0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Рождественские повести: Диккенс, Гоголь, Янсон и другие

Религия :

Тема дружбы и взаимовыручки и обязательно счастливый конец – непременные атрибуты этого праздничного жанра.

Жанр рождественской повести предполагает, что речь будет идти о чем-то необычном, что могло произойти только накануне великого Праздника или на Святках, когда в мире людей появляются волшебники и сказочные духи, которые свободно действуют, помогая или, наоборот, вредя человеку.

Создание этого жанра часто приписывается английскому писателю Чарльзу Диккенсу. Хотя его «Рождественская песнь» была опубликована в 1843 году, а «Вечера на хуторе близ Диканьки», куда вошла повесть «Ночь перед Рождеством» Н.В. Гоголя, — в 1832 году. Но выяснение того, кто был первым, а кто вторым, нам не так уж интересно. Гораздо важнее другое – в каждой рождественской истории присутствует обязательный, свойственный жанру, «набор» — он встретится и у Диккенса, и у Гоголя, и у Янсон, и у современного шведского писателя Свена Нурдквиста, и в сказке «Щелкунчик», и в рождественских приключениях муми-троллей. Давайте вспомним рождественские истории разных авторов из разных стран и посмотрим, что их объединяет.

Скряга Скрудж и духи

Из пяти рождественских повестей Диккенса, которые появлялись в течение пяти лет в декабре, наиболее известна первая, собственно, она и является по-настоящему «рождественской», так как действие ее разворачивается непосредственно в Сочельник и первые дни Святок.

Скряга Скрудж, которого раздражает приближение праздников, когда никто не будет работать и зарабатывать, а будет лишь веселиться и бездельничать, встречает по дороге домой дух своего компаньона Джейкоба Марли, умершего в Сочельник семь лет тому назад. Дух Марли рассказывает Скруджу о том, что был наказан за то, что при жизни не стремился творить добро и помогать нуждающимся, и теперь он хочет, чтобы Скрудж изменился, поэтому к нему будут посланы три духа, которые помогут ему исправиться.

И вот духи Рождества по очереди приходят к жадному старику. Первый, Дух прошлого, переносит его к тем картинам детства, которые Скрудж давно забыл, но сейчас, глядя на себя маленького со стороны, он немного смягчается. Второй, Дух нынешних Святок, ведет Скруджа к дому его работника Боба Крэтчита, у которого тяжело болен сын. И показывает ему ту жизнь, которую Скрудж давно уже отверг, в которой есть место невзгодам, радостям, испытаниям и надеждам. Старый скряга давно не испытывал таких эмоций, он жил в мире, в котором была лишь жажда наживы и злоба.

Третий дух переносит старика в будущее: на улицах все говорят о чьей-то смерти, и этого человека никому не жаль. Трое воров обокрали дом умершего и продали вещи скупщику в трущобах, рассуждая о том, что «наверное, он специально всех нас отваживал при жизни, чтобы мы могли нажиться на нём после его смерти». Скрудж понимает, что видит собственный конец и ему становится страшно. Он решает измениться, идет в дом своего племянника, помогает сыну Боба, жертвует деньги на благотворительные цели. Он полностью меняется.

В повести Диккенса элементы сказки, народного фольклора и реальной действительности переплетаются удивительным образом. Писатель дает герою возможность увидеть себя со стороны, увидеть то, к чему приводит корысть и страсть наживы. Скрудж страшен, но ведь даже самый великий грешник может исправиться. Еще один важный мотив, свойственный всем без исключения произведениям этого жанра – мотив семьи. Он звучит сначала как будто издалека. Скрудж одинок и чужое стремление быть вместе с любимым человеком, с детьми, приводит его в раздражение. Когда дух переносит его в прошлое, он вспоминает свою возлюбленную и то, почему она не стала его женой, увидев в нем все сжигающую алчность. В финале повести тема семьи звучит уже в полный голос, именно к племяннику Скрудж идет праздновать Рождество.

«Ночь перед Рождеством»

Эти мотивы звучат и в гоголевской повести, входящей в цикл «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Тут тебе и волшебные существа – и ведьма, которая крадет с неба звезды, и черт на метле, и месть нечистой силы кузнецу Вакуле за то, что тот посмел нарисовать картину Страшного Суда, и любовь Вакулы к гордой красавице Оксане, и грозный отец – казак Чуб. Именно в связи с Вакулой, Оксаной и Чубом возникает семейная тема в повести, которая собственно и является главной сюжетной линией: если кузнец сможет достать царские черевички, то Оксана согласиться стать его женой.

Впрочем, имеет ли смысл пересказывать историю, которую столько раз каждый из нас читал. Начало повести всегда переносят нас в другой мир, где сказка становится обычным явлением, и никого не удивляет, когда галушки сами прыгают в рот, только успевай его открывать:

«Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь поступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты. Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег…»

Когда читаешь об этом снеге, и скрыпе, и луне, о том, как красавица Оксана поняла, что зря дала невыполнимое поручение кузнецу, о том, как дивился он дорогому убранству петербуржского дворца и черевичкам, что были надеты на ножках царицы, о том, как разукрасил церковь и в углу написал черта в огне – «такого гадкого, что все плевали, когда проходили мимо», понимаешь, что это гораздо ближе к настоящей жизни, и настоящему Рождеству, чем кажется на первый взгляд. Потому что главное в этом Празднике – чудо, а у Гоголя его более, чем достаточно.

Мотивы, о которых речь шла выше, – переплетение сказки и реальности, волшебных существ — с вполне реальными и, конечно, тема семьи, теплого дома, в котором тебя всегда примут и поймут, близка рождественским повестям и Туве Янсон, и Свена Нурдквиста.

Есть две «рождествеские» истории в серии книг про Финдуса и Петсона, это – «Рождество в домике Петсона» и «Механический Дед Мороз». Для тех, кто не знаком с этими героями, кратко опишу их. Петсон – это пожилой мужчина, который живет в небольшой шведской деревушке, где-то далеко-далеко, он занимается своим домом, рыбалкой, курами, огородом и всевозможными механическими усовершенствованиями. Финдус – маленький, взбалмошный котенок, благодаря которому оба героя постоянно попадают в какие-то истории.

Детям школьного возраста будет интересна книга «Механический Дед Мороз» — там находится место и удивительным изобретениям чудака Петсона и настоящему волшебству. Дошкольникам будет ближе повесть «Рождество в домике Петсона» (эта рекомендация условна): «Наконец-то потеплело! Уже несколько дней Петсон собирается сходить в магазин, но было очень холодно, и он не решался выйти на улицу. И вот скоро уже рождественский сочельник, а в доме почти не осталось еды. Надо обязательно купить продукты, ведь завтра магазины будут закрыты. А еще надо срубить елку, испечь печенье с корицей, навести порядок в доме…».

Петсон отправляется в лес за елкой, но вот незадача – он повреждает ногу, теперь не будет никаких магазинов, праздничных украшений, подарков и вкусной еды. Но ведь Рождество – это время когда чудеса случаются сплошь и рядом. К несчастному Петсону приходят на помощь соседи. Мотив близости друг к другу, тема дружбы и взаимовыручки и обязательно счастливый конец – непременные атрибуты этого праздничного жанра.

Если вы еще не знакомы с книгами Свена Нурдквиста, отмечу удивительные иллюстрации, сделанные самим автором текста – оригинальные, занимательные, яркие, они не просто дополняют текст, но являются как бы отдельным сюжетом. Нурдквист – замечательный иллюстратор, собственно, с самого начала это и было его специальностью, писать книги он стал позже. Истории про Петсона и Финдуса популярны и на родине автора, и в Европе, по ним сняты мультфильмы. Кстати, любая из книг про этих героев –красочный и оригинальный подарок на праздник.

Читать еще:  Трагедия в Баренцевом море. Запомним их такими

По-настоящему «рождественскую» историю можно прочитать и у Туве Янсон, знаменитой писательницы, создавшей серию книг о муми-троллях. «Ель» обычно не входит в самые популярные издания Янсон, тем не менее, и эта короткая повесть, и другие из сборника «Дитя-неведимка» удивительны по своей тонкости и поэтичности.

Раздраженный Хемуль залез на крышу дома муми-троллей и принялся счищать с нее снег, ему поручили разбудить муми-троллей к Рождеству:

«– Мама, проснись, – испуганно зашептал Муми-тролль. – Случилось что-то ужасное. Они называют это Рождеством.

– Что ты имеешь в виду? – высунувшись из-под одеяла, спросила мама.

– Я точно не знаю, – ответил ее сын. – Но ничего не готово, и что-то пропало, и все носятся, как угорелые. Может, опять наводнение.

Он осторожно потряс фрекен Снорк и прошептал:

– Ты не пугайся, но говорят, произошло что-то страшное.

– Спокойствие, – сказал папа. – Только спокойствие».

Итак, что же такое Рождество? Зачем нужна елка – чтобы Рождество задобрить или чтобы спрятаться от него под ней? А рождественский ужин, о котором все столько говорят? Зачем зажигать свечи, дарить подарки? И кому? Наверное тем, у кого еще ни разу не было такого праздника, и вкусной еды, и подарков. А когда ты что-то сделаешь для другого, то непонятное Рождество уже совсем не страшно.

«Щелкунчик и мышиный король»

И все таки самой «рождественской» из всех известных мне сказок я бы назвала книгу Э. Т. А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король», которая была написана в 1816 году.

Наверное потому, что эта сказка уже давно неотделима для нас от чудесной, праздничной музыки П.И. Чайковского. Именно постановка в декабре 1892 года в Мариинском театре дала сказке новую жизнь. Интересно, что либретто для балета писал Мариус Петипа, пользуясь не текстом Гофмана, а пересказом, который сделал в середине XIX века Александр Дюма-отец.

Невозможно не вспоминать в декабре эти красивейшие сказочные сцены — праздник в доме Штальбаумов, загадочный Дроссельмейер, встреча Мари и Щелкунчика, нападение мышей и битва, а потом путешествие героев по кукольному королевству: таинственный рождественский лес, леденцовый луг, лимонадная река и озеро миндального молока. А в балете Чайковского еще и танцы, которые исполняют куклы: испанская, индийская, китайская и русская, каждая кукла по-своему благодарит Мари за то, что она спасла им жизнь и победила страшного мышиного короля.

А столица царства — город Конфетенбург с Марципановым замком – это ли не чудо, о котором по-настоящему хочется читать еще и еще именно сейчас, в декабре, когда вечера такие длинные, за окном падает снег, в доме пахнет елкой, которая стоит уже наряженная к празднику и, как в детстве, на мгновение может показаться, что куклы оживут, и сказка окажется реальностью, потому что и Мари стала невестой Дроссельмейера: «Рассказывают, что через год он увез ее в золотой карете, запряженной серебряными лошадьми, что на свадьбе у них плясали двадцать две тысячи нарядных кукол, сверкающих бриллиантами и жемчугом, а Мари, как говорят, еще и поныне королева в стране, где, если только у тебя есть глаза, ты всюду увидишь сверкающие цукатные рощи, прозрачные марципановые замки, всякие чудеса и диковинки».

Чарльз Диккенс как зеркало английского Рождества

Имя великого писателя стало для британцев синонимом главного праздника года

Вплоть до 40-х годов XIX века Рождество в Англии не праздновалось. Только в царствование королевы Виктории англичане начали украшать к Рождеству елку и присоединились к странам континентальной Европы. При Виктории возник и обычай публичного исполнения рождественских духовных песнопений, которые можно услышать в рождественские дни на улицах, в торговых центрах и даже в вестибюлях станций метро. Первая рождественская открытка в Англии также появилась в викторианские времена – в 40-е годы XIX века. Однако именно «Рождественские повести» Диккенса, которые он писал с 1843 по 1848 год, придали английскому Рождеству духовный и нравственный смысл главного и самого любимого праздника.

«Рождественские повести», каждую из которых Диккенс публиковал в канун Рождества, были им задуманы как своего рода святочные притчи, как проповеди нравственного очищения. Особое влияние оказала на английскую рождественскую атмосферу первая повесть этого цикла – Christmas Carol («Рождественская песнь»). Поводом для ее написания стала необходимость срочно выплатить денежный долг. Диккенс задолжал своему поверенному в делах 270 фунтов – изрядные деньги по тем временам, если учесть, что тогда джентльмен мог безбедно жить на сто фунтов в год. Отец Диккенса был посажен в долговую тюрьму в 20-е годы XIX века, что привело к тому, что ребенком писатель оказался на тяжелейших работах на красильной фабрике. Диккенс всю жизнь испытывал финансовые трудности и панически боялся повторить судьбу отца. Длинные романы, которые он обычно публиковал в печати с ежемесячными продолжениями, для этого не годились. Он остановил свой выбор на короткой повести. Начал он ее писать в октябре 1843 года с прицелом на публикацию накануне Рождества. Чтобы выиграть время, Диккенс решил развить образ Гэбриеля Грабба – второстепенного персонажа своих «Посмертных записок Пиквикского клуба». Так родился Эбинизер Скрудж, имя которого стало нарицательным в Англии.

«Рождественская песнь» – это история о том, как скряга и стяжатель Скрудж возрождается к новой, светлой и нравственной жизни. В повести Диккенс воспевает традиционные «рождественские ценности» – семейное тепло, бескорыстие, любовь к ближнему, сострадание. До сих пор миллионы англичан не могут без слез умиления читать эту повесть. Надо сказать, что весь шеститысячный тираж «Рождественской песни», опубликованной в середине декабря 1843 года, разошелся еще до Рождества. Однако Диккенс выручил за повесть всего 230 фунтов – меньше, чем был должен своему поверенному. И хотя последующие восемь изданий повести также разошлись очень быстро, Диккенсу не удалось разбогатеть. Писатель стал жертвой собственного успеха – пиратские издания повести в изобилии появились в Англии и Америке. Здоровье Диккенса пошатнулось, однако, испытывая финансовые трудности, он вынужден был отправиться в изматывающие лекционные турне в Америку, что в конечном итоге практически и убило его.

После «Рождественской песни» были написаны «Колокола», «Сверчок за очагом», «Битва жизни», «Гонимый человек». Эти трогательные повести и превратили Рождество в Англии в народный праздник любви, примирения, веселья и семейного единения.

В интервью «МН» куратор лондонского музея Диккенса Софи Слейд рассказывает, чем было Рождество для самого писателя.

– Для него самого это была прежде всего возможность перед лицом высшего символа добра (а именно так он воспринимал христианство) задуматься над собственной жизнью и переосмыслить прошлое. В канун и день Рождества Диккенс оценивал прожитую жизнь и прежде всего свои неудачи и отношения с близкими. Это и стало для многих поколений англичан примером того восприятия Рождества, которое со временем укоренилось в национальном характере.

– Сохранилось ли в Англии диккенсовское отношение к Рождеству и продолжают ли читать его «Рождественскую песнь»?

– Интерес к ней в рождественские дни всегда возрастает, и издатели печатают дополнительные тиражи. В музее мы ежегодно ставим пьесу для одного актера по мотивам этой повести. После представления обсуждаем и спектакль, и идеи повести, и посетители признаются, что «Рождественская песнь» с детства служит для них нравственным ориентиром. Ежегодно в Англии происходит чудесное преображение этой повести. Уже создано четыре или пять театральных и телевизионных постановок по мотивам «Рождественской песни», которые обычно показывают в рождественские дни. – Чем объясняется, что Чарлз Диккенс до сих пор определяет для многих англичан смысл и значение Рождества?

– Видите ли, Рождество, конечно, прежде всего христианский праздник, у него символическое религиозное значение. Однако по мере того, как английское общество постепенно становилось все более светским, Рождество начало утрачивать универсально христианское значение и приобретать черты национального британского праздника. И вот тут влияние Диккенса, особенно его «Рождественских повестей», приобрело огромное значение, заменив ритуальный смысл Рождества нравственным и одновременно превратив его в семейное торжество. Заметьте, мы в Британии, в отличие от стран континентальной Европы, практически не празднуем встречу Нового года. Рождество как бы заменяет нам оба эти праздника. И вот здесь Диккенс, как никто другой, пришелся ко двору. Сохраняя нравственный смысл Рождества, Диккенс с его викторианскими нравственными ценностями отсылает нас к национальным корням и одновременно модернизирует этот старинный праздник, превращая его в апофеоз любви и добра.

Читать еще:  «Бабкам нравится – значит, правильно!» Но что отпугивает от Церкви

– А как в музее Диккенса отмечается Рождество?

– Наша рождественская программа обычно начинается в начале декабря и продолжается примерно две недели после Рождества. Рождественские святки празднуются у нас вплоть до 6 января. Мы начинаем их отмечать 26 ноября – в день, когда семья Диккенса обычно начинала готовиться к Рождеству, развешивая в доме традиционные рождественские украшения. Многие из них Диккенс описывал в своих книгах. Кроме того, мы устраиваем выставку, посвященную истории Рождества. Весь декабрь в музее проводятся специальные рождественские мероприятия. В эти дни за вход в музей взимается специальная плата, посетителям подаются пироги и вино, персонал музея надевает викторианские костюмы и платья эпохи Диккенса. Это очень важная для нас часть года, когда имя Диккенса становится символом нашего главного праздника.

Чарльз Диккенс — Рождественские повести

Чарльз Диккенс — Рождественские повести краткое содержание

«Рождественские повести» были написаны Диккенсом в 40-х годах («Рождественский гимн в прозе» — 1843, «Колокола» — 1844, «Сверчок за очагом» — 1845, «Битва жизни» — 1846, «Одержимый» — 1848) и выходили отдельными книжками к рождеству, то есть в конце декабря, почему и получили название «Рождественских книг».

Рождественские повести — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ГИМН В ПРОЗЕ

(=РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЬ В ПРОЗЕ)

Святочный рассказ с привидениями

Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться в этом не приходилось. Свидетельство о его погребении было подписано священником, причетником, хозяином похоронного бюро и старшим могильщиком. Оно было подписано Скруджем. А уже если Скрудж прикладывал к какому-либо документу руку, эта бумага имела на бирже вес.

Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Учтите: я вовсе не утверждаю, будто на собственном опыте убедился, что гвоздь, вбитый в притолоку, как-то особенно мертв, более мертв, чем все другие гвозди. Нет, я лично скорее отдал бы предпочтение гвоздю, вбитому в крышку гроба, как наиболее мертвому предмету изо всех скобяных изделий. Но в этой поговорке сказалась мудрость наших предков, и если бы мой нечестивый язык посмел переиначить ее, вы были бы вправе сказать, что страна наша катится в пропасть. А посему да позволено мне будет повторить еще и еще раз: Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Знал ли об этом Скрудж? Разумеется. Как могло быть иначе? Скрудж и Марли были компаньонами с незапамятных времен. Скрудж был единственным доверенным лицом Марли, его единственным уполномоченным во всех делах, его единственным душеприказчиком, его единственным законным наследником, его единственным другом и единственным человеком, который проводил его на кладбище. И все же Скрудж был не настолько подавлен этим печальным событием, чтобы его деловая хватка могла ему изменить, и день похорон своего друга он отметил заключением весьма выгодной сделки.

Вот я упомянул о похоронах Марли, и это возвращает меня к тому, с чего я начал. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что Марли мертв. Это нужно отчетливо уяснить себе, иначе не будет ничего необычайного в той истории, которую я намерен вам рассказать. Ведь если бы нам не было доподлинно известно, что отец Гамлета скончался еще задолго до начала представления, то его прогулка ветреной ночью по крепостному валу вокруг своего замка едва ли показалась бы нам чем-то сверхъестественным. Во всяком случае, не более сверхъестественным, чем поведение любого пожилого джентльмена, которому пришла блажь прогуляться в полночь в каком-либо не защищенном от ветра месте, ну, скажем, по кладбищу св. Павла, преследуя при этом единственную цель — поразить и без того расстроенное воображение сына.

Скрудж не вымарал имени Марли на вывеске. Оно красовалось там, над дверью конторы, еще годы спустя: СКРУДЖ и МАРЛИ. Фирма была хорошо известна под этим названием. И какой-нибудь новичок в делах, обращаясь к Скруджу, иногда называл его Скруджем, а иногда — Марли. Скрудж отзывался, как бы его ни окликнули. Ему было безразлично.

Ну и сквалыга же он был, этот Скрудж! Вот уж кто умел выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать… Умел, умел старый греховодник! Это был не человек, а кремень. Да, он был холоден и тверд, как кремень, и еще никому ни разу в жизни не удалось высечь из его каменного сердца хоть искру сострадания. Скрытный, замкнутый, одинокий — он прятался как устрица в свою раковину. Душевный холод заморозил изнутри старческие черты его лица, заострил крючковатый нос, сморщил кожу на щеках, сковал походку, заставил посинеть губы и покраснеть глаза, сделал ледяным его скрипучий голос. И даже его щетинистый подбородок, редкие волосы и брови, казалось, заиндевели от мороза. Он всюду вносил с собой эту леденящую атмосферу. Присутствие Скруджа замораживало его контору в летний зной, и он не позволял ей оттаять ни на полградуса даже на веселых святках.

Жара или стужа на дворе — Скруджа это беспокоило мало. Никакое тепло не могло его обогреть, и никакой мороз его не пробирал. Самый яростный ветер не мог быть злее Скруджа, самая лютая метель не могла быть столь жестока, как он, самый проливной дождь не был так беспощаден. Непогода ничем не могла его пронять. Ливень, град, снег могли похвалиться только одним преимуществом перед Скруджем — они нередко сходили на землю в щедром изобилии, а Скруджу щедрость была неведома.

Никто никогда не останавливал его на улице радостным возгласом: «Милейший Скрудж! Как поживаете? Когда зайдете меня проведать?» Ни один нищий не осмеливался протянуть к нему руку за подаянием, ни один ребенок не решался спросить у него, который час, и ни разу в жизни ни единая душа не попросила его указать дорогу. Казалось, даже собаки, поводыри слепцов, понимали, что он за человек, и, завидев его, спешили утащить хозяина в первый попавшийся подъезд или в подворотню, а потом долго виляли хвостом, как бы говоря: «Да по мне, человек без глаз, как ты, хозяин, куда лучше, чем с дурным глазом».

А вы думаете, это огорчало Скруджа? Да нисколько. Он совершал свой жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто его хорошо знал, считали, что отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко.

И вот однажды — и притом не когда-нибудь, а в самый сочельник, — старик Скрудж корпел у себя в конторе над счетными книгами. Была холодная, унылая погода, да к тому же еще туман, и Скрудж слышал, как за окном прохожие сновали взад и вперед, громко топая по тротуару, отдуваясь и колотя себя по бокам, чтобы согреться. Городские часы на колокольне только что пробили три, но становилось уже темно, да в тот день и с утра все, и огоньки свечей, затеплившихся в окнах контор, ложились багровыми мазками на темную завесу тумана — такую плотную, что, казалось, ее можно пощупать рукой. Туман заползал в каждую щель, просачивался в каждую замочную скважину, и даже в этом тесном дворе дома напротив, едва различимые за густой грязно-серой пеленой, были похожи на призраки. Глядя на клубы тумана, спускавшиеся все ниже и ниже, скрывая от глаз все предметы, можно было подумать, что сама Природа открыла где-то по соседству пивоварню и варит себе пиво к празднику.

Скрудж держал дверь конторы приотворенной, дабы иметь возможность приглядывать за своим клерком, который в темной маленькой каморке, вернее сказать чуланчике, переписывал бумаги. Если у Скруджа в камине угля было маловато, то у клерка и того меньше, — казалось, там тлеет один-единственный уголек. Но клерк не мог подбросить угля, так как Скрудж держал ящик с углем у себя в комнате, и стоило клерку появиться там с каминным совком, как хозяин начинал выражать опасение, что придется ему расстаться со своим помощником. Поэтому клерк обмотал шею потуже белым шерстяным шарфом и попытался обогреться у свечки, однако, не обладая особенно пылким воображением, и тут потерпел неудачу.

Читать еще:  Марина Журинская: Народ умеет только жечь все, чему поклонялся

Рождественские повести: Диккенс, Гоголь, Янсон и другие

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Рождественская песнь в прозе

Святочный рассказ с привидениями

Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться в этом не приходилось. Свидетельство о его погребении было подписано священником, причетником, хозяином похоронного бюро и старшим могильщиком. Оно было подписано Скруджем. А уже если Скрудж прикладывал к какому-либо документу руку, эта бумага имела на бирже вес.

Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Учтите: я вовсе не утверждаю, будто на собственном опыте убедился, что гвоздь, вбитый в притолоку, как-то особенно мертв, более мертв, чем все другие гвозди. Нет, я лично скорее отдал бы предпочтение гвоздю, вбитому в крышку гроба, как наиболее мертвому предмету изо всех скобяных изделий. Но в этой поговорке сказалась мудрость наших предков, и если бы мой нечестивый язык посмел переиначить ее, вы были бы вправе сказать, что страна наша катится в пропасть. А посему да позволено мне будет повторить еще и еще раз: Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Знал ли об этом Скрудж? Разумеется. Как могло быть иначе? Скрудж и Марли были компаньонами с незапамятных времен. Скрудж был единственным доверенным лицом Марли, его единственным уполномоченным во всех делах, его единственным душеприказчиком, его единственным законным наследником, его единственным другом и единственным человеком, который проводил его на кладбище. И все же Скрудж был не настолько подавлен этим печальным событием, чтобы его деловая хватка могла ему изменить, и день похорон своего друга он отметил заключением весьма выгодной сделки.

Вот я упомянул о похоронах Марли, и это возвращает меня к тому, с чего я начал. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что Марли мертв. Это нужно отчетливо уяснить себе, иначе не будет ничего необычайного в той истории, которую я намерен вам рассказать. Ведь если бы нам не было доподлинно известно, что отец Гамлета скончался еще задолго до начала представления, то его прогулка ветреной ночью по крепостному валу вокруг своего замка едва ли показалась бы нам чем-то сверхъестественным. Во всяком случае, не более сверхъестественным, чем поведение любого пожилого джентльмена, которому пришла блажь прогуляться в полночь в каком-либо не защищенном от ветра месте, ну, скажем, по кладбищу св. Павла, преследуя при этом единственную цель – поразить и без того расстроенное воображение сына.

Скрудж не вымарал имени Марли на вывеске. Оно красовалось там, над дверью конторы, еще годы спустя: СКРУДЖ и МАРЛИ. Фирма была хорошо известна под этим названием. И какой-нибудь новичок в делах, обращаясь к Скруджу, иногда называл его Скруджем, а иногда – Марли. Скрудж отзывался, как бы его ни окликнули. Ему было безразлично.

Ну и сквалыга же он был, этот Скрудж! Вот уж кто умел выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать… Умел, умел старый греховодник! Это был не человек, а кремень. Да, он был холоден и тверд, как кремень, и еще никому ни разу в жизни не удалось высечь из его каменного сердца хоть искру сострадания. Скрытный, замкнутый, одинокий – он прятался как устрица в свою раковину. Душевный холод заморозил изнутри старческие черты его лица, заострил крючковатый нос, сморщил кожу на щеках, сковал походку, заставил посинеть губы и покраснеть глаза, сделал ледяным его скрипучий голос. И даже его щетинистый подбородок, редкие волосы и брови, казалось, заиндевели от мороза. Он всюду вносил с собой эту леденящую атмосферу. Присутствие Скруджа замораживало его контору в летний зной, и он не позволял ей оттаять ни на полградуса даже на веселых Святках.

Жара или стужа на дворе – Скруджа это беспокоило мало. Никакое тепло не могло его обогреть, и никакой мороз его не пробирал. Самый яростный ветер не мог быть злее Скруджа, самая лютая метель не могла быть столь жестока, как он, самый проливной дождь не был так беспощаден. Непогода ничем не могла его пронять. Ливень, град, снег могли похвалиться только одним преимуществом перед Скруджем – они нередко сходили на землю в щедром изобилии, а Скруджу щедрость была неведома.

Никто никогда не останавливал его на улице радостным возгласом: «Милейший Скрудж! Как поживаете? Когда зайдете меня проведать?» Ни один нищий не осмеливался протянуть к нему руку за подаянием, ни один ребенок не решался спросить у него, который час, и ни разу в жизни ни единая душа не попросила его указать дорогу. Казалось, даже собаки, поводыри слепцов, понимали, что он за человек, и, завидев его, спешили утащить хозяина в первый попавшийся подъезд или в подворотню, а потом долго виляли хвостом, как бы говоря: «Да по мне, человек без глаз, как ты, хозяин, куда лучше, чем с дурным глазом».

А вы думаете, это огорчало Скруджа? Да нисколько. Он совершал свой жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто его хорошо знал, считали, что отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко.

И вот однажды – и притом не когда-нибудь, а в самый сочельник, – старик Скрудж корпел у себя в конторе над счетными книгами. Была холодная, унылая погода, да к тому же еще туман, и Скрудж слышал, как за окном прохожие сновали взад и вперед, громко топая по тротуару, отдуваясь и колотя себя по бокам, чтобы согреться. Городские часы на колокольне только что пробили три, но становилось уже темно, да в тот день и с утра все хмурилось, и огоньки свечей, затеплившихся в окнах контор, ложились багровыми мазками на темную завесу тумана – такую плотную, что, казалось, ее можно пощупать рукой. Туман заползал в каждую щель, просачивался в каждую замочную скважину, и даже в этом тесном дворе дома напротив, едва различимые за густой грязно-серой пеленой, были похожи на призраки. Глядя на клубы тумана, спускавшиеся все ниже и ниже, скрывая от глаз все предметы, можно было подумать, что сама Природа открыла где-то по соседству пивоварню и варит себе пиво к празднику.

Скрудж держал дверь конторы приотворенной, дабы иметь возможность приглядывать за своим клерком, который в темной маленькой каморке, вернее сказать чуланчике, переписывал бумаги. Если у Скруджа в камине угля было маловато, то у клерка и того меньше, – казалось, там тлеет один-единственный уголек. Но клерк не мог подбросить угля, так как Скрудж держал ящик с углем у себя в комнате, и стоило клерку появиться там с каминным совком, как хозяин начинал выражать опасение, что придется ему расстаться со своим помощником. Поэтому клерк обмотал шею потуже белым шерстяным шарфом и попытался обогреться у свечки, однако, не обладая особенно пылким воображением, и тут потерпел неудачу.

– С наступающим праздником, дядюшка! Желаю вам хорошенько повеселиться на Святках! – раздался жизнерадостный возглас. Это был голос племянника Скруджа. Молодой человек столь стремительно ворвался в контору, что Скрудж не успел поднять голову от бумаг, как племянник уже стоял возле его стола.

– Вздор! – проворчал Скрудж. – Чепуха!

Племянник Скруджа так разогрелся, бодро шагая по морозцу, что, казалось, от него пышет жаром как от печки. Щеки у него рдели – прямо любо-дорого смотреть, глаза сверкали, а изо рта валил пар.

– Это Святки – чепуха, дядюшка? – переспросил племянник. – Верно, я вас не понял!

– Слыхали! – сказал Скрудж. – Повеселиться на Святках! А ты-то по какому праву хочешь веселиться? Какие у тебя основания для веселья? Или тебе кажется, что ты еще недостаточно беден?

– В таком случае, – весело отозвался племянник, – по какому праву вы так мрачно настроены, дядюшка? Какие у вас основания быть угрюмым? Или вам кажется, что вы еще недостаточно богаты?

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector