0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

«Расстриги» – о выгорании, одиночестве и жертвах

Фильм «Расстриги»: пастырское выгорание ни при чем

Своими впечатлениями от просмотра поделился Владимир БЕРХИН, публицист, руководитель фонда «Предание».

Просмотр фильма собрал многих известных московских священников, а также главных редакторов и журналистов некоторых православных СМИ. На фото: прот Николай Балашов, иг. Петр (Еремеев)

Вчера вечером в московском храме пророка Илии в Черкизове собралась весьма представительная компания московских священников и мирян, дабы посмотреть кино. Предлагавший к просмотру документальный фильм называется «Расстриги» (снят продюсерским центром DC-Фильм). В фильме сделана попытка показать судьбу нескольких священнослужителей, по тем или иным причинам от своего служения отказавшихся. Организатором просмотра выступил арх.Савва (Тутунов).

Фильм снят в обычной сейчас документалистской манере – без закадрового текста, тягучий, неспешный, состоящий из длинных планов и малосвязанных реплик, которые ,по идее, должны складываться в общую мозаику и рождать какое-то общее впечатление. Журналист Ксения Лученко, а она, в отличие от меня, в кино разбирается, сказала, что это нормальный современный киноязык, сложный в использовании, и что решения авторов фильма использовать именно его – это заявка огромной важности и большой смелости. Пользоваться этим языком сложно.

Я не вижу большого смысла пересказывать содержание. Скажу лишь, что заявленная организаторами просмотра «пастырского выгорания», оставления священником служения по причине разочарования в себе как служителе, в вере как таковой, по впечатлению собравшихся, в фильме скорее не раскрыта. И герои молоды, и метод не позволил раскрыть их подробно, и уж очень просты и безыскусны их истории. Никто из них не шёл в никуда и не бежал сломя голову от охватившего его кризиса – наоборот, в фильме чересчур ясно показано, куда и зачем они направили стопы свои. (Поясним, что из трех героев фильма двое ушли от священства «из-за женщины».) Из-за чего постоянно хочется решить – почему они их направили именно так.

Если смотреть его неспешно, не на мониторе компьютера, а на более серьёзном экране, вдумываться в детали – то возникает эффект, похожий на поездку рядом с людьми в поезде дальнего следования. Вот человек сказал что-то о себе, вот ты услышал кусочек телефонного разговора, вот неожиданные эмоции, вот он общается с семьёй или решает конфликт – и из этих пятен как-то складывается образ. Незавершённый такой, будто туманный. И вот можно этот образ рассматривать, додумывать, что-то близкое в нём ловить.

Собрание фильм покритиковало за излишнюю невнятность и нераскрытие заданной темы и перешло к обсуждению ситуации священнического «ухода» со всех сторон.

Вспомнили и правило «рук ни на кого не возлагай поспешно», о. Алексий Уминский сказал про одиночество священника, который со всех сторон – и для епископа, и для собратьев, и для прихожан есть зачастую голая функция, а поговорить ему по душам не с кем и поддержать его некому. С другой стороны увидел проблему о. Всеволод Чаплин. Фильм вообще способствует погружению в воспоминания, и о. Всеволод стал вспоминать, что очень многие из тех, кто когда-то начинал в стране православное возрождение, со временем перестали служить – и ответственность за это решение лежит на них самих, не понесших разницы между служением Богу и стремлением к мирским, даже вполне благим целям.


После просмотра все получили возможность высказаться. На фото: арх. Савва (Тутунов), Владимир Берхин

Конечно, вопросов к фильму возникает много – неясно, например, кому его показывать. Потому что семинаристам он покажется, как сказал кто-то из присутствующих, «сказкой со счастливым концом» – люди ушли, но живут ведь как-то, мирянам он расскажет о проблеме, которая их не касается, а священство и так в общем-то всё про себя знает. Тем не менее, создателей фильма благодарили все – даже те, кому фильм, как о.Максиму Козлову, совсем не понравился.

Фильм действительно ставит новую проблему, о которой раньше в общем церковном пространстве не говорилось как о проблеме, а только как о чьих-то грехах. Авторы попытались подойти к судьбам бывших священников не как к материалу для обличения, а сделать попытку понять – что происходит в душе того, кто уходит и как он живёт после того, как разрыв со служением станет фактом. Постаравшись сделать это аккуратно, без оценок, излишних акцентов или намёков. Получилось ли – мне показалось, что да, собранию, что скорее не получилось.

Но в любом случае – вопрос задан, попытка поговорить на заявленную тему новым языков сделана. И вот за это, за попытку и постановку проблемы – авторам, несомненно, большое спасибо.

Фильм «Расстриги»: апология отступления?

В пастве такая неопределённость производит сложные чувства. «С нас-то что спрашивать. Священники с монахами – и те не выдерживают». Были ли трудны условия, в которых служили батюшки? Да, несомненно. Были ли причины для того, чтобы сойти с дистанции? Пускай, что с того. Причины найдутся у какого угодно отступления, у любой слабости в мире. И, если захочется, можно бесконечно снимать сериалы о преступивших — разведённых супругах, матерях, бросивших своих детей, о проститутках и уголовниках. Получатся проникновенные истории и наверняка симпатичные персонажи. Единственный вопрос – для чего? Для того ли, чтоб подтвердить власть обстоятельств над человеком и естественность отступления?

На прошлой неделе мне пришлось ехать поездом из Москвы, и места по соседству, в купе заняли молодые люди-конвоиры, сотрудники уголовного розыска, вместе с задержанным. Вертлявый, общительный воришка лет сорока, очевидно, желал свести счёты «с этими, из божественных». Он, честно сказать, умучил меня доказательствами до позднего вечера своей невиновности и греховности Церкви. Многое, про что он говорил, было правильным и лежало, что называется, на поверхности. Биография его включала все причитающиеся жанру подробности. В ней были и злодей-отчим, насиловавший малолетнюю сестру, и неудачные встречи и соприкосновения с миром Церкви, и бесприютность на воле, и несколько ходок в тюрьму-дом родной… Вот только абсурдно выглядело решение – провести жизнь в шкуре уголовника-рецидивиста. Вся апология из-за этого хромала. Чьими устами. Выходило, что преступление – это как бы и не преступление, не вопрос выбора, а логики всей окружающей жизни. Буквально каждый может стать вором (расстригой?), окажись он на том же самом месте.

Лев Николаевич Толстой, напомню, пришёл к сходным выводам. В «Воскресении» писатель выводит классификацию преступников, подразделяя их на пять «разрядов»: (1) жертвы судебных ошибок; (2) осужденные за поступки, совершенные в исключительных обстоятельствах; (3) наказанные за то, что они совершали, по их понятиям, самые обыкновенные и даже хорошие поступки, но такие, которые, по понятиям чуждых им людей, писавших законы, считались преступлениями; (4) зачисленные в преступники потому, что они стояли нравственно выше среднего уровня общества; (5) люди, перед которыми общество было гораздо больше виновато, чем они перед обществом. Собственно виновников и преступивших в классификации Л. Н. Толстого нет. Сумма зла окружающего общества настолько велика, что для падения достаточно стечения обстоятельств.

Читать еще:  Нет никакой «тихой революции» в лечении рака

Те же идеи воскрешает дискуссия после фильма «Расстриги». Примеры преступления обетов становятся отправной точкой к переосмыслению и критике церковной действительности. «Расстрига» — характеристика не человека, а либо церковного конфликта, либо общих условий, либо случайного положения вещей, однако ответственность так или иначе лежит на других. С нятие сана или, как вариант, расцерковление по какой-то причине больше и лучше другого свидетельствуют о положении Церкви. Ибо от добра добра не ищут и из хорошего места, надо полагать, никто не уйдёт. Понимание веры таким образом становится пониманием от противного. По болящим и немощным предлагается поверять целое. Удивительным в ходе обсуждений начинает казаться не то, что конкретные лица оступились. Непонятно, как при таких вопиющих условиях у нас до сих пор остаются служащие батюшки, не переженившиеся монахи и не повредившиеся умом, сохранившие верность браку жёны священников. И всё это, всё светопреставление и переворот в умах – с непонятным, парадоксальным восторгом. Хотя, объективно, тема ничтожна перед лицом собратьев-священников, хлебавших с расстригами одну жидкую семинарскую кашу, принявших на попечение руины, не имевших покоя и сна, не видевших первых шагов своих малышей, многих семейных радостей, но, несмотря ни на что, – устоявших.

Я мирянин, не священник, и есть специфические стороны, о которых мне сложно судить. Но тема расстрижения, отказа от обязательств, снижения планки соотносима не с одним пастырством; есть более общее измерение. В Церкви ли, вне её, нас борет один дух уныния и одно пожелание более лёгкого образа жизни. Откуда взялось, что условия для молодого врача, офицера, педагога неравноценны с условиями для молодого священника? Всё то же обучение бросанием на глубокую воду. Всё та же скудость условий, материальные проблемы, жилищный вопрос, как у одного моего родственника, с детства мечтавшего работать оперативным хирургом. Непонимание у руководства, цинизм и интриги от сослуживцев… Чем лучше? И жёны уходят, устав ожидать счастья… С одной разницей: на церковность валить не приходится, она не причём. А просто таков нынешний век, что не терпит идеалистов. Решил служить людям – неси, так сказать, тяготы и лишения. В то время, как более проворные однокашники заняты «маркетингом медикаментов» — коррупционными схемами с участием медперсонала поликлиник. Или втихую распродают оборону.

Да, грех в Церкви воспринимается резче, обидней. Многое колет глаз, устроено не так, как хотелось бы. Многое против человека и возлагает неудобоносимое бремя. Но Вы лично, читатель, любите Церковь из-за того, что в Церкви всё гладко и чисто? Или потому что в ней Христос? Легкую жизнь христианину никто не обещал. Апостол Павел говорит к Тимофею, что все хотящие жить благочестиво будут терпеть лишения. Все, в Церкви – не исключение.

Тогда что делать, когда опыт христианской жизни горчит, и церковность представляется в переплетении тысяч проблем? Сергей Иосифович Фудель, духовный писатель-философ и исповедник, упоминает о тягостном состоянии, когда образ святой Церкви распадается и вместо нее видится область неверия и нелюбви, внешности без содержания, лицемерия и тщеславной пустоты, оцеживания комаров и поглощения верблюдов, холода и равнодушия души. Человека мучат сомнения и он готов думать, что единственное и величайшее дело, для которого приходил Христос, — созидание Церкви, Непорочной Невесты Божией – не удалось. Это призрак Церкви, её тёмный двойник пытается создать впечатление, что иной Церкви, кроме него, нет. «Обман действовал всегда, — замечает автор, — но более крепкие люди, противодействуя ему, всегда искали и всегда находили истинную Церковь: шли к людям не только правильной веры, но и праведной жизни. Они-то и есть истинная Церковь…»

Второе немаловажное условие. Тот, кто желает хранить в себе святыню истинной Церкви, обязан не только любить и скорбеть о недостатках, но и иметь постоянное покаяние в себе самом. «Не убивал ли я любовь Христову?» Тогда яд двойника перестает действовать. Ибо при постоянстве покаяния, говорит Фудель, любовь неодолима.

Фильм «Расстриги»: пастырское выгорание или поиски свободы

Все вместе — документально-публицистический фильм «Расстриги», презентация которого в закрытом формате состоялась вечером 16 января в гостиной московского храма Илии Пророка в Черкизове.

Создатели ленты — режиссер Эрланд Кельтер, операторы иерей Роман Бычков и Марат Хабибуллин, а также режиссер монтажа Петр Каминский, — попытались простым кинематографическим языком рассказать о тех, кто по самым разным причинам решил оставить священнослужение. Смогли ли они найти себя за стенами Церкви, счастливы ли, ощущают ли себя по-настоящему свободными? На эти и многие другие вопросы сегодня ни у кого, даже, кажется, у героев ленты, ответов нет, но сама картина вызвала бурную дискуссию и подняла одну из болезненных и актуальных тем современной Церкви — проблему «пастырского выгорания» и расцерковления духовных лиц.

Несмотря на то, что вопрос расстрижения священнослужителей не нов, и на протяжении почти всей истории Церкви существовали расстриги, в России этот феномен до недавнего времени изучался мало. Лишь последние годы на него стали обращать пристальное внимание. «Если подходить с точки зрения психологии к тому, что есть профессиональное выгорание, то здесь присутствует три обязательных основных черты: эмоциональное истощение, деперсонализация, то есть способность воспринимать другого человека, с которым общается священник как человека, а не как функцию или вещь, и последнее — глубокое разочарование в своей профессиональной пригодности», — пояснил эксперт по этой проблеме проректор по научно-богословской работе Московской духовной академии протоиерей Павел Великанов.

В последние два десятилетия свободы вероисповедания к только психологическим аспектам добавились еще и социальные. В уже незапрещенную на уровне властей Церковь потянулись люди, очарованные новыми перспективами религиозной жизни и увидевшие в них обширное поле для собственной деятельности. А как таковые вопросы духовности и Евангельских истин их интересовали в меньшей степени, считает председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви и общества протоиерей Всеволод Чаплин. «Когда православное „движение“ возрождалось в конце 1980-х — начале 1990-х годов, в Церковь пришло много людей. Но многих из них сегодня в Церкви нет. Некоторые ушли из-за того, что они стремились не к царству Божию, а хотели на земле реализовать себя в некотором внутрицерковном действии. Такие люди ставили перед собой программу сделать из Церкви некую силу, которая бы привела Россию к демократии или, наоборот, к самодержавию. А когда спустя какое-то время у них это не получалось, они уходили».

Читать еще:  Можно ли пить святую воду из грязной реки?

Еще одна причина «профессионального выгорания» таится в том одиночестве, в котором порой оказывается священнослужитель. Молодые, только что рукоположенные священники, зачастую не имеющие никакого жизненного опыта, внезапно оказываются в ситуации, когда вокруг них нет никого, с кем можно было бы поделиться, узнать совета, спросить, уверен настоятель храма Святой Троицы в Хохлах протоиерей Алексий Уминский. «Человеческую исповедь слушать непросто. Конечно, можно закрыться, можно сделать вид, что ты ничего не слышишь. Но если пропускать какие-то вещи через свое сердце, то оно начинает болеть. И если в этот момент не с кем поговорить, если приходя домой, ты видишь, что твоя жена от тебя отворачивается, то священник просто остается один, никому не нужным и никем не замеченным. И тогда он не выдерживает эту тяжелейшую ношу священства».

Одним из самых известных на сегодня «расстриг» считается актер, режиссер, сценарист и запрещенный к служению отец Иоанн Охлобыстин. В показанной ленте речь идет и о нем. Правда, как признались создатели картины, сам Охлобыстин от съемок отказался, а потому в его новелле лишь фрагмент выступления бывшего священника на презентации собственной «Доктрины 77» в Лужниках. На экране — полупустые трибуны, весьма скромные аплодисменты и показательный одинокий уход с импровизированной пирамиды в никуда.

Стоила ли эта сиюминутная слава сана и насколько виновата сама Церковь в том, что священники, в конце концов, выбирают другой путь? Настоятель Илиинского храма в Черкизове, заместитель управляющего делами Московской Патриархии архимандрит Савва Тутунов уверен, что сегодня пришло время если не бить в колокола, то активно обсуждать проблему. Не только кулуарно, как это делается многие годы, но и выводить ее на официальный уровень обсуждения. «Об этих вопросах мы знаем давно. Премьера фильма — это лишь повод поднять эту тему. Ведь здесь присутствуют и высокопоставленные представители синодальных учреждений, от которых зависит вопросы организации многих сторон жизни Церкви, присутствуют педагоги духовных учебных заведений и православных школ, от которых зависит подготовка будущих пастырей. И кому как не нам поставить вопрос о том, что к внутренней мотивации семинаристов, будущих семинаристов, молодых людей, которые желают служить в Церкви должно быть самое пристальное отношение, также как и к внутренней мотивации молодых и не только молодых священников. Иногда семинарист или священник теряет эту внутреннюю мотивацию, но никто на это не обращает внимание. Никто ему не помогает. Вот о чем надо говорить и что надо исправлять. Надеюсь, что эта встреча поможет поднять проблему и попытаться решить ее».

За последние годы в Русской Церкви было предпринято немало шагов к тому, чтобы разрешить проблему расстрижничества. В частности, на Архиерейских Соборах принимались постановления об увеличении возраста рукополагаемых священников. Однако, по причинам острой нехватки духовенства в храмах и церквях страны, эти предписания священноначалия все еще не всегда могут соблюдаться в полной мере. Вероятно, решением вопроса было бы и то, если бы еще на собеседованиях при поступлениях в духовные училища и семинарии, опытные преподаватели производили бы выбор и отбор тех, кто идет в Церковь не по сиюминутной увлеченности новым и неизвестным, но столь притягательным, а по велению души, сердца, и, главное, собственной веры. И, конечно же, необходимо, чтобы в семинарии будущих батюшек готовили ко всем сложностям выбранного пути, честно рассказывали о том, как непросто нести конкретно этот — священнический — крест. Возможно, часть и вовсе бы отказалась от священничества, выбрав более простой мирской путь самореализации. Но тогда бы, наверное, едва ли могло прозвучать едкое и колкое им в след «вляпаться в священство» и, как итог, не менее обидное «расстрига».

Расстриги

Фрагменты из интервью Александру Солдатову на канале “Новой газеты”
Александр Солдатов: Вы же знали все эти случаи в 90-е годы и в 80-е, и тогда вас это к таким выводам не приводило, наверное.
Протодиакон Андрей Кураев: Много зависит от того, под каким соусом это подаётся, с чьей позиции. Это сейчас я рефлексирую и понимаю, что я оказался в самом гнезде этих товарищей. То есть такие карьерно ориентированные монахи, которые со мною учились, как теперь я понимаю, похоже, были из этого клуба, многие из них. И от них я эти шутки и намеки слышал. Меня они в свои «таинства» не посвящали, но какие-то шутки на эту тему постоянные были, рассказы, и так происходила некая банализация зла.
У меня в памяти такой эпизод: я только поступил в семинарию… Буквально: сентябрь – поступление, а вот уже ноябрь подарил нам длинные каникулы: в 86-м году 7 ноября пришлось на пятницу, и поэтому нерабочими оказались целых три дня. На моем курсе семинарии учился был настоящий живой иеромонах, причём приходской, не из лавры. Отец Георгий Дегтярев уже был иеромонахом, когда поступил в МДС. Он продолжал служить на приходе в Тейково, в глубинке Ивановской области, но при этом не был заочником. То есть поскольку в его сельском храме на буднях делать нечего, он лишь на субботу-воскресенье уезжал к себе на приход, а в будние дни сидел с нами за партой и учился. (последюущая жизнь этого прихода тут https://diak-kuraev.livejournal.com/1630572.html).
Он был моим ровесником, может быть, даже на год помладше, чем я. И вот он пригласил часть нашего класса к себе: «Ребята, приезжайте ко мне на вот эти ноябрьские праздники». Для меня это было жутко интересно, потому что я москвич, домосед, я страны не знал, а здесь такая возможность поехать в глубинку поехать, да еще на живой приход посмотреть! И вот он в один из дней нашего гостевания о. Георгий возит нас по округе. Где-то храмы заброшены, но где-то теплится какая-то жизнь. Заезжаем в одно село – там стоит явно действующий храм-красавец, но мы проезжаем мимо, и о. Георгий не знакомит с местными священниками. В машине идёт обсуждение этого прихода, и вдруг мелькает такая реплика: «А здесь у нас крепкая монашеская семья». Все захихикали. Я по наивности спрашиваю: «А что это значит?». Выясняется, что тут монаха служат, и они, кроме того, ещё и какого-то мальчика усыновили и совместно им пользуются. И тут я, поняв, о чём речь, спрашиваю, как же так можно, как же они могут служить? В ответ я услышал абсолютно спокойную реплику: «Ну а какие проблемы? Они просто другу исповедуются перед литургией и отпускают друг другу грехи».
Потом этот сюжет я уже услышал в фильме «Дети священника» — замечательном фильме, снятом хорватским режиссёром по польской литературной основе. Там финале умирает священник умирает, и оказывается, что весь фильм это его предсмертная исповедь. В последнем кадре в окоем камеры выходит другой священник, присланный из епархии для принятия исповеди собрата и говорит: «Ну отец, ты же знаешь, какие слова я должен произнести». И тут вдруг умирающий священник его останавливает: «Не надо. Что пользы в том, что мы без конца отпускаем друг другу грехи?». И по сюжету всего фильма это очень оправдано… Но это уже потом, это на другом уровне осмысления. А тогда меня по молодости, эта формула меня и ужаснула и рассмешила. Те мои собеседники все же имели много больший опыт жизни в церкви, чем я, недавно крестивший неофит, вообще впервые в жизни увидевший сельский приход. Рядом сидят более старшие товарищи, более церковные, с детства иподиаконы всяких знатных архиереев знатных, и они спокойно это обсуждают, их это не фраппирует. Ну ладно. Наверно, просто мне надо достигать той же меры бесстрастия и неосуждения…

Читать еще:  Епископ Панкратий: Если плохой монастырь — разбегайтесь!

— Вот как раз вопрос из чата поступил, который можно с этой темой связать. Наверное, Вы с пониманием относитесь к современному феномену разочаровавшихся священников? Тут приводятся разные имена: Анцибор, Свердлов и другие, которые открыто заявляют о прекращении служения, расцерковлении, кто-то даже об утрате веры. Будет ли набирать обороты это явление?
— Русская Церковь в своем возрождении похожа на воздушный шарик: пока он маленький, рисунок мишки или поросёнка на нем кажется масеньким. Когда же шарик раздувается, то маленький поросёнок превращается в большую свинскую морду. Ну точно так же у нас — всего становится больше. Больше монастырей, больше семинарий, больше ЮТуб-каналов церковных и так далее, и тому подобное. И в том числе, конечно, возрождается классический сюжет – расстриги. Я ещё лет десять назад помог в создании фильма на эту тему. Конечно, он не был на экранах, но в интернете, кажется, можно найти. «Расстриги» – так и называется. Там я подсказал несколько имён, несколько вопросов как раз для авторов этого фильма.
Тема серьёзная. Она, конечно, отличается от того, что было в былые времена, до революции. Сегодня это вообще серьёзный вопрос, скажем так.

— Это вопрос о смене эпох, я бы сказал. Я не хочу говорить о статистической тенденции, меня больше интересует, является ли это неким духом времени, модной тенденцией?
— Нет, это гораздо более серьёзно, чем мода. Речь идёт о серьёзной вещи. О претензии на всецелый контроль над жизнью человека. Это касается темы семьи и брака. Скажем, традиционная христианская модель брака – один брачный союз на всю жизнь – известна. Если этот брачный союз в перспективе продлится где-то 20 лет (в Средние века особо дольше не жили) то тогда понятно. А сегодня впереди может быть у супругов 80 лет жизни, и совсем не очевидно – смогут ли и должны ли они все эти небозримые годы быть вместе.
Другая часть этого вопроса: можно ли человеку дать профессию на всю жизнь в условиях динамично меняющегося общества, культуры и в условиях большой продолжительности жизни? Чему учат человека сегодня в школе, в университете? Если он что-то вызубрит, то, что он вызубрил, довёл до автоматизма, уже через 10-15 лет может оказаться совершенно ненужным. А впереди у него может быть еще полвека работоспособности… Это серьёзный вопрос, предмет для серьёзной дискуссии среди педагогов, психологов и социологов.
Дальше перейдём к нашей области. Вот мне, скажем, очень нравится у католиков идея о том, что можно приносить временные обеты. Тот же обет, скажем, целомудрия, дать не на всю жизнь, а на три года. А там посмотрим. У нас если ты поступил послушником (если даже не трудником) в монастырь, а потом всё-таки ушёл, то тебя будут виноватить, виктимизировать всю жизнь. Мол, ты предатель и так далее.
Это касается и вопросов священного сана. В принципе, православие в этом смысле мягче, чем католичество, потому что у нас есть опция, которой нет у католиков, которой нет и в нашем каноническом праве, но в реальности она есть, — это временный запрет на священнослужение. Помню, лет 10 назад об этом попросил отец Иван Охлобыстин. Он сам обратился к только что избранному Патриарху Кириллу,: «У меня такая сложная ситуация, есть масса кинопроектов, которые мне интересны, а мой настоятель отец Дмитрий Смирнов не выплачивает мне содержание, на которое я могу там кормить своих шестерых детей. Поэтому прошу отпустить меня на вольные хлеба». И Патриарх издал очень мягкую резолюцию — мол, «запрещается в служении, пока не определится с самим собой». То есть тебя могут отправить в запрет или ты сам можешь проситься в него на какой-то срок. Это не лишение сана. Потом ты можешь вернуться. Кстати говоря, мне кажется, что человек, который побывал в отставке и в опале, потом становится лучшим управляющим, чем до этого.

— Это можно отнести, наверное, и к Вам.
— Может быть, и так, да. Священство – это онтологическое клеймо или просто функционал? Для католиков это онтология. По их мнению, сан неснимаем даже решением Римского Папы. Даже если ты ушёл в раскол, тебя отлучили от Церкви, все равно ты священник и в некоторых случаях даже можешь исполнять свои клерикальные обязанности. Но в той версии православия, которая была представлена у любимого мною отца Николая Афанасьева в парижской богословской школе, предполагается, что священство – это функция, которой община наделяет тебя. То есть община первична по отношению ко всему. Если община не видит в тебе своего священника, соответственно, ты свободен. И человек может на какое-то время находить для себя какие-то иные опции, более важные, а потом, может быть, вернуться.
В общем, здесь есть некое поле для серьёзных, в том числе богословских, размышлений. Нельзя тему расстриг сводить к просопографии, к обсуждению того, кто и почему снял с себя сан, или был его его лишен. В этом вопросе есть богословское измерение.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector