0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Церковный пролетариат. Почему я хотел быть регентом, а не архиереем

Митрополит Саратовский и Вольский Лонгин: Взрывы в церкви невозможны
или Почему архиерей надеется, что православные наконец-то перестанут «носиться» со своей верой?

«Церковь не оправдала ожиданий интеллигенции 90-х»; «Церковь не победила пьянство в России»; «Церковь не смогла…» — список того, что Церковь якобы должна была сделать за последние двадцать лет, но почему-то не сделала, можно продолжать. Вопросов будет столько, сколько вопрошающих.

Органический рост

— В 90-е годы многие пришли в Церковь, но немногие на самом деле понимали содержание православной веры. И есть мнение, что точно такая же ситуация сохранилась до сегодняшнего дня, а значит, о втором Крещении можно говорить весьма условно…
— Смотря что понимать под «вторым Крещением». Давайте для сравнения вспомним первое. Когда мы говорим, что Русь крестилась в 988 году, мы же не имеем в виду, что в одночасье весь народ стал православным и каждый при этом успел заранее скрупулезно изучить богословие. Нет. Сложно себе представить, чтобы на протяжении какого-то небольшого отрезка времени крестился весь народ: от великого князя до последнего смерда. Крещение было массовым, но не всеобщим: крестились правитель и знать, в первую очередь. А дальше происходило по Евангелию: закваска помещается в тесто и постепенно все тесто вскисает. Крещение в 988 году — это только начало длительного процесса. Князья, принявшие Православие, начали в каком-то смысле «соревноваться» друг с другом в строительстве храмов, в обустройстве монастырей, заботились о распространении Священного Писания, богослужебных книг. И так постепенно христианство становилось жизнью всего народа. Или, например, в Римской империи: когда при императоре Константине Великом христианство стало свободной религией, мгновенного перерождения общества ведь не произошло. Только позже Григорий Богослов напишет, что любая крестьянка, торгующая на рынке, знает разницу между терминами «омоусиус» и «омиусиус». Но ведь до этого должны были пройти века! И вот интересный вопрос: Крещение Руси, начавшееся в 988 году при князе Владимире, — когда оно закончилось? Через двадцать лет? Пятьдесят? Сто? Можно ли в какой-то исторической точке сказать: всё — Русь крещена целиком и полностью, просвещена светом Евангелия? Принятие христианства целым народом — процесс длительный, его не уложишь в ограниченный временной отрезок, а само крещение — лишь старт. И на мой взгляд, сегодня происходит тот же самый постепенный процесс…

— …который уместно назвать «вторым Крещением Руси»?

— Да. Но надо договориться о терминах. Я воспринимаю «второе Крещение Руси» как явление, которое можно измерить статистически. И то, что рубеж 80-90-х годов в этом смысле стал вторым Крещением — бесспорно. Тысячи наших граждан приняли Православие, причем сделали это осознанно, будучи взрослыми. Другой вопрос — степень их сознательности, готовности к восприятию тех даров благодати, которые получает человек в Крещении. Уровень понимания того, что такое Церковь и православная вера, был у людей совершенно разным и часто, конечно, их представления не соответствовали действительности. Для кого-то это было просто любопытство. Для кого-то принятие православия стало выражением протеста против надоевшей, измучившей всех политической идеологии: люди почувствовали свободу, и эта свобода ассоциировалась в том числе и с Церковью. Далеко не всегда приход в Церковь был связан с принятием Христа. Но трудно и наивно было бы ожидать чего-то другого после семидесяти лет советской власти.

— Если приход людей в Церковь не был связан с главным — с принятием Христа, то как к этому второму Крещению относиться?

— Нормально. Первый шаг к Церкви — это шаг через порог храма. Многих людей привела сюда просто генетическая память: «Русский — значит православный». Встретить Христа и узнать Церковь — было уже последующей задачей. Выполнить ее в тот момент в полном объеме было сложно даже чисто практически: в немногих сохранившихся храмах люди осаждали священников так, что они еле-еле со всем справлялись…

— И тем не менее главный вопрос: сумела ли Церковь сделать, кроме первого шага, еще второй, третий и последующий… Изменилась ли ситуация за двадцать лет?

— Сегодня в Церковь приходит людей больше, чем в 1990-е. Я считаю, у меня есть право судить об этом. В 1990-е годы я служил в Москве настоятелем только что открывшегося подворья Троице-Сергиевой Лавры. На моих глазах в Церковь приходило очень много людей. Задерживалось, конечно, меньше. Так происходит и сейчас, но только сегодня тех, кто остался, больше. Условная схема: допустим, в начале 90-х в городе было десять храмов, в них приходило по тысяче человек — всего 10 000 человек. Оставалось в каждом храме примерно по 20 человек, всего — 200. Сейчас в том же городе — сто храмов. В каждый приходит по сто человек — те же 10 000. Но теперь по 10 человек остается в каждом храме. Всего — 1000 человек. Это схема, но она отражает реальную динамику.

— А это, с Вашей точки зрения, достаточный темп роста? Ведь прошло уже целых двадцать лет. Может быть, были основания ожидать более активного развития…

— Это естественный для Церкви рост. Никакие взрывные процессы в Церкви невозможны. Для нее свойственно медленное прорастание в ткань народной жизни, и воцерковление народа занимает если не века, то, по крайней мере, поколения. И с моей точки зрения, сейчас происходит нормальное органичное развитие.

Побочные эффекты

— Какова главная проблема Церкви на сегодняшний день, с Вашей точки зрения?

— Нехватка образованного, самоотверженного и жертвенного духовенства. Такие люди, конечно же, есть, но их пока еще недостаточно. Чем больше будет таких священнослужителей — понимающих, чем их служение принципиально отличается от любой другой человеческой деятельности, — тем продуктивнее будут решаться все — подчеркиваю, все — остальные проблемы в Церкви. Служение священника — всегда жертва. Тем более, сегодня, когда становится в общем-то нормой то, что у священников, по крайней мере в крупных городах, появляется возможность купить себе, скажем, иномарку и квартиру. В такой ситуации «внешнего благополучия» служение духовника должно быть еще более жертвенным. Все проблемы Церкви связаны только с нами самими. Это было актуально сегодня, и в 1990-е, и тысячу лет назад.

— Люди ждут, что в обществе, где Церковь стала свободной, социальная обстановка должна улучшиться. Но критики Церкви указывают на то, что, например, алкоголиков и наркоманов в стране за последние двадцать лет меньше не стало…

— Во-первых, люди всегда считают, что кто-то им что-то должен. Мы постоянно сидим и ждем, что вот сейчас кто-то придет и решит наши проблемы, но сами при этом ничего делать не хотим. Это банальная мысль, но в данном случае она четко характеризует ситуацию. А во-вторых, — и это главное — задача Церкви — не наведение порядка в обществе и не сокращение числа наркоманов, алкоголиков и т. д. Это не в ее природе. В конце концов, у Церкви в принципе нет аппарата принуждения. Задача Церкви — проповедь слова Божия и воспитание христианского отношения человека к миру. И вот тут один из сопутствующих общественно-полезных продуктов христианского отношения к жизни — это как раз то, что христиане — более законопослушные, мирные, ответственные люди и т. д. Среди них почти нет алкоголиков, наркоманов. А если есть, то такие люди и приходят в Церковь как к последнему пристанищу, чтобы им помогли избавиться от подобного недуга. Но подчеркну, что это лишь вторичный эффект от главного — от проповеди.

Все это очень напоминает историю, которую мне рассказывала одна моя прихожанка. Она много лет проработала в советской библиотеке. И каждый год вышестоящие инстанции требовали отчетов — как библиотека повлияла на уровень нравственности населения района: скольких человек удалось отговорить от развода, сколько человек бросили пить и т. д. Бедные библиотекарши вынуждены были придумывать, что такой-то муж вернулся в семью, прочитав такую-то книгу. Абсурдная ситуация: исправлять людей — не задача библиотеки. И тем не менее обществу всегда очень хочется иметь какие-то чисто утилитарные, статистические показатели. Видимо, кто-то считает, что только по ним можно оценить эффективность работы. Но будет по-настоящему страшно, если мы такой же подход и такие же критерии начнем применять и к Церкви. Плоды, которые приносит Церковь, — совсем не те, которых ждет от нее секулярный мир, не понимающий ее природы. Плоды веры прорастают постепенно в душах людей: любовь, радость, мир, долготерпение, кротость…

— И тем не менее в 1990-е годы представители интеллигенции, например, возлагали на Церковь огромные надежды, которые, по их мнению, сегодня так и не оправдались…

— Я могу понять таких людей. Все то, что они считали знанием о Церкви, не имело никакого отношения к реальности. В чем-то эта ситуация остается актуальной и сегодня. Наши уважаемые критики все время заявляют, чего они ждут от Церкви, но при этом сами не желают разобраться и понять, что такое Церковь, как она сама себя определяет, в чем видит свои задачи. И если они борются, то борются собственно, не с Церковью, а со своими представлениями о ней, с неким выдуманным мифом. Неудивительно, что фантом, который они считали Церковью, не оправдал их ожиданий. Они на него и обижаются до сих пор. Но лично я к началу 1990-х был уже священником в Церкви — то есть я не смотрел на Церковь со стороны и поэтому не ждал от нее того, что ей вовсе не присуще. Я не могу, в отличие от многих наших интеллигентов, на Церковь обидеться. Мне просто не за что. Я ведь очень хорошо помню, как было до 1991 года. В монастырь меня приняли в 1986 году — это было еще вполне обыкновенное советское время. И вообразите: вдруг на твоих глазах постепенно начинают происходить неожиданные вещи, которые наполняют сердце радостью. Вот — открыли Даниловский монастырь. Вот — в какую-то другую обитель разрешили принять не двух-трех монахов, а двадцать-тридцать. Каждое такое событие было чем-то новым и необыкновенным. И в этом смысле мои ожидания — как человека церковного — во многом сбылись и продолжают сбываться.

И в горящую избу…

— Каких изменений в Церкви Вы ждете в будущем?

Читать еще:  Что сказать человеку с безнадежным диагнозом?

— Я жду времени, когда обретение веры перестанет быть для человека сродни вхождению в горящую избу, чем-то из ряда вон выходящим. Мне кажется, многие наши болезни происходят сегодня как раз оттого, что человек обретает веру — и начинает с ней «носиться», не знает, куда ее «поставить», куда ее «приладить»: «Как теперь жить!? Что теперь делать!?». А у меня перед глазами другой пример — поколение моей бабушки, ее окружение. Эти люди родились и воспитывались в вере еще до революции. Многие из них закончили только несколько классов приходской школы, до самой старости писали печатными буквами. Они были православными — и просто нормально жили. Вера была для них настолько естественной, что им не надо было рефлексировать, «как жить по-христиански». Они соблюдали все посты, хотя, казалось бы, какие в то время посты: революция, война, голод и т. д. Но они, как могли, вели церковную жизнь и ни от кого, кроме себя самих, ничего не требовали. Из Церкви могли уходить их мужья и сыновья, а они только крепче за них молились… Они никого ни к чему не призывали, не заставляли, никого не упрекали, но в то же время не шли на компромиссы со своей совестью. Лично я воспринял православную веру именно от бабушки. Она не проповедовала, не поучала. Она просто жила рядом со мной — и этого было достаточно. Такие люди, само собой, есть и в сегодняшней Церкви. Но я жду, когда их станет больше.

— А что можно сделать, чтобы это происходило скорее?

— А что значит «скорее»? Это ведь живая жизнь, которую невозможно ускорить. Вот представьте себе хорошего садовника. Что он делает? Поливает, удобряет. Странно было бы, если он, придя в свой сад, сказал бы: «Что-то цветок растет слишком медленно» — и начал бы руками тянуть стебель вверх, чтобы ускорить процесс. Так ведь можно все уничтожить! Поэтому единственное, чего мы можем просить для Церкви у Бога, — это время. Как говорил Столыпин: «Дайте нам двадцать спокойных лет — и вы не узнаете Россию…». Прошло двадцать лет церковного ренессанса. Это были очень счастливые годы, на мой взгляд, одни из лучших в истории Русской Церкви — но нам нужно хотя бы еще столько же, тогда можно будет говорить о серьезных результатах. Сегодня надо просто напоминать себе, что такое Церковь и какова ее природа. Никаких быстрых, сиюминутных плодов она не дает. И трясти ее, будто яблоню, чтобы с нее тут же упали спелые яблоки, — вряд ли разумно.

КАКИМ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЦЕРКОВНЫЙ РЕГЕНТ

В самом деле, вопрос трудно назвать праздным. Вот попадешь в теплую компанию, где регент не понимает певчих, вьет из них веревки, взамен получая отвратительное пение и дурную славу на всю епархию, и невольно задумаешься над философскими вопросами бытия. В то же время классный регент способен настолько влюбить певчих в служение Богу, что невольно поражаешься тому, как судьбы некоторых музыкантов могут быть буквально отмечены свыше. Интересное, полное удивительных открытий служение Богу на клиросе на 70% зависит от таланта регента и я хотел бы сделать пару рассуждений — «а каков он, идеальный регент. «

Конечно, трудно рассчитывать на то, что в своей статье я буду объективным. Каждому от регента нужно свое, и у меня свои взгляды на регентство. Но почему бы не помечтать вместе? Вдруг наши мысли совпадут?

Едиными усты, единым сердцем.

Под этой красивой фразой (или точнее выдержкой из молитвы) кроется в сущности простая и жестокая правда жизни. Большинство регентов НЕ СООТВЕТСТВУЮТ своему званию и попросту называются не своим именем. И вообще, выбрали не ту профессию. Вот как вы думаете, что такое «едиными усты, единым сердцем»? О, ну. меня многие тут же с легкостью надоумят. «как, мол. тебе не понятен смысл этой фразы»? Я парирую. большинству регентов не понятен смысл этой фразы. Во всяком случае, есть такое ощущение.

Исходная мысль проста, как камилавка. На клиросе должна быть такая обстановка, когда у всех буквально одно сердце на всех, певчие живут одной семьей, дыша лишь хвалой Богу. Что же. Это красивые слова, но они предполагают коллективную ответственность, окей? Если певчие отдают себя служению, было бы здорово, если бы регент взамен ну как минимум вникал в беды и трудности своего коллектива, не так ли? А иначе встает вопрос о неверной работе «единого сердца», ибо оно работает как-то удивительно однобоко — только на имидж регента/его статус/зарплату.

Если вы регент, как хорошо вы знаете трудности своих певчих в жизни? Что они любят, чем они болеют, чему радуются и от чего печалятся? Истина проста — вы должны, обязаны, как регент, интересоваться жизнью своего коллектива. Конечно, встает вопрос «а зачем регенту это нужно»?
Ответ очевиден — чтобы помогать и поддерживать своих хористов словом и делом. Вы как регент обязаны общаться с настоятелем и работать с ним на предмет материальной помощи тому или иному певчему, или на предмет нахождения идеальной ставки, поиска разных материальных стимулов. Если регент способен выбить хорошему певцу хорошую зарплату — это по определению хороший регент, ибо он не ставит певца в неловкое положение униженного просителя, а позволяет сосредоточиться на работе.

Тут хотелось бы пояснить такой момент. Работа регента в данном вопросе должна быть двухсторонней и относится и к коллективу. Например, очень уместно заранее, до возникновения проблем и пресловутых искушений, демонстрировать тому или иному певчему свою заботу, мол «ходила к настоятелю, пыталась выбить тебе премию, но пока премию на приходе никому не дают, ибо трудности такого то порядка». Этот процесс напоминает общение с ребенком, которому мама объясняет, почему она не может купить ту или иную игрушку. О да, правильный регент в моих мечтах весьма напоминает опытного психолога-воспитателя с большим авторитетом на приходе.

Далеко не всегда поддержка может и должна выражаться материально. Очень часто важно просто доброе слово, теплый жест, благодарный взгляд. Люди искусства часто на удивление идейны и готовы работать за копейки при должной моральной мотивации. Фразы, обращенные к певчему типа «мне очень радостно с тобой работать, ты очень ценный член нашего коллектива» — работают на ура. Но регенты часто весьма скупы на подобные слова.
Дорогие регенты. Вам ничего не стоит произнести похвалу. Да, не сразу и не в первый день работы такая похвала будет рождаться естественным образом. Возможно, молодой регент будет испытывать некоторую скованность, пытаясь следовать моим рекомендациям, но — путь осилит идущий. Начав сегодня, через несколько лет вы будете мастером церковной политики и специалистом по решению любых конфликтных ситуаций.

Умение влюблять в музыку.

О да, это буквально сама суть моих мечтаний о классном регенте. За это качество я даже готов простить регенту отсутствие всех остальных качеств. Да-да, работа с хорошим регентом не должна быть скучной и за каждым произведением, выходящим из под его рук, должна чувствоваться волнующая и загадочная история.

Я понимаю, что на отдельно взятом клиросе может собраться хор циников, которые будут смотреть на регента тоскливыми скучающими глазами, мол «завязывай уже свои слюни, давай споем что надо, отсидим положенный час и по домам». Но это уже слишком запущенная ситуация, да и мы не говорим сейчас о том, каким должен быть идеальный церковный хор, речь все-таки про регентов. Потому — пока только о требованиях к регенту. А регент ДОЛЖЕН любить исполняемые произведения и гореть клиросным делом.

Все просто. Если вы сами не любите исполняемые вами произведения, вы будете не в состоянии передать это чувство вашим хористам. А исполняемое без любви произведение сродни пресс-релизу. Какое уж тут «единым сердцем», если на клиросе нет творческой магии. А ведь как же это классно, когда всем попросту интересно спеть произведение «как в последний раз» — на выдающемся творческом подъеме.

Я слышал на просторах интернета гениальную фразу от одного регента «Пой на клиросе так, как будто после службы ты умрешь и текущая служба — твой последний шанс оправдаться перед Богом». Каким будет твое пение в этом случае? Правда в том, что так надо служить всегда, и энергию на подобное служение передает хористам именно руководитель церковного хора.
Наверное, такой совет проще дать, чем выполнить. В самом деле, вот «отправила мама-матушка свою дочку в регентскую школу» и выходец из таких курсов вдруг понимает, что музыка интересна постольку-поскольку. Интереснее скорее сам дух службы, какой-то церковный цикл (или даже попросту замужество за священником), нежели красота музыкального материала. Что же..Это уже очень неплохо, потому что как минимум у такого регента есть любовь к службе, осталось лишь дать прорасти в себе цветам ревности по Богу — желанию украсить божественную службу прекрасными, мягко звучащими, обращающими сердца к Богу песнопениями.

Хороший профессионал.

Профессионализм — дело наживное и поэтому я поставил данный пункт на третье место. Поскольку в данном блоке речь идет о сугубо профессиональных вещах, наверное, есть смысл особо не растекаться мыслью по древу и дать кратко и тезисно описание тех профессиональных качеств регента, которые у него просто хочется видеть.

Идеальная читка нотных произведений с листа. Вы даже не представляете, как нудно и неинтересно будут проходить спевки с регентом, который сам не может спеть свою партию и не слышит, правильно ли поют остальные. Читка с листа обязательна для регента. Тренируйтесь, что тут еще скажешь. Может, напишу статью о том, как это сделать. Если пока читки с листа в идеальной форме нет — готовьтесь к спевкам. Тщательно. Ну и не забывайте учиться всему, что связано с теоретико-музыкальной частью.

Музыкальный вкус и знание возможностей своих хористов. Если у вас на клиросе 4-5 человек, а вы берете Чеснокова — вы или гений или слишком увлекающийся человек, живущий в своем мире. Брать надо произведения в расчете именно на возможности вашего состава. Причем ваш вкус должен позволять находить эти произведения (например, в интернете), отсеивая множество музыкального мусора, которого, увы, хватает. Репертуар — добрая половина успеха. И регент с хорошим вкусом умеет этот репертуар подобрать.

Как то даже стыдно упоминать необходимость наличия хорошего слуха, приятного по тембру голоса, вроде как и так очевидно, что регент должен быть музыкально грамотным человеком, способным сольфеджировать, задавать отчетливо тон, и обладать понятным дирижерским жестом. Тут просто учиться, учиться и еще раз учиться.

Стрессоустойчивость. Да, это тоже профессиональное качество. На клиросе часто возникают нештатные ситуации. Регент, который от любой проблемы или только что отвратительно прозвучавшего произведения расклеивается, считая службу безвозвратно загубленной, должен избавляться от подобных свойств характера. Хороший регент сродни хирургу, допускающему смерть пациента на хирургическом столе. Это жизнь и не все удается хорошо и сразу. Если бы хирург в любой трудной ситуации впадал в истерику возле распластанного пациента, смертность по больнице резко бы выросла и я бы не стремился лечиться у этого врача. А вы?

Читать еще:  Как компенсировать потенциальный вред здоровью детей во время самоизоляции?

А должен ли регент быть верующим?

В идеале — да. Потому что без духовного наполнения, без идейной оболочки клирос может легко скатиться в банальную музыкальную «халтурку» для зашибания денег. Часто так и происходит и старые певчие становятся банальными «халтурщиками» с поиском лучшей ставки. И вроде бы, что в этом плохого? Музыкант хочет заработать денег, и не от богатой жизни.

Дело в том, что пение на клиросе — очень трудная работа. И если из нее убрать духовную составляющую, певчий сам себя лишает очень важного идейного элемента — радости от служения Богу. Да, профессиональный музыкант часто приобретает от нелегкой жизни столь же профессиональный цинизм и мне в самом деле больно и жалко брата музыканта. Но я в то же время понимаю, насколько идея о служении Богу может греть, радовать, придавать смысл жизни.

В самом деле, любая зарплата рано или поздно оказывается в канализационной системе вашего города. Но радостные прихожане, довольный пением настоятель, собственное удовлетворение процессом остается на всю жизнь. Это несколько более полная радость, нежели вкус от только что съеденного бутерброда или яблока.
Я отдаю себе отчет, сколь велико отличие имеющихся регентов от образа, нарисованного мной в мечтах. Да, трудно быть фанатом своего дела. Да, трудно стать выдающимся профессионалом. Но ведь дерзать надо. Любить свое дело так, чтобы отдавать ему лучшие часы каждого дня, любить своих хористов так, чтобы отдавать им сливки своего сердца. Фантазия? Поэзия серебряного века? Возможно.

Но мечтать нужно. Ибо способность мечтать во многом и делает нас людьми.

Митрополит Саратовский и Вольский Лонгин: Взрывы в церкви невозможны
или Почему архиерей надеется, что православные наконец-то перестанут «носиться» со своей верой?

«Церковь не оправдала ожиданий интеллигенции 90-х»; «Церковь не победила пьянство в России»; «Церковь не смогла…» — список того, что Церковь якобы должна была сделать за последние двадцать лет, но почему-то не сделала, можно продолжать. Вопросов будет столько, сколько вопрошающих.

Органический рост

— В 90-е годы многие пришли в Церковь, но немногие на самом деле понимали содержание православной веры. И есть мнение, что точно такая же ситуация сохранилась до сегодняшнего дня, а значит, о втором Крещении можно говорить весьма условно…
— Смотря что понимать под «вторым Крещением». Давайте для сравнения вспомним первое. Когда мы говорим, что Русь крестилась в 988 году, мы же не имеем в виду, что в одночасье весь народ стал православным и каждый при этом успел заранее скрупулезно изучить богословие. Нет. Сложно себе представить, чтобы на протяжении какого-то небольшого отрезка времени крестился весь народ: от великого князя до последнего смерда. Крещение было массовым, но не всеобщим: крестились правитель и знать, в первую очередь. А дальше происходило по Евангелию: закваска помещается в тесто и постепенно все тесто вскисает. Крещение в 988 году — это только начало длительного процесса. Князья, принявшие Православие, начали в каком-то смысле «соревноваться» друг с другом в строительстве храмов, в обустройстве монастырей, заботились о распространении Священного Писания, богослужебных книг. И так постепенно христианство становилось жизнью всего народа. Или, например, в Римской империи: когда при императоре Константине Великом христианство стало свободной религией, мгновенного перерождения общества ведь не произошло. Только позже Григорий Богослов напишет, что любая крестьянка, торгующая на рынке, знает разницу между терминами «омоусиус» и «омиусиус». Но ведь до этого должны были пройти века! И вот интересный вопрос: Крещение Руси, начавшееся в 988 году при князе Владимире, — когда оно закончилось? Через двадцать лет? Пятьдесят? Сто? Можно ли в какой-то исторической точке сказать: всё — Русь крещена целиком и полностью, просвещена светом Евангелия? Принятие христианства целым народом — процесс длительный, его не уложишь в ограниченный временной отрезок, а само крещение — лишь старт. И на мой взгляд, сегодня происходит тот же самый постепенный процесс…

— …который уместно назвать «вторым Крещением Руси»?

— Да. Но надо договориться о терминах. Я воспринимаю «второе Крещение Руси» как явление, которое можно измерить статистически. И то, что рубеж 80-90-х годов в этом смысле стал вторым Крещением — бесспорно. Тысячи наших граждан приняли Православие, причем сделали это осознанно, будучи взрослыми. Другой вопрос — степень их сознательности, готовности к восприятию тех даров благодати, которые получает человек в Крещении. Уровень понимания того, что такое Церковь и православная вера, был у людей совершенно разным и часто, конечно, их представления не соответствовали действительности. Для кого-то это было просто любопытство. Для кого-то принятие православия стало выражением протеста против надоевшей, измучившей всех политической идеологии: люди почувствовали свободу, и эта свобода ассоциировалась в том числе и с Церковью. Далеко не всегда приход в Церковь был связан с принятием Христа. Но трудно и наивно было бы ожидать чего-то другого после семидесяти лет советской власти.

— Если приход людей в Церковь не был связан с главным — с принятием Христа, то как к этому второму Крещению относиться?

— Нормально. Первый шаг к Церкви — это шаг через порог храма. Многих людей привела сюда просто генетическая память: «Русский — значит православный». Встретить Христа и узнать Церковь — было уже последующей задачей. Выполнить ее в тот момент в полном объеме было сложно даже чисто практически: в немногих сохранившихся храмах люди осаждали священников так, что они еле-еле со всем справлялись…

— И тем не менее главный вопрос: сумела ли Церковь сделать, кроме первого шага, еще второй, третий и последующий… Изменилась ли ситуация за двадцать лет?

— Сегодня в Церковь приходит людей больше, чем в 1990-е. Я считаю, у меня есть право судить об этом. В 1990-е годы я служил в Москве настоятелем только что открывшегося подворья Троице-Сергиевой Лавры. На моих глазах в Церковь приходило очень много людей. Задерживалось, конечно, меньше. Так происходит и сейчас, но только сегодня тех, кто остался, больше. Условная схема: допустим, в начале 90-х в городе было десять храмов, в них приходило по тысяче человек — всего 10 000 человек. Оставалось в каждом храме примерно по 20 человек, всего — 200. Сейчас в том же городе — сто храмов. В каждый приходит по сто человек — те же 10 000. Но теперь по 10 человек остается в каждом храме. Всего — 1000 человек. Это схема, но она отражает реальную динамику.

— А это, с Вашей точки зрения, достаточный темп роста? Ведь прошло уже целых двадцать лет. Может быть, были основания ожидать более активного развития…

— Это естественный для Церкви рост. Никакие взрывные процессы в Церкви невозможны. Для нее свойственно медленное прорастание в ткань народной жизни, и воцерковление народа занимает если не века, то, по крайней мере, поколения. И с моей точки зрения, сейчас происходит нормальное органичное развитие.

Побочные эффекты

— Какова главная проблема Церкви на сегодняшний день, с Вашей точки зрения?

— Нехватка образованного, самоотверженного и жертвенного духовенства. Такие люди, конечно же, есть, но их пока еще недостаточно. Чем больше будет таких священнослужителей — понимающих, чем их служение принципиально отличается от любой другой человеческой деятельности, — тем продуктивнее будут решаться все — подчеркиваю, все — остальные проблемы в Церкви. Служение священника — всегда жертва. Тем более, сегодня, когда становится в общем-то нормой то, что у священников, по крайней мере в крупных городах, появляется возможность купить себе, скажем, иномарку и квартиру. В такой ситуации «внешнего благополучия» служение духовника должно быть еще более жертвенным. Все проблемы Церкви связаны только с нами самими. Это было актуально сегодня, и в 1990-е, и тысячу лет назад.

— Люди ждут, что в обществе, где Церковь стала свободной, социальная обстановка должна улучшиться. Но критики Церкви указывают на то, что, например, алкоголиков и наркоманов в стране за последние двадцать лет меньше не стало…

— Во-первых, люди всегда считают, что кто-то им что-то должен. Мы постоянно сидим и ждем, что вот сейчас кто-то придет и решит наши проблемы, но сами при этом ничего делать не хотим. Это банальная мысль, но в данном случае она четко характеризует ситуацию. А во-вторых, — и это главное — задача Церкви — не наведение порядка в обществе и не сокращение числа наркоманов, алкоголиков и т. д. Это не в ее природе. В конце концов, у Церкви в принципе нет аппарата принуждения. Задача Церкви — проповедь слова Божия и воспитание христианского отношения человека к миру. И вот тут один из сопутствующих общественно-полезных продуктов христианского отношения к жизни — это как раз то, что христиане — более законопослушные, мирные, ответственные люди и т. д. Среди них почти нет алкоголиков, наркоманов. А если есть, то такие люди и приходят в Церковь как к последнему пристанищу, чтобы им помогли избавиться от подобного недуга. Но подчеркну, что это лишь вторичный эффект от главного — от проповеди.

Все это очень напоминает историю, которую мне рассказывала одна моя прихожанка. Она много лет проработала в советской библиотеке. И каждый год вышестоящие инстанции требовали отчетов — как библиотека повлияла на уровень нравственности населения района: скольких человек удалось отговорить от развода, сколько человек бросили пить и т. д. Бедные библиотекарши вынуждены были придумывать, что такой-то муж вернулся в семью, прочитав такую-то книгу. Абсурдная ситуация: исправлять людей — не задача библиотеки. И тем не менее обществу всегда очень хочется иметь какие-то чисто утилитарные, статистические показатели. Видимо, кто-то считает, что только по ним можно оценить эффективность работы. Но будет по-настоящему страшно, если мы такой же подход и такие же критерии начнем применять и к Церкви. Плоды, которые приносит Церковь, — совсем не те, которых ждет от нее секулярный мир, не понимающий ее природы. Плоды веры прорастают постепенно в душах людей: любовь, радость, мир, долготерпение, кротость…

— И тем не менее в 1990-е годы представители интеллигенции, например, возлагали на Церковь огромные надежды, которые, по их мнению, сегодня так и не оправдались…

— Я могу понять таких людей. Все то, что они считали знанием о Церкви, не имело никакого отношения к реальности. В чем-то эта ситуация остается актуальной и сегодня. Наши уважаемые критики все время заявляют, чего они ждут от Церкви, но при этом сами не желают разобраться и понять, что такое Церковь, как она сама себя определяет, в чем видит свои задачи. И если они борются, то борются собственно, не с Церковью, а со своими представлениями о ней, с неким выдуманным мифом. Неудивительно, что фантом, который они считали Церковью, не оправдал их ожиданий. Они на него и обижаются до сих пор. Но лично я к началу 1990-х был уже священником в Церкви — то есть я не смотрел на Церковь со стороны и поэтому не ждал от нее того, что ей вовсе не присуще. Я не могу, в отличие от многих наших интеллигентов, на Церковь обидеться. Мне просто не за что. Я ведь очень хорошо помню, как было до 1991 года. В монастырь меня приняли в 1986 году — это было еще вполне обыкновенное советское время. И вообразите: вдруг на твоих глазах постепенно начинают происходить неожиданные вещи, которые наполняют сердце радостью. Вот — открыли Даниловский монастырь. Вот — в какую-то другую обитель разрешили принять не двух-трех монахов, а двадцать-тридцать. Каждое такое событие было чем-то новым и необыкновенным. И в этом смысле мои ожидания — как человека церковного — во многом сбылись и продолжают сбываться.

Читать еще:  Необычные воины: предупреждены, но не вооружены

И в горящую избу…

— Каких изменений в Церкви Вы ждете в будущем?

— Я жду времени, когда обретение веры перестанет быть для человека сродни вхождению в горящую избу, чем-то из ряда вон выходящим. Мне кажется, многие наши болезни происходят сегодня как раз оттого, что человек обретает веру — и начинает с ней «носиться», не знает, куда ее «поставить», куда ее «приладить»: «Как теперь жить!? Что теперь делать!?». А у меня перед глазами другой пример — поколение моей бабушки, ее окружение. Эти люди родились и воспитывались в вере еще до революции. Многие из них закончили только несколько классов приходской школы, до самой старости писали печатными буквами. Они были православными — и просто нормально жили. Вера была для них настолько естественной, что им не надо было рефлексировать, «как жить по-христиански». Они соблюдали все посты, хотя, казалось бы, какие в то время посты: революция, война, голод и т. д. Но они, как могли, вели церковную жизнь и ни от кого, кроме себя самих, ничего не требовали. Из Церкви могли уходить их мужья и сыновья, а они только крепче за них молились… Они никого ни к чему не призывали, не заставляли, никого не упрекали, но в то же время не шли на компромиссы со своей совестью. Лично я воспринял православную веру именно от бабушки. Она не проповедовала, не поучала. Она просто жила рядом со мной — и этого было достаточно. Такие люди, само собой, есть и в сегодняшней Церкви. Но я жду, когда их станет больше.

— А что можно сделать, чтобы это происходило скорее?

— А что значит «скорее»? Это ведь живая жизнь, которую невозможно ускорить. Вот представьте себе хорошего садовника. Что он делает? Поливает, удобряет. Странно было бы, если он, придя в свой сад, сказал бы: «Что-то цветок растет слишком медленно» — и начал бы руками тянуть стебель вверх, чтобы ускорить процесс. Так ведь можно все уничтожить! Поэтому единственное, чего мы можем просить для Церкви у Бога, — это время. Как говорил Столыпин: «Дайте нам двадцать спокойных лет — и вы не узнаете Россию…». Прошло двадцать лет церковного ренессанса. Это были очень счастливые годы, на мой взгляд, одни из лучших в истории Русской Церкви — но нам нужно хотя бы еще столько же, тогда можно будет говорить о серьезных результатах. Сегодня надо просто напоминать себе, что такое Церковь и какова ее природа. Никаких быстрых, сиюминутных плодов она не дает. И трясти ее, будто яблоню, чтобы с нее тут же упали спелые яблоки, — вряд ли разумно.

Десять вопросов о патриархе

Что обозначает слово «патриарх»?

Слово состоит из двух греческих корней: отец и господство, начало, власть. В общественной жизни слово «патриарх» служит для обозначения выдающегося в какой-либо профессиональной сфере человека и употребляется в переносном смысле. Однако в Церкви этот термин всегда имеет совершенно иное значение.

Во-первых, так называют некоторых ветхозаветных святых, не только участвовавших в истории спасения, но и бывших прямыми предками Спасителя. Древних патриархов называют еще родоначальниками или праотцами; среди них особенно известны Авраам, Исаак и Иаков.

А во-вторых, патриархами называют глав некоторых православных поместных Церквей. В этом значении слово «патриарх» обозначает вовсе не отдельный, наивысший чин иерархии священства, а особый церковный статус и титул. Он присваивается Церковью наиболее авторитетному епископу, возглавляющему, как правило, главную кафедру страны.

Кто был первым патриархом?

Первым патриархом принято считать святого Иакова, апостола из числа семидесяти учеников Спасителя и первого епископа первой по старшинству Иерусалимской Церкви. По преданию, Иаков был сыном Иосифа Обручника от первого брака, поэтому в Евангелии он называется еще братом Господним, хотя никакого родства по крови у Иисуса Христа с Иаковом нет.

Новый Завет содержит одно послание, принадлежащее перу апостола Иакова, а поскольку этот апостол возглавил самую первую христианскую общину, послание это стоит в Библии первым по списку, даже перед посланиями апостола Петра.

Авторитет Иакова как первого патриарха был непререкаем, что хорошо видно из описания самого первого церковного Собора, состоявшегося в Иерусалиме ( Деян. 15 ). Именно апостол Иаков вынес решение по вопросу, более всего волновавшему в то время общину первых христиан: следует ли обратившимся в христианство из язычества исполнять обряды, которые заповеданы евреям в Ветхом Завете? Патриарх Иаков посоветовал не затруднять обращающихся к Богу из язычников ( Деян. 15:19 ), и с тех пор практически все обрядовые постановления Ветхого Завета перестали быть для христиан обязательными.

Чего не может патриарх?

Поскольку патриарх – это не степень священства, а только почетный титул, то, по сути, у его носителя не больше прав, чем у любого другого епископа. Патриарху подчиняются не потому, что он «выше» других, а потому, что он обладает авторитетом среди епископов. Вся власть патриарха ограничена внутренними канонами Церкви и личным авторитетом пастыря. К примеру, патриарх не может единолично поставлять новых епископов или принимать решения, с которыми не будут согласны другие авторитетные члены архиерейского собора.

Кто был первым патриархом на Руси?

Святитель Иов, первый патриарх Русской Церкви, был поставлен в 1589 году московским Собором под председательством Константинопольского патриарха Иеремии II . До этого времени наша Церковь возглавлялась митрополитами, причем до середины XV века Русская Церковь относилась к Константинопольскому Патриархату и не имела самостоятельного управления.

Обязанности патриарха

Патриарх как первосвященник возглавляет молитвенное служение Церкви и практически всегда лично совершает наиболее торжественные богослужения. Он также определяет отношения Церкви с государством и общественными организациями, а это означает, что он непрерывно, иногда буквально круглые сутки должен исполнять представительские и организаторские функции. Также патриарх обязан председательствовать в Священном Синоде, являющемся высшей церковной властью в период между церковными соборами. При его участии происходит назначение архиереев, поэтому он должен вникать в подробности всех внутрицерковных дел. Патриарх обязан брать на себя решение всех основных вопросов, как духовных, так и вполне земных – вроде финансирования духовных академий или назначений на важные посты в Патриархии.

Кроме того, патриарх Московский и всея Руси является главой столичной Московской епархии. А еще патриарх Московский и всея Руси управляет патриаршими подворьями по всей стране, а также так называемыми ставропигиальными монастырями, подчиненными не местным архиереям, а напрямую Московской Патриархии.

Может ли Церковь жить без патриарха?

Поскольку патриарх не является носителем какой-то особой сакральной власти над Церковью, а просто обладает наивысшим авторитетом среди епископов, то в истории Церкви известны периоды, когда патриарха не избирали. Так, после смерти в 1700 году патриарха Адриана царь Петр I , желавший подчинить Церковь светской власти, помешал проведению независимых выборов предстоятеля и назначил на место патриарха «местоблюстителя патриаршего престола». А в 1721 году учредил Святейший Правительствующий Синод, который с тех пор являлся высшим государственным органом церковно-административной власти Российской Империи и заменял собой патриарха в части общецерковных функций и внешних сношений.

Как собрание канонических епископов, Синод в качестве верховного органа церковного управления был признан всеми Восточными Патриархами и прочими автокефальными Церквями. Однако Синод не мог принимать самостоятельных решений, так как его члены назначались лично императором, ведавшим всеми кадровыми вопросами. Император также имел личного представителя в Святейшем Синоде – обер-прокурора, который фактически обладал всей полнотой власти над церковной жизнью страны. Номинально обер-прокурор являлся государственным чиновником, и поэтому мог даже не быть православным христианином, как порой и случалось.

Синодальный период в Русской Православной Церкви длился почти двести лет, и только в начале XX века Церковь смогла вновь избрать себе предстоятеля.

Выходит ли патриарх на пенсию?

Право решения вопроса об уходе патриарха на покой, принадлежит Архиерейскому Собору. Устав РПЦ, гл. IV : «13. В случае кончины Патриарха Московского и всея Руси, его ухода на покой, нахождения под церковным судом или иной причины, делающей невозможным исполнение им патриаршей должности, Священный Синод под председательством старейшего по хиротонии постоянного члена Священного Синода немедленно избирает из числа своих постоянных членов Местоблюстителя Патриаршего Престола».

Богат ли патриарх?

Уже много веков в патриархи, как и вообще в епископы, по традиции поставляют только монахов. А монах при постриге дает не только обеты целомудрия и послушания, но и обет нестяжания, так что фактически патриарху не принадлежит ничего из того, что его окружает. Абсолютно все, от резиденции и представительского автомобиля до богослужебных облачений, принадлежит Церкви и всего лишь находится у него в пользовании. Единственный источник личного дохода Патриарха Московского и всея Руси Алексия – это обычная гражданская пенсия, которую государство выплачивает ему по старости, а дорогие подарки, которые порой ему дарят, как правило, оказываются в музейных коллекциях или передаются на нужды Церкви. При исполнении представительских функций предстоятель Русской Православной Церкви должен выглядеть соответственно своему сану, а личный быт его устроен гораздо проще.

Исповедуется ли патриарх, и кому?

Его Святейшество патриарх Алексий II лично ответил на этот вопрос в интервью журналу «Фома» №7 за 2005 год: «Да, как и любой православный христианин».

И точно так же, как и любой другой человек, патриарх вправе советоваться со своим духовником. Говорить же о том, кто именно является духовником того или иного человека, вряд ли уместно, поскольку это – глубоко личное дело.

Сколько сейчас патриархов?

До раскола 1054 года и отделения Римской Церкви титул патриарха присваивался пяти епископам Вселенской Церкви: Римскому, Константинопольскому, Александрийскому, Антиохийскому и Иерусалимскому. В современной Церкви титул патриарха имеют предстоятели

Патриархами принято называть и глав некоторых иных христианских неправославных Церквей, а также некоторых католических епископов – как правило, глав униатских Церквей.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector