраст.

Сейчас я счастлива. О том, что в моей жизни был тот, первый, «прошлый» ребенок, почти не вспоминаю. Возможно, ты будешь считать, что я не права и что ни в коем случае нельзя было отдавать ребенка обратно. Но осудить меня вправе только тот, кто сам проходил через это. Я никогда не вру, а жить всю жизнь с нелюбимым ребенком считаю именно враньем, враньем и себе, и ему. Тот малыш получил возможность начать все заново и найти новых родителей… Так что, считаю, все честно!»

Тогда я ничего не стала отвечать Наташе, но на второй день попросила перевести меня в другую палату, общую. Почему-то было очень тяжело оставаться с этой женщиной в одной комнате.

Эпидемия возвратов в детдома усыновленных детей — можно ли полюбить чужого ребенка?

Приемная американская мать решила вернуть усыновленного в Воронеже ребенка с формулировкой: «Не удалось сформировать в себе чувства привязанности». Это не первый случай, когда иностранцы возвращают, как в супермаркет, усыновленных, и не только в России, детей.

Но и в нашей стране, судя по статистике, вдруг началась эпидемия возвратов – и потому что россияне стали больше усыновлять, и потому что ни дети, выросшие в интернате, ни взрослые, получившие сформировавшегося ребенка, просто не умеют жить вместе и научиться негде.

Каждому десятому приемышу отказывают от дома, объясняя, что с ним слишком много хлопот. У взрослых, по идее, ответственных и принявших очень сложное решение людей, масса причин и масса объяснений, что мешает сделать кого-то счастливым и что дает право вернуть ребенка в приют. У детей — своя правда, до которой взрослым еще надо дорасти.

Коля рисует только черным фломастером, потому что семья у него есть только на этом рисунке. Последние родители его не просто бросили. Обманули. Посадили в машину и сказали — повезут в лагерь на неделю. Здесь он ждет их уже четыре месяца, хотя давно понял — никакой это не лагерь. Его вернули туда, откуда взяли — в детский дом.

«Детям нужна семья, потому что без родителей они никак не могут жить», — говорит Коля.

Ульяна рассказывает — плохо себя вела, и дядя пригрозил сдать ее в детдом. После этого она как с цепи сорвалась — стала вести себя только хуже. Хладнокровно объясняет, что хотела проверить — неужели правда за неубранную комнату, за прогулы в школе от нее откажутся? Она уже проходила это в свои-то 13. Ребенок, преданный однажды, просто ждал, когда другой взрослый снова сделает больно.

«Отец меня бросил: я была незапланированным ребенком», — рассказала она.

Тот, кто своим рождением вдруг нарушил взрослый план, и прекрасно это понимает, попадая в новую семью, изо всех своих детских сил будет пытаться вести себя как можно лучше. Но сил хватит ненадолго. Потом срыв. На детскую жестокость взрослые ответят своей. Когда за ребенком захлопывается дверь детдома с обратной стороны, маленький человек во всем винит только себя.

«Если бы не я, может, было бы все хорошо», — говорит Виталик.

Даша»: Моя вина, в большинстве случаев это моя вина».

В мире взрослых много причин, почему детей возвращают в приюты. Около тысячи ежегодно отбирают органы опеки, каждого десятого из всех усыновленных отдают сами приемные родители, которые готовы любую проблему объяснить плохой наследственностью.

Взрослые отговорки вроде «не сошлись характерами» или «изменилась финансовая ситуация» даже в суде принимаются. По ним спокойно можно аннулировать усыновление. Приемным родителям и опекунам еще проще: даже объясняться не надо — привели обратно в приют, сдали за ненадобностью. Никакой ответственности за отказ. Ребенка в России вернуть в детдом иногда легче, чем сломанную игрушку в магазин.

Взрослые законы молчат о том, кто именно из органов соцзащиты должен контролировать приемные семьи, сколько раз в год, но самое главное — по каким критериям. То есть каждый инспектор решает детскую судьбу как умеет, а главное — как сам считает нужным.

«В законе такое вообще не прописано, это на усмотрение специалиста. Я пришла, я же реально не только специалист, я еще и человек, я же вижу, чисто здесь или нет», — говорит главный специалист управления опеки и попечительства Министерства образования Московской области по Люберецкому муниципальному району Наталья Парамонова.

За что трех ее приемных мальчишек отправили обратно в детдом, Людмила Васильевна не может понять до сих пор. Ребят она водила на музыку, записала в спортивную секцию, а они с первых дней называли ее мамой. Однако инспекторы решили, что частичная потеря зрения у Гладковой — достаточная причина для отмены опекунства.

«Если я их столько лет растила, зачем разлучать-то! Делать такую травму! Травма, действительно! Сережка опять там начал заикаться», — рассказала Людмила Гладкова.

В этом случае взрослых не интересовало мнение ни детей, ни приёмных родителей.

«Эти семьи, которые берут детей, нуждаются в сопровождении, то есть в помощи психологической, медицинской, социальной, юридической», — говорит руководитель общественной организации «Право ребенка», член Общественной палаты РФ Борис Альтшулер.

Сейчас в законах — ни слова о поддержке семьи после усыновления. Прописано только обязательное прохождение школы приемных родителей — еще до знакомства с ребенком. Сухая теория, без помощи на практике, на которой чаще всего и поскальзываются.

«Свой ребенок, тоже кровный, может вести себя как угодно, он орет, плачет, ночами не спит. Никто же не бросает их, надо это просто пережить! Дальше — тьфу-тьфу-тьфу! Дети великолепнейшие», — говорят Ксения Муромская и Владислав Чичков.

В реальности все детские сказки заканчиваются по-разному. Для Саши и Насти дорога в семью была длинной. Их тоже предавали и обманывали: сначала родные папа с мамой, потом приемные. Но они поверили снова. Новые родители все проверки плохим поведением прошли.

Ульяна проверять больше никого не хочет. Для себя решила, что в семье она жить не будет, ее уже пытались удочерить — не согласилась.

Виталик, Даша и Ксюша винят себя до сих пор и уверены — они могут быть только плохими детьми.

Коля готов снова поверить взрослым. Еще помнит, как мама читала на ночь сказки, поэтому он все еще верит в свое маленькое детское счастье.

С этого года каждый, кто хочет взять в семью ребенка, обязан 80 часов учиться — как дать этому ребенку счастье и как разучить маленького человека злиться на себя и всех. Даже на тех, кто не причинял ему горя. 80 часов. Много это или мало померить невозможно. Возможно, лишь понять и принять: учиться быть вместе нужно будет обоим, всю жизнь.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector