0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Стол Горького, кресло Тургенева и веер возлюбленной Блока

Рассказ о безответной любви

Издатель

Максим Горький
Рассказ о безответной любви

Проходя Театральным переулком, я почти всегда видел у двери маленькой лавки, в пристройке к старому, деревянному дому, человека, который казался мне не на своём месте и лишним в этой узкой, тёмной щели города, накрытой полосою пыльного неба.

Человек или сидел у двери на стуле, читая газету, или стоял в двери, опираясь плечом о косяк, сложив руки на груди. Маленькая вывеска над его головою чёрными косыми буквами говорила, что в лавочке продаются «Канцелярские принадлежности». За мутным стеклом окна были разложены пачки конвертов, блокноты и пёстрые коллекции старых марок на квадратных картонах.

Иногда я останавливался пред окном, будто бы разглядывая покрытый пылью, выцветший, жалкий товар, и незаметно наблюдал торговца, а он сосредоточенно смотрел в окна дома против его, на старый ящик из кирпичей, обломанный временем, с извилистой трещиной в стене, с двумя рядами тусклых окон, по четыре в ряд; карнизы их засижены голубями, в потоках голубиного помёта и ржавая вывеска над окнами нижнего этажа:

«Портной Мучник».

Вероятно, не менее сотни лет стоит на земле этот дом. И весь переулок – две унылые, грязные линии таких же старых домов, плотно прижатых один к другому.

Человек – в длинном, очень потёртом сюртуке, под сюртуком чувствуется сухое, но стройное тело; ноги – в разношенных ботинках, но видно, что ступня их мала, хорошей формы. Лицо густо обросло серой, аккуратно подстриженной бородкой, седоватые волосы удлинённого черепа гладко зачёсаны за уши, маленькие и вырезанные чётко. Волосы, должно быть, очень мягкие, они лежат плотно, точно склеены. В этой причёске есть что-то «интеллигентное», но она не гармонирует с длинным, сухим лицом, и кажется, что благодаря именно ей хрящеватый, тонкий нос так подчёркнуто печально высунулся вперёд. Странные глаза у этого человека: белки их синеваты, зрачки рыжего цвета, они прорезаны узко, взгляд их холоден, прям, но всё-таки кажется, что смотрят они вниз, в землю.

Я стоял у окна минуты по три и более, ожидая, что человек этот спросит наконец:

Но он как будто не замечал меня, неподвижный, скрестив руки на груди, окружённый незримым облаком скуки, раздражавшей моё любопытство. Что сторожит он, о чём скучает?

В лавку его забегали гимназисты покупать марки для коллекции, он впускал их в дверь неохотно, говорил с ними кратко, как бы исполняя чужое, не интересное ему дело. И когда я вошёл в его лавочку купить конверты, он меня встретил так же нелюбезно, завернул покупку, кратко сказал цену и скрестил руки на груди, явно ожидая, скоро ли я исчезну.

– Нет ли у вас старинных монет?

Более чем ясно – этот человек не хочет говорить. Но мне попала на глаза открытка – портрет женщины; прикрыв рот веером из перьев страуса, она сидела в широком кресле, глаза её улыбались кокетливо, но как будто иронически, лицо – хмельное или очень капризное. Внизу открытки напечатано:

Лариса Антоновна Добрынина, известная артистка провинциальных театров».

Ещё открытка: та же дама в роли Офелии, со снопом цветов в руках, но глаза не безумны, а улыбаются той же непонятной улыбкой. Вот она же в роли Норы, Марии Стюарт, и ещё она, и ещё. На всех портретах одна и та же улыбка кривит её рот, большой, пухлый, резко отделяющий верхнюю часть лица от широкого и туповатого подбородка.

– Лучше всего она – здесь, – внушительно сказал торговец, указывая длинным серым пальцем на портрет в кресле. – Это – моё издание! – добавил он с гордостью.

– Никогда не слыхал её имени, – сказал я.

Он пожал плечами, как бы обидясь.

– Однакож она была весьма знаменита. Имя её гремело.

Он назвал несколько городов, где артистка пользовалась «колоссальным успехом», и, с оттенком пренебрежения к моему невежеству, дал мне, избитыми словами газетных рецензий, характеристику её таланта. Говорил он, закрыв глаза и как будто читая.

Несомненно, это был какой-то чудак. Чудаки украшают мир. Я решил познакомиться с ним ближе, это мне удалось, и вот что рассказал странный человек.

– Чтобы печаль моей истории была понятна вам, я должен начать её издалека, с детских дней. Отец мой, Клим Торсуев, известный мыловар, был человек тяжёлого характера, нелюдим и в ссоре с жизнью, несмотря на богатство и удачу в делах. Огромного роста, редкой силы, волосатый, он ходил по земле наклоня голову, как бык, и в некоторой слепоте от неведомой обиды, нанесённой ему. Можно допустить, что обида – от матери моей, она была дочерью майора Горталова, героя турецкой войны, и когда мне было девять лет, а брату моему Коле – шесть, уехала от нас с одним знаменитым пианистом и вскоре скончалась где-то за границей. Я её помню в костюме русалки, всю в зелёных лентах, в цветах, чёрные волосы распущены до талии, и на голове роса из бриллиантов. В этом виде она спросила меня: «Хороша я?» И когда я сказал: «Да, очень хороша!» – она ласково ударила меня по лбу, говоря: «Вот видишь, а ты меня не слушаешься, не любишь». Я обещал слушаться, но на пасхе она уехала.

Мы сидели в углу маленькой, тёмной комнаты у стола, на нём в серебряных подсвечниках горели две свечи и в старинном, гранёном графине колебалось рубиновое пламя вина. Тесно и душно в комнате, стены её покрыты, как серой плесенью, пятнами фотографий, в углу жарко натоплена изразцовая печь, к ней прислонилось широкое кресло, в кресле сидит этот человек, вытянув ноги, скрестив руки на груди, глядя на жёлтые цветы двух огней. На узенькой двери в другую комнату, должно быть спальную, висит гитара, гриф её украшен лентами. Против окна на улице горит фонарь, его осыпают стеклянные стрелы дождя, мутный масляный свет фонаря, проникая сквозь мокрое стекло окна, тускло освещает большую раскрашенную фотографию артистки Добрыниной, фотография, в чёрной с белым траурной раме, стоит на мольберте, рама увенчана серебряным венком – лавры и пальмовый лист.

Во всём, что наполняет комнату, чувствуется нечто давно отжившее, какое-то сухое тление, все вещи источают тот странный запах, который дают цветы, высушенные временем до того, что, когда коснёшься их, они рассыпаются серой пылью. Сухое тление слышится и в ломком голосе человека. Речь его почти лишена оттенков, говорит он точно читая, слова падают заученно и легко, напоминая грустное падение побитых морозом листьев дерева, опоздавшего сбросить свой летний убор.

– Восемнадцать лет отец жил вдовцом, в доме у нас не было ни одной женщины, кроме старух: горничной и кухарки. Нашей детской жизнью он, угрюмый, не занимался. Восемнадцать лет я и Коля слышали, чаще всего, сердитый вопрос:

Читать еще:  Муж изменяет, начальник пристает – батюшка, что делать?

«Это зачем?» Очень пугал он вопросом своим, как бы стену воздвигая между собой и нами; росли мы, прячась от него. В доме у нас было семь комнат, одна другой темнее, и среди множества разной мебели очень удобно было прятаться. Меня он отдал в городское училище, но дальше учиться запретил, сказав:

– «Довольно! Привыкай к делу».

– А Коле, который был слабее меня, позволил кончить гимназию и даже допустил в университет по математическим наукам и химии.

– Умер он в полноте сил и неожиданно; в жаркий день июня, возвратясь домой после крестного хода, выпил домашнего пива со льдом и на пятые сутки лежал в гробу, разбухший, сложив деловые, волосатые руки на вздутом горою животе. Был неописуемо страшен: сердитое лицо его, ощетинясь рыжими волосами, как бы налилось таким, знаете, синим гневом, и казалось мне, что сейчас вот он крикнет хрипло судьбе своей:

– Работу на фабрике остановили, и в доме стало так же тихо, как в праздничные дни пасхи или рождества. Началась непривычная суета, прислуга топала и шаркала ногами шумно, говорила громче, я видел, что все довольны смертью отца, и со стыдом чувствовал, что сам я тоже доволен. При жизни его в доме у нас только мухи жили свободно и могли жужжать полным голосом. Отец шагал по комнатам тихо, всегда прислушиваясь к чему-то, чего-то ожидая, и если кто-нибудь неосторожно хлопал дверью, – это очень сердило его. А теперь только Коля, юноша чувствительный, говорил вполголоса, как привык при жизни отца, и двигался так же тихо, точно опасаясь разбудить уснувшего навеки.

– «Возню какую подняли, – обиженно говорил он. – Как будто обрадовались!»

– «Что же, говорю, Коля, обижаться? Ты знаешь – его не любили. Никто не любил».

– «И ты?» – спрашивает.

– «И ты, говорю, я человек прямой».

– Промолчал он, сидя у открытого окна, а в окно лез густейший запах кислот, гниющего жира, мыла, и запах этот сопровождался необычным шорохом: дворник наш, кривой татарин Мустафа, шаркал метлою по земле, пропитанной жирами, утоптанной до твёрдости асфальта. Раньше, в непрерывном шуме работы на фабрике, этот звук был бы не слышен, неприятный и эдак, знаете, вычёркивающий звук.

Незнакомки и Прекрасные дамы Александра Блока

Загадочный поэт, воспевший Вечную Женственность, Александр Блок и в жизни искал тот идеал, который видел в своих фантазиях. Не исключено, что и находил, во всяком случае — наделял чертами прекрасной дамы земных женщин.

Мы вспоминаем самые яркие романы Блока, благодаря которым появились знаменитые стихотворения.

Первая любовь — Ксения Садовская

Свою первую музу Блок встретил в шестнадцать лет в немецком курортном городе Бад-Наухайм. Ею была «синеглазая» Ксения Садовская, в прошлом — актриса, а в момент знакомства с поэтом — жена чиновника и мать троих детей.

Ксения была на 21 год старше Блока, но даже его тетка и мать, не одобрявшие роман малолетнего «Сашеньки», признавали красоту Садовской. Юноша же был без ума от своей возлюбленной.

«Чем больше я вижу Тебя, Оксана, тем больше во мне пробуждается то чувство, которое объяснить одним словом нельзя: в нем есть и радость, и грусть, а больше всего горячей, искренней любви, и любовь эта не имеет границ и, мне кажется, никогда не кончится».

Из письма К. М. Садовской. Петербург, 1898 г.

Несмотря на то, что долго эти отношения не продлились, они оставили глубокий след в сердцах обоих. Садовской были посвящены первые стихотворения поэта, а через двенадцать лет, вернувшись в Бад-Наухайм, Блок напишет:

«Все та же озерная гладь, / Все так же каплет соль с градирен. / Теперь, когда ты стар и мирен, / О чем волнуешься опять? / Иль первой страсти юный гений / Еще с душой не разлучен, / И ты навеки обручен, / Той давней, незабвенной тени?»

А что же Садовская? Она до конца жизни хранила письма, написанные ей молодым любовником. Дни свои она закончила в психиатрической клинике, в одиночестве, и уже после ее смерти лечащий врач обнаружил в подоле платья своей пациентки двенадцать писем, перевязанных алой лентой.

«Розовая девушка» Любовь Менделеева

Об отношениях поэта и одной из дочерей легендарного ученого написано много. Возможно даже слишком много для того, чтобы хоть что-то в них стало понятно. Некоторые биографы делают упор на желании Блока жить «белым браком», другие увлеченно обсуждают измены обоих супругов, однако ясно одно: Александр Блок и Любовь Менделеева любили друг друга искренне и, несмотря на все свои увлечения, всегда помнили о своей второй половине.

«Ты — мое Солнце, мое Небо, мое Блаженство. Я не могу без Тебя жить ни здесь, ни там. Ты Первая Моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Моя жизнь вся без изъятий принадлежит Тебе с начала и до конца. Играй ей, если это может быть Тебе Забавой. Если мне когда-нибудь удастся что-нибудь совершить и на чем-нибудь запечатлеться, оставить мимолетный след кометы, все будет Твое, от Тебя и к Тебе. Твое Имя здешнее — великолепное, широкое, непостижимое. Но Тебе нет имени. Ты — Звенящая, Великая, Полная, Осанна моего сердца бедного, жалкого, ничтожного. Мне дано видеть Тебя неизреченную. Не принимай это как отвлечение, как теорию, потому что моей любви нет границ, преград, пределов ни здесь, ни там».

Из письма Л. Д. Менделеевой. Петербург, 10 ноября 1902 г.

Молодые люди познакомились летом 1898 года, еще до свадьбы много раз расставались и снова возобновляли отношения. Именно Любови Менделеевой посвящен цикл «Стихи о Прекрасной Даме».

Демоническая Наталья Волохова

С 1906 по 1908 год Блок был увлечен актрисой Натальей Волоховой — стройной и строгой темноволосой красавицей, которая была полной противоположностью рыжеволосой и жизнелюбивой Любе Менделеевой.

«Кто видел ее тогда, в пору его увлечения, тот знает, какое это было дивное обаяние. Высокий, тонкий стан, бледное лицо, тонкие черты, черные волосы и глаза, именно крылатые, черные, широко открытые “маки злых очей”. И еще поразительна была улыбка, сверкающая белизной зубов, какая-то торжествующая, победоносная улыбка. Но странно, все это сияние длилось до тех пор, пока продолжалось увлечение поэта. Он отошел, и она сразу потухла».

Из дневника Марии Андреевны Бекетовой

Волохова ценила и уважала Блока как поэта, но была влюблена в другого и не смогла ответить на его чувства. Последнее объяснение между ними состоялось в Москве, где театр был на гастролях, и после него Александр Блок не хотел вспоминать о своей бывшей пассии. Однако эти чувства оказались плодотворными для творчества поэта. Волоховой он посвятил сборник «Снежная маска», ее образ отражен в цикле «Фаина», в пьесе «Песня Судьбы» и в «Сказке о той, которая не поймет его».

«И шурша черной, кажется, шелковой юбкой, пошла она к выходу; и А. А. за ней следовал, ей почтительно подавая пальто; было в ней что-то явно лиловое; может быть, опускала со лба фиолетовую вуалетку она; я не помню, была ли у ней фиолетовая вуалетка; быть может, лиловая, темная аура ее создавала во мне впечатление вуалетки; мое впечатленье от Волоховой: слово “темное” с ней вязалось весьма; что-то было в ней “темное”.

Читать еще:  Протоиерей Алексий Уминский: Что смотреть с детьми на каникулах

Мне она не понравилась».

Кармен XX века — Любовь Андреева-Дельмас

Еще одна яркая любовь Блока — актриса и педагог Андреева-Дельмас, которая произвела на поэта сильное впечатление своей ролью Кармен. Рыжеволосая, живая, пышнотелая красавица не обманула его воображение и в жизни.

«Да, велика притягательная сила этой женщины. Прекрасны линии ее высокого, гибкого стана, пышно золотое руно ее рыжих волос, обаятельно неправильное, переменчивое лицо, неотразимо влекущее кокетство. И при этом талант, огненный артистический темперамент и голос, так глубоко звучащий на низких нотах».

Из дневника Марии Андреевны Бекетовой

Андреевой-Дельмас был посвящен цикл стихотворений «Кармен». Этот роман также длился несколько лет и был настолько бурным, что даже терпеливая Любовь Дмитриевна предлагала мужу развод, а потом, в 1916-м уехала на фронт санитаркой. Тут-то поэт понял, кого любил на самом деле. Отношения Блока и Андреевой-Дельмас не разрушили браки обоих, и до конца жизни они сохранили дружеские отношения.

P. S. Несмотря на странный брак и сильные увлечения обоих, самые теплые и нежные письма Александр Блок все равно писал своей жене — Любе Менделеевой. Именно она ухаживала за больным поэтом в последние месяцы его жизни и посвятила остаток собственных дней сохранению его наследия.

Ликбез: 10 стульев, которые должен знать каждый

Egg Chair, Panton Chair, Louis Ghost Chair — у настоящих знатоков дизайна все эти названия должны отскакивать прямо от зубов! Мы собрали для вас десятку культовых стульев и кресел, без которых немыслим современный дизайн. На самом деле их, конечно, значительно больше

19 сентября 2019

Каждый дизайнер проходит в своей жизни экзамен на проектирование стула и сдать его бывает куда сложнее, чем создать любой другой объект. Потому что изобрести новый стул — все равно что заново изобрести велосипед! Стул — это простой, максимально функциональный предмет нашего домашнего обихода, если он неудобен или непрактичен, этого не скрыть за красивой оболочкой.

В одном кафе (это был кафетерий при миланском музее Триеннале) как-то собрали в одном зале все самые известные стулья, созданные в разное время разными дизайнерами. Посетители могли посидеть на каждом из них, оценить и сравнить их характеристики в деле. Так быстро выяснилось, что одни кресла действительно эргономичны и комфортны, а создатели других в погоне за красотой создали громоздкие, непрактичные и чрезвычайно неудобные объекты.

Мы собрали для вас десять культовых стульев: они входят во все учебники по истории дизайна, а их надежность, качество и функциональность проверены самим временем (а еще популярностью у «пиратов», ведь все эти модели — самые подделываемые в мире!)

Венский («тонетовский») стул, Михаэль тонет

Нет ни одного другого изделия массового производства, которое выпускалось бы без изменений на протяжении более 150 лет. Поэтому знаменитый «тонетовский» стул по праву занимает первое место в нашем обзоре. Он был придуман немецким мебельщиком Михаэлем Тонетом (Michael Thonet), который начал применять в производстве своих изделий старинные технологии гнутья древесины паром. В 1850 году первая партия из 400 абсолютно идентичных стульев, получивших наименование Model №1, отправляется к заказчику в Будапешт. А в 1859 году появляется самый известный из стульев Тонета — Model №14, состоящий из шести стандартных элементов, скручиваемых металлическими винтами. Стулья поставлялись дилерам в разобранном виде по 36 штук в ящике и собирались на месте. Это значительно сократило издержки на хранение и транспортировку. Мебель Тонета была не только самой легкой и дешевой на мировом рынке, но еще и самой прочной: тонетовский стул оставался невредимым и после падения с Эйфелевой башни. Побробнее об истории тонетовских стульев читайте в нашем специальном материале. www.thonet.com.au

Wishbone Chair, Ханс ВЕГНЕР

В 1943 году датский дизайнер Ханс Вегнер (Hans Wegner, подробнее о нем читайте в нашем специальном материале) увидел в музее китайское кресло эпохи Мин. Он буквально влюбился в него, изучил вдоль и поперек и в итоге создал по его мотивам целых семь разных моделей. Одна из них — знаменитый стул Wishbone Chair, выпускаемый Carl Hansen & Søn с 1950 года. Название восходит к вилочковой кости (дугообразной косточке в скелете птиц, которая представляет собой две сросшихся ключицы и расположена между грудиной и позвоночником). Ее форма нашла отражение в характерном Y-дизайне спинки стула: такая конструкция не только выглядит своеобычно, но и гарантирует надежность и стабильность конструкции и удобную поддержку спины. www.carlhansen.com

Eames Plastic Chair DSW, Чарльз и Рэй Имз

В послевоенные годы Чарльз и Рэй Имз (Charles and Ray Eames) активно работали на масс-маркет, стремясь сделать мебель доступной для всех. Они использовали дешевые материалы вроде фанеры и пластика и при этом экспериментировали с технологиями. Они создавали удобную мебель, учитывающую параметры человеческого тела. Знаменитый пластиковый стул DSW, который выпускается Vitra уже больше полувека (модель датирована 1950 годом), за счет разгрузки давления на поясницу до сих пор считается самым удобным стулом в истории. Деревянные ножки делают эту модель устойчивой и надежной, а разнообразие вариантов сидений (которые выпускаются как в пластике, так и в текстильной обивке) и расцветок позволяют подобрать идеальный вариант для любого интерьера. www.vitra.com

Panton Chair, Вернер Пантон

Изобретенный Вернером Пантоном (Verner Panton) стул Panton — безусловная икона дизайна ХХ века (и, как Eames Plastic Chair, один из самых подделываемых предметов мебели в мире). Работать над ним дизайнер начал еще в 1950-е годы, но лишь в 1960 году нашлись энтузиасты — отец и сын Вилли и Рольф Фельбаумы из компании Vitra, — готовые запустить революционную модель в серийное производство. Подробнее почитать об истории этого культового объекта вы можете в нашем специальном материале. www.vitra.com

Jacobsen Series 7 Chair, Арне Якобсен

Икона дизайна, созданная пионером датского дизайна Арне Якобсеном (Arne Jacobsen), — стул Series 7 1955 года, и по сей день остается одним из главных бестселлеров мебельной марки Fritz Hansen. Это штабелируемая модель с сидением из прессованного шпона, доступного в разных расцветках, что делает ее практически универсальным решением для разных типов интерьера.

Обеды освистанных авторов

Я собрал из разных источников пересказ истории «обедов освистанных авторов», длившейся более 6 лет. Интересно было услышать ее из уст различных участников — Гюстава Флобера, Эмиля Золя, Эдмона Гонкура, Альфонса Доде. Только почему-то Тургенев не оставил свидетельств этой истории в своих записях.

Эмиль Золя:
Флоберу же принадлежала идея устраивать обеды в честь освистанных авторов. Случилось это после провала его «Кандидата». На очереди стояли: «Анриетта Марешаль» Гонкура, «Лиза Тавернье» Доде и все мои пьесы. Что касается Тургенева, то он клялся нам, что его тоже освистали в России.

Эдмон Гонкур, 14.04.1874:
Обед у Риша с Флобером, Золя, Тургеневым и Альфонсом Доде. Обед талантливых людей, уважающих друг друга, — в следующую и во все будущие зимы мы намерены повторять его ежемесячно.
Поначалу заходит разговор об особенностях литературы, создаваемой людьми с хроническими запорами или поносами; затем мы переходим к структуре французского языка.

Эмиль Золя:
Флобер гремел, Тургенев рассказывал истории, исполненные оригинальности и безупречного вкуса, Гонкур высказывал и суждения с присущей ему тонкостью и своеобразием манеры, Доде забавлял нас своими анекдотами со свойственным ему обаянием, которое делало его одним из самых восхитительных рассказчиков, каких я когда-либо знал. Что же касается меня, то я ничем не блистал, потому что я весьма посредственный собеседник. Я знаю, что могу говорить только тогда, когда дело коснется дорогих мне убеждений и когда меня по-настоящему рассердят. Сколько счастливых часов мы провели в ту пору и как горько сознавать, что они уже никогда не вернутся! Один только Флобер мог объединить нас всех своим широким отеческим объятием!

Читать еще:  Курс лекций, справка, на выход, следующий!

Альфонс Доде:
Что может быть восхитительнее дружеских обедов, когда сотрапезники ведут непринужденную, живую беседу, облокотясь на белую скатерть? Как люди многоопытные, мы все любили покушать. Количество блюд соответствовало числу темпераментов, количество кулинарных рецептов — числу наших родных мест. Флоберу требовалось нормандское масло и откормленные руанские утки; Эдмон де Гонкур, человек утонченный, склонный к экзотике, заказывал варенье из имбиря; Золя ел морских ежей и устриц; Тургенев лакомился икрой.
Да, нас нелегко было накормить, парижские рестораторы должны нас помнить. Мы часто меняли их. Мы бывали то у Адольфа и Пеле, за Оперой, то на площади Комической оперы, то у Вуазена, погреб которого примирял все требования и утолял все аппетиты.
Мы садились за стол в семь часов вечера, а в два часа ночи трапеза еще продолжалась. Флобер и Золя снимали пиджаки, Тургенев растягивался на диване. Мы выставляли за дверь гарсонов — предосторожность излишняя, так как голос Флобера разносился по всему зданию, — и беседовали о литературе. Обед постоянно совпадал с выходом одной из наших книг: с «Искушением святого Антония» и «Тремя повестями» Флобера, с «Девкой Элизой» Гонкура, с «Аббатом Муре» Золя. Тургенев приносил «Живые мощи» и «Новь»* я — «Фромона» и «Джека». Мы разговаривали с открытой душой, без лести, без взаимных восторгов.

Эмиль Золя:
Каждый месяц мы впятером собирались в ресторане; выбор ресторана был делом нелегким, мы бывали во многих местах и не сразу составляли меню, переходя от цыплят к «кари» по-провансальски. Уже за супом начинались споры и анекдоты. Я вспоминаю один яростный спор о Шатобриане, который длился с семи вечера до часу ночи. Флобер и Доде защищали его, Тургенев и я высказывались против, Гонкур не принимал в споре участия. В другой раз предметом обсуждения были человеческие страсти — говорили о любви и о женщинах. В этот вечер официанты поглядывали на нас с опасением. Флобер не любил возвращаться домой один, и я сопровождал его по темным улицам. В тот раз я лег спать около трех ночи, так как мы философствовали, останавливаясь на каждом углу.

Гюстав Флобер:
Я собираюсь вернуться в Париж ко дню Нового года, и тогда мы возобновим наши воскресенья и философические обеды, потребность в которых весьма ощущается.

Альфонс Доде:
Увы, смерть, о которой мы говорили постоянно, нагрянула и похитила у нас Флобера. Он был душой, связующим звеном наших обедов. После его кончины все изменилось: мы виделись изредка, нам не хватало мужества возобновить встречи, прерванные смертью.
Прошло несколько месяцев, и наконец Тургенев решил собрать нас. Место, предназначавшееся для Флобера, свято сохранялось за нашим столом, но нам так недоставало его громкого голоса и веселого смеха, обеды уже были не те.

Эдмон Гонкур, 6.03.1882:
Сегодня снова, как в прежние времена, состоялся наш обед Пяти, на котором уже не было Флобера, но еще присутствовали Тургенев, Золя, Доде и я.
Душевные горести одних, физические страдания других наводят нас на разговор о смерти — и мы говорим о смерти вплоть до одиннадцати часов, порой уклоняясь в сторону, но неизменно возвращаясь к этой мрачной теме.
Доде говорит, что мысль о смерти преследует его, отравляет ему жизнь; всякий раз, когда он въезжает в новую квартиру, он невольно ищет глазами место, где будет стоять его гроб.
Золя рассказывает, что после того, как скончалась в Медане его мать и лестница оказалась слишком узкой, так что гроб пришлось вытаскивать через окно, всякий раз, как взгляд его падает на это окно, ему приходит на ум вопрос: кто будет вытаскивать его гроб или гроб его жены?
«Да, с того дня мысль о смерти подспудно таится в нашем мозгу, и очень часто — у нас теперь в спальне горит ночник, — очень часто ночью, глядя на жену, я чувствую, что она тоже не спит и думает об этом; но оба мы и вида не подаем, что думаем о смерти. из стыдливости, да, из какого-то чувства стыдливости. О, эта страшная мысль!» И в его глазах появляется ужас. «Бывает, я ночью вскакиваю с постели и стою, секунду-другую, охваченный невыразимым страхом».
«А для меня, — замечает Тургенев, — это самая привычная мысль. Но когда она приходит ко мне, я ее отвожу от себя вот так, — и он делает еле заметное отстраняющее движение рукой. — Ибо в известном смысле славянский туман — для нас благо. он укрывает нас от логики мыслей, от необходимости идти до конца в выводах. У нас, когда человека застигает метель, говорят: «Не думайте о холоде, а то замерзнете!» Ну и вот, благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не думает о холоде, — а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет и исчезает».

Эдмон Гонкур, 20.02.1883:
Сегодня вечером, после обеда, Золя, по своему обыкновению, принялся, стоя у кровати, напоминающей ложе архиепископа на сцене бульварного театра, — у изножия кровати, куда придвигают столик с ликерами, рассуждать о смерти. Он заявил, что, погасив лампу, он никогда не может улечься меж четырех колонок своей кровати, не подумав, что он в гробу. Он уверяет, будто так бывает со всеми, но люди стесняются об этом говорить.
Мысль о смерти стала являться к нему еще чаще после кончины матери; помолчав немного, он добавляет, что ее смерть пробила брешь в его неверии, так страшно ему думать о вечной разлуке. И он говорит, что этот навязчивый образ смерти, а быть может, и эволюцию философских идей, вызванную кончиной дорогого существа, он собирается ввести в роман, которому, возможно, даст название «Скорбь» *.
Сейчас он ищет этот роман, но ищет, прогуливаясь по парижским улицам. Он еще не нашел для него действия; ибо он-то нуждается в действии, будучи человеком, совершенно лишенным аналитического ума.

Эдмон Гонкур, 10.04.1883 г.:
Обед с Золя и Доде, но вместо Флобера и Тургенева – Гюисманс и Сеар. Обед заканчивается беседой, посвященной бедняге Тургеневу, которого Шарко считает безнадежным. Все говорят об этом своеобразном рассказчике, о его историях: начало их как будто возникает в тумане и не сулит на первых порах ничего интересного, но потом мало-помалу они становятся такими увлекательными, такими волнующими, такими захватывающими. Словно что-то красивое и нежное, медленно переходя из тени на свет, постепенно и последовательно оживает в своих самых мелких деталях.

Эдмон Гонкур, 25.04.1883:
Старина Тургенев — вот подлинный писатель. Недавно у него удалили кисту в животе, и он сказал Доде, навестившему его на днях: «Во время операции я думал о наших обедах и искал слова, которыми я мог бы вам точно передать ощущение стали, рассекающей мою кожу и проникающей в мое тело. так нож разрезает банан».

Альфонс Доде:
Ах, обеды Флобера! Недавно мы возобновили их, но за столом нас было только трое.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector