0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Протоиерей Владислав Свешников: Этика заводил митинга

«Подлинное покаяние совершается только однажды»

Приближается Великий пост. Что значат слова одного из главных песнопений Великого поста: «Покаяния двери отверзи мне? В преддверии Прощеного воскресенья, за разъяснениями мы обратились к доктору богословия, настоятелю храма Трех Святителей на Кулишках протоиерею Владиславу Свешникову.

Все и ничто

Нередко за настоящее покаяние принимают его частную форму — когда по совести, если только она, по слову апостола Павла, не оказывается вполне сожженной, возникает ощущение отклонения от нравственной нормы, и в связи с этим — чувство вины. Но в таком покаянии можно вполне обойтись и без Бога. По-видимому, для верного понимания жизни и человеческих отношений это неплохо, это честнее, чем заурядное ощущение правоты, но к подлинному покаянию это не имеет отношения. Покаяние не имеет настоящей ценности, если в нем нет религиозного осознания вины. А это не просто осознание вины перед человеком и даже перед Богом. Религиозное покаяние состоит в понимании и переживании того, что Бог есть все, а ты ничто. Хотя это трудно понять и принять.

С приходом Христа открылось, что все личные возможности и достоинства любого человека имеют искаженный характер. Но поскольку всякое человеческое естество есть падшее — в падении Адама, то одним из постоянных качеств большинства людей становится стремление не к самоотрицанию, которое, казалось бы, и должно быть нормой повседневной жизни, а, наоборот, стремление к самоутверждению. Проявлениями этого самоутверждения становятся самооправдание, самомнение, стремление считать себя правым. И пока действует эта принципиальная склонность к самоутверждению, покаяние не состоится как признание, по крайней мере, своей низости перед Богом.

Да, каждое покаянное ощущение имеет свою ценность, потому что оно дает возможность более точно увидеть себя в неверных поступках, словах, желаниях, мотивациях. И это, конечно, лучше, чем самоутверждение и самооправдание. Но эти ощущения не имеют отношения к подлинному покаянию, если за ними не стоит ясное осознание, что ты виноват перед кем-то в первую очередь потому, что виноват перед Богом. А виноват перед Богом, потому что Он дал Образ, который является и идеалом, и одновременно человеческой нормой, ибо Христос есть Сын Божий и Сын Человеческий. В подлинном покаянии сопоставлять свою жизнь следует не с перечнем грехов, а со Христом. И отступление от этого Образа, от Правды Божией — это и есть главная причина для покаяния.

Что является критерием для понимания своей вины? Только свое нравственное чувство? Оно может ошибаться. Совесть может обманывать. В человеке искажено все, в том числе и совесть. Обманывать могут и разум, и воля. Человек нередко руководствуется случайными критериями — отчасти природными, отчасти социальными. Но единственный правильный критерий дает только та правда, которая открыта Богом. Прежде всего в заповедях, а главным образом, в самой Личности Иисуса Христа.

Признак настоящего покаяния — это стремление освободиться. Освободиться не от чувства вины, а от своего отступления. Если это исходит из желания быть с Богом и убеждения, что, пока ты отступил, ты не с Ним, — тогда постепенно может прийти настоящее покаяние. Покаяние и формальное знание своей вины — это разные вещи. Соотношение своего поведения с принятыми нормами и признание своего несоответствия им мало чего стоят. Даже ощущение своей неправды — это еще не обязательно покаяние. Покаяние становится подлинным, когда человек идет к Богу и говорит: Господи, освободи меня от всех моих отступлений.

Чувство вины может стать мотивом для покаяния. В результате возможно несколько выходов. Первый и наиболее частый — найти поводы для самооправдания, при котором покаяние нивелируется. Второй — реально исправиться. Это дело почти невозможное. Но оно имеет цену, потому что при попытках его осуществления происходит процесс, к которому призывает Бог — движение к Небу, к Нему Самому. Это путь аскетики. И пусть на этом пути многого добиться не удается, но само существование этого вектора, реальное воплощение его будет хоть сколько-то восполнять неполноту. Третий путь — освобождение от грехов в таинстве покаяния, которое совершает Бог в силу готовности человека принять это освобождение.

Я имею надежду

Покаяние тяжело, потому что ничего хорошего нет в том, чтобы осознавать себя вновь и вновь попавшим в ту же самую яму. Но если оно имеет внутреннее продолжение, оно всегда радостно. Ты стал несвободным, ты совершил поступки, допустил мысли и слова, которые указывают на твое отступление, — но ты в них сознаешься и говоришь: Господи, я имею надежду просить Тебя об освобождении. В покаянии всегда более существенна именно радость от возможного освобождения.

Настоящее покаяние может быть только однажды. Это именно то, что по-гречески называется метанойя — то есть изменение ума, всех своих установок, сознания. Это бывает раз в жизни, но не всегда имеет характер мгновенно совершившегося события. Хотя и так тоже порою бывает — но очень редко: когда вдруг все переворачивается в сознании, раскрывается какая-то колоссальная ложь, и понимаешь, что дальше жить как жил — невозможно. Но чаще всего это процесс. Процесс, в котором никогда нельзя сказать, что вот вчера я был такой, а сегодня уже другой. Но если посмотришь на себя в какой-то отдаленной ретроспективе, то можно сказать: да, нечто когда-то изменилось, я исхожу теперь из других ценностных установок. Это-то и есть покаянный процесс, который приводит к тому пределу, за которым действительно оказывается иной человек.

То, что обычно называют покаянием, тоже имеет отношение к этому процессу. Частные отступления, с которыми мы приходим на исповедь с записочками или с хорошей памятью, бывают всегда и у всякого даже в случае этого свершившегося мощного решительного покаяния. Но, к сожалению, основная ошибка многих современных, а скорее всего не только современных, христиан — что они частные проявления своего отступления признают как сами по себе существенные. Но они существенны только как свидетельства твоего отступления от правды Божией, которую ты, как казалось, принял. Это то же самое, как не существенны и не нужны добрые дела сами по себе. Когда апостол Иаков говорит, что вера без дел мертва, за этим он говорит еще одну фразу: «Авраам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность». И дальше приводится конкретный пример действия Авраама: он понес в жертву своего сына — действие, которое со всех нравственных человеческих позиций совершенно безнравственно. Но этот поступок становится в высочайшей степени нравственным как стремление выполнить волю Божию. Это дело Авраама — свидетельство его веры. И точно так же наши отступления есть свидетельства неверия. Потому что заповедь Божия говорит: возлюби. А человек постоянно проявляет нелюбовь. Но суть этих проявлений не в них самих, они лишь свидетельства предательства.

Известны люди, которые всю жизнь ходят на исповедь — и ни разу по-настоящему не каялись. Некоторые на исповеди рассказывают великолепные психологические новеллы — но это не покаяние. А есть люди, которые не умеют исповедоваться, но их покаяние настоящее. Я помню, когда служил в Тверской области, у нас была одна замечательная очень пожилая женщина, бывшая регентша; шел Великий пост; каждую службу она причащалась, чаще всего уже ничего не говорила на исповеди, просто подходила под епитрахиль, и вдруг один раз говорит: «Батюшка, я хочу кое-что сказать. Я всю жизнь лгала». По внешнему взгляду вся ее жизнь была наполнена делами праведности. Но за этими ее словами стоял такой огромный объем самоосознания, они были результатом настоящего покаянного процесса.

Зачем прощеное воскресенье?

Значительная часть того, что называется грехами, кроется в области человеческих взаимоотношений. Это очевидно, когда речь идет об отношениях с самыми близкими людьми, особенно когда есть внутренняя готовность к конфликтам или, наоборот, к глубокому равнодушию. Но и с не совсем близкими совершается все в том же роде, может быть, только не с такой силой. В том числе и преступление, которое так часто проходит незамеченным, — неготовность простить. Прощеное воскресенье — это день, в который Церковь предлагает тебе «взяться за ум», понять, что ты во многом виноват перед многими, даже когда ты этого не понимаешь. Дав клятву верности Богу, ты все равно допускаешь постоянные отклонения по отношению к тому евангельскому содержанию, которое нам предлагает целостность заповеди. Например, скажем с позиций некоей духовной высоты: вот прошел мимо тебя по улице человек. Если тебя спросить, а кто он тебе, ты, если говорить правдиво, ответишь: никто. И вот это «никто» — это то, чего не должно быть вообще. Даже в этом ты уже виноват перед правдой Божией — что есть кто-то, кто для тебя никто. И поэтому оказывается, что твоя вина перед человеком не только абстрактно-отвлеченная, но и вина по сути, поскольку каждый человек должен быть для тебя кем-то.

Из болота

Чувство вины — нормальное сопровождение покаяния. Если есть отступление и ты его осознаешь — не горько быть не может. Предание говорит, что апостол Петр всю свою жизнь после отречения от Христа ходил с красными от слез глазами. Печаль, связанная со своим глубоким несовершенством, это нормально. «Печаль яже по Бозе покаяние нераскаянным соделывает» (2 Кор.7:10).

Но бывает чувство вины, которое не имеет никакого религиозного, покаянного характера. Это автономное ощущение своей мерзости, никак не связанное с религиозным осознанием своей вины пред Богом за то, что стал отступником. Человек в нем барахтается, как в болоте, и даже бывает, что он много лет ходит на исповедь, но к свободе Христовой даже не пытается сделать прорыв. А настоящее покаяние — это всегда попытка прорыва. Чувство вины при настоящем покаянии всегда конструктивно. Но нередко это кружение в болоте остается единственным содержанием. И часто оно многими людьми называется покаянием: «Я мучаюсь, значит, я каюсь». А на самом деле — может быть и не так. Понять самому для себя это бывает очень сложно. Спутать, ошибиться здесь очень легко. Особенно когда нет ясного осознания, чего ты ищешь от Бога.

Читать еще:  Актер Джонатан Джексон — о своем трудном пути к православию

А в подлинном покаянии есть еще одно важное содержание — это благодарность. Ведь дело в том, что освобождает только Бог. Поэтому покаяние — это таинство. Таинство совершает Бог. Сам человек тут мало что может сделать. И наверное, можно сказать, что и подлинное покаяние, и освобождение есть не результат работы человека, а дар Божий. А почему и за что он дается — это тайна. И в этом — причина для неизбежного благодарения.

Елицы

Настоящий подарок с любовью и заботой! Подарите вашему близкому Именной Сертификат о том, что за него была подана записка и отслужен Молебен о его Здравии и Благополучии всем Святым в Даниловом монастыре. Подать записку на молебен и получить Сертификат. Пример Сертификата можно посмотреть ЗДЕСЬ

Протоиерей Владислав Свешников. «Подлинное покаяние совершается только однажды»

«Подлинное покаяние совершается только однажды»

Есть люди, которые всю жизнь ходят на исповедь — и ни разу по-настоящему не каялись. А есть люди, которые не умеют исповедоваться, но их покаяние настоящее. О том, как соотносятся исповедь и покаяние — доктор богословия, настоятель храма Трех Святителей на Кулишках протоиерей Владислав СВЕШНИКОВ.

Протоиерей Владислав Свешников. Фото Юлии Маковейчук

Нередко за настоящее покаяние принимают его частную форму — когда по совести, если только она, по слову апостола Павла, не оказывается вполне сожженной, возникает ощущение отклонения от нравственной нормы, и в связи с этим — чувство вины. Но в таком покаянии можно вполне обойтись и без Бога. По-видимому, для верного понимания жизни и человеческих отношений это неплохо, это честнее, чем заурядное ощущение правоты, но к подлинному покаянию это не имеет отношения. Покаяние не имеет настоящей ценности, если в нем нет религиозного осознания вины. А это не просто осознание вины перед человеком и даже перед Богом. Религиозное покаяние состоит в понимании и переживании того, что Бог есть все, а ты ничто. Хотя это трудно понять и принять.

С приходом Христа открылось, что все личные возможности и достоинства любого человека имеют искаженный характер. Но поскольку всякое человеческое естество есть падшее — в падении Адама, то одним из постоянных качеств большинства людей становится стремление не к самоотрицанию, которое, казалось бы, и должно быть нормой повседневной жизни, а, наоборот, стремление к самоутверждению. Проявлениями этого самоутверждения становятся самооправдание, самомнение, стремление считать себя правым. И пока действует эта принципиальная склонность к самоутверждению, покаяние не состоится как признание, по крайней мере, своей низости перед Богом.

Да, каждое покаянное ощущение имеет свою ценность, потому что оно дает возможность более точно увидеть себя в неверных поступках, словах, желаниях, мотивациях. И это, конечно, лучше, чем самоутверждение и самооправдание. Но эти ощущения не имеют отношения к подлинному покаянию, если за ними не стоит ясное осознание, что ты виноват перед кем-то в первую очередь потому, что виноват перед Богом. А виноват перед Богом, потому что Он дал Образ, который является и идеалом, и одновременно человеческой нормой, ибо Христос есть Сын Божий и Сын Человеческий. В подлинном покаянии сопоставлять свою жизнь следует не с перечнем грехов, а со Христом. И отступление от этого Образа, от Правды Божией — это и есть главная причина для покаяния.

Что является критерием для понимания своей вины? Только свое нравственное чувство? Оно может ошибаться. Совесть может обманывать. В человеке искажено все, в том числе и совесть. Обманывать могут и разум, и воля. Человек нередко руководствуется случайными критериями — отчасти природными, отчасти социальными. Но единственный правильный критерий дает только та правда, которая открыта Богом. Прежде всего в заповедях, а главным образом, в самой Личности Иисуса Христа.

Признак настоящего покаяния — это стремление освободиться. Освободиться не от чувства вины, а от своего отступления. Если это исходит из желания быть с Богом и убеждения, что, пока ты отступил, ты не с Ним, — тогда постепенно может прийти настоящее покаяние. Покаяние и формальное знание своей вины — это разные вещи. Соотношение своего поведения с принятыми нормами и признание своего несоответствия им мало чего стоят. Даже ощущение своей неправды — это еще не обязательно покаяние. Покаяние становится подлинным, когда человек идет к Богу и говорит: Господи, освободи меня от всех моих отступлений.

Чувство вины может стать мотивом для покаяния. В результате возможно несколько выходов. Первый и наиболее частый — найти поводы для самооправдания, при котором покаяние нивелируется. Второй — реально исправиться. Это дело почти невозможное. Но оно имеет цену, потому что при попытках его осуществления происходит процесс, к которому призывает Бог — движение к Небу, к Нему Самому. Это путь аскетики. И пусть на этом пути многого добиться не удается, но само существование этого вектора, реальное воплощение его будет хоть сколько-то восполнять неполноту. Третий путь — освобождение от грехов в таинстве покаяния, которое совершает Бог в силу готовности человека принять это освобождение.

Покаяние тяжело, потому что ничего хорошего нет в том, чтобы осознавать себя вновь и вновь попавшим в ту же самую яму. Но если оно имеет внутреннее продолжение, оно всегда радостно. Ты стал несвободным, ты совершил поступки, допустил мысли и слова, которые указывают на твое отступление, — но ты в них сознаешься и говоришь: Господи, я имею надежду просить Тебя об освобождении. В покаянии всегда более существенна именно радость от возможного освобождения.

Настоящее покаяние может быть только однажды. Это именно то, что по-гречески называется метанойя — то есть изменение ума, всех своих установок, сознания. Это бывает раз в жизни, но не всегда имеет характер мгновенно совершившегося события. Хотя и так тоже порою бывает — но очень редко: когда вдруг все переворачивается в сознании, раскрывается какая-то колоссальная ложь, и понимаешь, что дальше жить как жил — невозможно. Но чаще всего это процесс. Процесс, в котором никогда нельзя сказать, что вот вчера я был такой, а сегодня уже другой. Но если посмотришь на себя в какой-то отдаленной ретроспективе, то можно сказать: да, нечто когда-то изменилось, я исхожу теперь из других ценностных установок. Это-то и есть покаянный процесс, который приводит к тому пределу, за которым действительно оказывается иной человек.

То, что обычно называют покаянием, тоже имеет отношение к этому процессу. Частные отступления, с которыми мы приходим на исповедь с записочками или с хорошей памятью, бывают всегда и у всякого даже в случае этого свершившегося мощного решительного покаяния.

К сожалению, основная ошибка многих современных, а скорее всего не только современных, христиан — что они частные проявления своего отступления признают как сами по себе существенные. Но они существенны только как свидетельства твоего отступления от правды Божией, которую ты, как казалось, принял. Это то же самое, как не существенны и не нужны добрые дела сами по себе. Когда апостол Иаков говорит, что вера без дел мертва, за этим он говорит еще одну фразу: «Авраам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность». И дальше приводится конкретный пример действия Авраама: он понес в жертву своего сына — действие, которое со всех нравственных человеческих позиций совершенно безнравственно. Но этот поступок становится в высочайшей степени нравственным как стремление выполнить волю Божию. Это дело Авраама — свидетельство его веры. И точно так же наши отступления есть свидетельства неверия. Потому что заповедь Божия говорит: возлюби. А человек постоянно проявляет нелюбовь. Но суть этих проявлений не в них самих, они лишь свидетельства предательства.

Известны люди, которые всю жизнь ходят на исповедь — и ни разу по-настоящему не каялись. Некоторые на исповеди рассказывают великолепные психологические новеллы — но это не покаяние. А есть люди, которые не умеют исповедоваться, но их покаяние настоящее. Я помню, когда служил в Тверской области, у нас была одна замечательная очень пожилая женщина, бывшая регентша; шел Великий пост; каждую службу она причащалась, чаще всего уже ничего не говорила на исповеди, просто подходила под епитрахиль, и вдруг один раз говорит: «Батюшка, я хочу кое-что сказать. Я всю жизнь лгала». По внешнему взгляду вся ее жизнь была наполнена делами праведности. Но за этими ее словами стоял такой огромный объем самоосознания, они были результатом настоящего покаянного процесса.

Зачем прощеное воскресение?

Значительная часть того, что называется грехами, кроется в области человеческих взаимоотношений. Это очевидно, когда речь идет об отношениях с самыми близкими людьми, особенно когда есть внутренняя готовность к конфликтам или, наоборот, к глубокому равнодушию. Но и с не совсем близкими совершается все в том же роде, может быть, только не с такой силой. В том числе и преступление, которое так часто проходит незамеченным, — неготовность простить. Прощеное воскресенье — это день, в который Церковь предлагает тебе «взяться за ум», понять, что ты во многом виноват перед многими, даже когда ты этого не понимаешь. Дав клятву верности Богу, ты все равно допускаешь постоянные отклонения по отношению к тому евангельскому содержанию, которое нам предлагает целостность заповеди. Например, скажем с позиций некоей духовной высоты: вот прошел мимо тебя по улице человек. Если тебя спросить, а кто он тебе, ты, если говорить правдиво, ответишь: никто. И вот это «никто» — это то, чего не должно быть вообще. Даже в этом ты уже виноват перед правдой Божией — что есть кто-то, кто для тебя никто. И поэтому оказывается, что твоя вина перед человеком не только абстрактно-отвлеченная, но и вина по сути, поскольку каждый человек должен быть для тебя кем-то.

Читать еще:  “Исправь его любовью” — как не надо вести себя с домашним тираном

Чувство вины — нормальное сопровождение покаяния. Если есть отступление и ты его осознаешь — не горько быть не может. Предание говорит, что апостол Петр всю свою жизнь после отречения от Христа ходил с красными от слез глазами. Печаль, связанная со своим глубоким несовершенством, это нормально. «Печаль яже по Бозе покаяние нераскаянным соделывает» (2 Кор.7:10).

Но бывает чувство вины, которое не имеет никакого религиозного, покаянного характера. Это автономное ощущение своей мерзости, никак не связанное с религиозным осознанием своей вины пред Богом за то, что стал отступником. Человек в нем барахтается, как в болоте, и даже бывает, что он много лет ходит на исповедь, но к свободе Христовой даже не пытается сделать прорыв. А настоящее покаяние — это всегда попытка прорыва. Чувство вины при настоящем покаянии всегда конструктивно. Но нередко это кружение в болоте остается единственным содержанием. И часто оно многими людьми называется покаянием: «Я мучаюсь, значит, я каюсь». А на самом деле — может быть и не так. Понять самому для себя это бывает очень сложно. Спутать, ошибиться здесь очень легко. Особенно когда нет ясного осознания, чего ты ищешь от Бога.

А в подлинном покаянии есть еще одно важное содержание — это благодарность. Ведь дело в том, что освобождает только Бог. Поэтому покаяние — это таинство. Таинство совершает Бог. Сам человек тут мало что может сделать. И наверное, можно сказать, что и подлинное покаяние, и освобождение есть не результат работы человека, а дар Божий. А почему и за что он дается — это тайна. И в этом — причина для неизбежного благодарения.

Протоиерей Владислав Свешников: Литургия и жизнь не должны стоять отдельно

— Отец Владислав, пожалуйста, расскажите, как складывалась Ваша община?

— У нас этот процесс проходил так же, как у всех, но были некоторые отличия.

В конце 80-х — начале 90-х годов в Москве и других крупных городах стали открываться и восстанавливаться многие храмы, которые прежде были закрыты или разрушены. К этому времени что-то произошло с народным собранием, и число новых прихожан резко возросло во много раз. В первые годы этот процесс шел особенно стремительно. Затем это движение людей в храмы перестало иметь прежнюю энергию, и к 1996 году, когда был открыт наш храм, новые люди, приходящие в храмы, исчислялись уже не десятками, а единицами.

Так что основное перераспределение людей по храмам уже произошло, и мы оказались несколько запоздалыми. В некотором смысле это хорошо: у нас собралось не очень много народу, и это дает возможность жить в атмосфере особенной легкости и свободы.

И вообще, Китай-город — не спальный район, в котором, если бы храм открыли сегодня, назавтра уже было бы много народу.

— Вы думаете, было бы много?

— Наверняка. Если не завтра, то послезавтра. А здесь в округе восемь храмов, а жилых домов почти нет. Поэтому никогда не будет большого количества прихожан.

— Откуда же в общину приходили люди?

— Долгое время я служил в Тверской епархии. Ко многим московским священникам, которые оказались в соседних епархиях, ездили друзья, знакомые знакомых… И ко мне тоже. Не очень часто, в среднем, каждый человек ездил 3–4 раза в год.

— Из Москвы?

— Да. И когда я получил храм в Подмосковье, в Троицке, они с радостью стали приезжать туда. Все-таки это ближе, чем в Тверскую область. А потом, когда открыли храм Трех Святителей на Кулишках, те, кто жил в Москве, переместились сюда. Но к тому времени в Троицке уже образовалась собственная община, и прихожан там больше, чем здесь.

— Сколько примерно?

— В воскресение взрослых причастников бывает человек 70. И примерно столько же детей.

А в храме Трех Святителей всего человек 60. Для Москвы это совсем немного.

Конечно, когда мы стали служить здесь, прибавления были. За счет чего, мне сказать трудно, потому что у всех это происходило по-разному.

В основном, если можно так сказать, за счет священника. Одни слышали мои выступления на радио «Радонеж», другие читали статьи, третьих приводили друзья. Многие пришли благодаря второму священнику, отцу Александру Прокопчуку, который вместе со мной преподает в ПСТГУ.

Так что в основном к нам ездят из спальных районов.

Если говорить о прихожанах в традиционном смысле, когда прихожанином считался человек, живущий в географических рамках прихода, у нас такой только один — небезызвестный Костя Кинчев. А все остальные откуда-то приезжают.

Бывает, конечно, что кто-то уходит, но в результате получается, что в приходе остается круг людей с близким типом знаний и сознания.

— Получается, что у Вас две общины — на Китай-городе и в Троицке. Есть между ними различия?

— Не особенно сильные: они в одном духе воспитаны.

— А эти общины как-то между собой взаимодействуют?

— Приезжают из Троицка сюда и наоборот, например, на престолы. Раньше я был настоятелем Казанского храма в Троицке, но, когда меня назначили сюда, оказалось нереально расстаться со всеми людьми, с которыми меня там связала жизнь. Поэтому я иногда приезжаю туда служить.

— То есть это уже духовные чада?

— В свое время меня «отравил» святитель Игнатий Брянчанинов, который с большой осторожностью относился ко всякому духовничеству, духовным детям и прочему. Я его аргументацию очень остро принял к себе. И когда ко мне подходят люди и говорят, можно ли они будут моими духовными детьми, я говорю: «А как? Я Вам печать, что ли, на лоб поставлю, что такая-то — духовная дочь отца Владислава? Приходите, исповедуйтесь, а там дело покажет, кто кому кем является». Не в названии же дело.

И все-таки можно сказать, что есть не очень большое число людей, с которыми мы стараемся идти более или менее в одной упряжке. Просто кто-то оказывается впереди по большему опыту, по сану. Вот и все, пожалуй.

Я вообще стараюсь не давать никому никаких советов, кроме случаев, когда совет прямо выходит из Евангелия или из традиции.

— А как же? Вот человек приходит: «Батюшка, посоветуйте».

— Я в этом смысле тоже остаюсь вне традиции, поскольку совет несколько лишает свободы, связывает.

— Особенно священнический совет, ведь это иногда почти как послушание воспринимается…

— Если требуется совет в житейских делах, как можно советовать, если я в этом ничего не понимаю. А вот если в деле есть нравственные элементы, то, исходя из той нравственной традиции, в которой я воспитан и в которой существует православие, я могу предлагать, но даже не совет, а суждение, как было бы, наверное, правильно. Но решение все равно остается за человеком.

— Обычно люди спрашивают совета, чтобы снять с себя ответственность?

— Да. Либо чтобы иметь санкцию на свое уже принятое решение.

— Но это все-таки не то, что относится к области духовного руководства.

— Думаю, что нет. Мне представляется, что дело духовного руководства сводится к самым первым шагам, когда человек только начинает духовный путь, и к острым ситуациям, когда человек не может разобраться самостоятельно. В духовной жизни нередки ошибки, и бывает необходима некоторая корректировка, если человек за ней приходит.

— А если не приходит, но Вы видите, что она нужна? Вы вмешиваетесь в ситуацию?

— Такое бывает очень редко. Я стараюсь держаться чуточку отстраненно, чтобы люди сами научились видеть, когда возникает реальная необходимость осознать ситуацию. И если очевидна нравственная неправильность, то, конечно, я не промолчу и аккуратно скажу: «Ты подумай, но вот об этом говорилось так-то у того-то».

— А в чем тогда состоит роль приходского священника, настоятеля, человека, который, условно говоря, возглавляет общину?

— Во-первых, давайте сразу избавимся от одного из слов, сказанных Вами. Это слово, против которого очень резко в свое время выступил святитель Игнатий Брянчанинов. Он как-то сказал: «Те монахи, которые исполняют роль, — простите меня за слово, которое принадлежит более языческому миру».

Что касается священника, когда он думает правомысленно, здравомысленно и православно, более или менее все ясно. В частности, как бы ни было утрачено доверие к проповеди, проповедь — дело не совсем бесполезное. Через проповедническое слово священник открывает людям возможность войти в «аромат» строя жизни, который предполагается верно ведущим по спасительному пути, а значит, уже что-то совершается. Если нет — ничего не поделаешь.

В этом смысле, конечно, для священника главное — литургия, проповедь и собственное устроение жизни.

— То есть священник подает пример жизни?

— Если пример оказывается реальным.

— Реально быть примером, например, в деревне или небольшом городке, где люди видят, как живет священник, как ведет себя с матушкой, со своими детьми и т.д. А в городе? Часто видишь священника только в пространстве литургии…

— На самом деле, это не так уж мало, если литургия совершается не формально, но и не слишком чувственно, и сердце получает призыв и отзвук одновременно. И это, может быть, самое главное.

В рамках христианского знания каждый должен более или менее свободно устраивать свое сознание, не выходя за пределы Предания. Жизнь идет и, если действовать в правильном направлении, мы окажемся более или менее в одном понимания действительности. Например, в нашем приходе очень быстро сформировалась одна литургическая особенность: когда во время евхаристического канона я довольно громко читаю молитвы и говорю «Аминь», прихожане в храме подхватывают их и тоже произносят «Аминь», чтобы хотя бы продемонстрировать свое участие. Не просто присутствие, но и участие. Эти слова могут ничего не значить, но могут действительно значить участие.

Читать еще:  Аутизм не может быть от стресса или прививки

И когда мы произносим слова «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы», а хор подхватывает «Отца, и Сына, и Святаго Духа», кажется, что до какой-то степени это становится осмысленным и принимаемым. Чаще это оказывается одним из звуков, которые составляют Божественную литургию. Но литургия и жизнь не должны стоять отдельно. И мне кажется, что у нас дело все-таки пришло к тому, что в основном это знание, эта любовь становятся не просто чувствительным переживанием, а формируют строй жизни и сознания. По-моему, это в нашей общине самое ценное.

Но это пришло не само собой, и мы со вторым священником, отцом Александром, ощутили необходимость говорить об этом и пытались передать это какими-то словесными определениями. Мне кажется, мы оба осознали это как свою главную задачу.

— Вы разговаривали об этом с прихожанами?

— В основном говорили на проповеди, и много раз повторяли, что самое главное для нас — литургическая жизнь, Евхаристия, что в литургическом деле мы все должны принимать действительно участие, а не просто демонстрировать свое присутствие.

— Это на проповеди. А проводили какие-то беседы, может быть, ездили куда-то вместе?

— Нет. У нас такого рода опыта почти не было. Только в этом году отец Александр поедет с частью нашего прихода на Святую Землю. А я собираюсь в августе на Соловки. А так просто идет общение в храме.

— Но все-таки у Вас при храме есть Школа православной семьи и регентские курсы.

— Школа — раз в два месяца, а курсы — инициатива регента Евгений Кустовского. Храм стал просто площадкой для их деятельности.

— По Вашему опыту, церковная жизнь сейчас, когда можно ходить в церковь открыто, и церковная жизнь, когда она была запрещена, сильно различаются?

— Я служил в основном в провинции, и даже не Подмосковье, а в Тверской области. И есть различие в жизни вообще, не только церковной.

Тогда в храм приходили в основном старушки, и это ставило для церковной жизни некоторые рамки. Были какие-то особенности в том, как они между собой общались. В том, что касается литургического и вообще всякого мировоззренческого, богословского знания, их совершенно ничего не интересовало.

Когда я служил в Торжке, помню, сказал одному старенькому батюшке: «Давайте, может быть, сделаем, как везде принято, чтобы крестные ходы на пасхальные дни совершались не вечером, а утром». А там было принято вечером. Он говорит: «Ты что, съедят!»

— Потому что что-то новое?

— Да, потому что не так, как у них было принято. Я тогда подумал, что, скажи этим же бабушкам, что Синод или Собор решили, что теперь в «Символе веры» поется, например, так: «И в Духа Святаго, Господа, животворящего, Иже от Отца и Сына исходящаго», то есть как у католиков — проглотили бы мгновенно. И даже больше, если в том же «Символе веры» вдруг стали бы говорить не «ομοούσιος» («омоусиос») — «единосущный», а «ομοιούσιος» («омиусиос») — «подобносущный», им так же было бы все равно.

— Они просто не стали бы разбираться.

— В том-то и дело. А Вы говорите — отличия. В том и отличия очень существенные, что для нынешних людей, и не только по молодости, но и по какому-то уже другому менталитету, все-таки небезынтересно христианское знание, литургическое переживание.

Правда, не уверен, что сегодня такая же разница есть в деревенском храме в Тверской области, потому что люди, которые ходят в храм, там остались в основном такие же — и по возрасту, и по склонности к разного рода магизму. Такие люди всегда будут. Но постепенно они будут все меньше определять жизнь церковного мира. Кажется, этот этап все же проходит, хотя совсем это, конечно, не изжить.

— А для Вас Ваш приход — это кто?

— Родные люди, очень близкие по духу, типу отношения к жизни, общему строю сознания. Очень близкие люди, с которыми, слава Богу, мы оказались вместе.

НОВОСТИ, СОБЫТИЯ, ФАКТЫ

Политика не есть сфера моих интересов. Много лет для меня дорога и существенна только этическая проблематика; последние 20 лет – не только по сердечной склонности, но и профессионально, поскольку сложилось так, что мне приходится быть профессором в области христианской этики. Поэтому весь следующий далее текст имеет смысл не в политическом, не в политологическом контексте, что само по себе для меня мало интересно, а — только в этическом. Но поскольку принято считать, что политика есть прикладная этика, есть необходимость некоторые современные политические содержания рассмотреть с этических позиций.

Известна такая притча. Когда дьявол выбрасывает вперед две руки, сжатые в кулаки, и говорит: «Выбирай – в какой руке — в правой или в левой, не следует подчиняться предлагаемому им выбору, потому что все, предлагаемое дьяволом, всегда есть ложь и зло. Верный выбор состоит только в одном – с отвращением отказаться от предлагаемого дьявольского выбора, потому что и сама структура и мотивация и содержание такого выбора неизбежно есть ложь и зло. Отвлеченно говоря, это понять не так уж сложно. Но практически, на деле все происходит прямо наоборот. Мало кто и мало когда умеет различать шутовской хоровод дьявольского мастерства. Обычно люди, доверяя своим предпосылкам, предрассудкам, предвзятостям и интерпретациям, априорно предполагают, что их выборы всегда находятся в области правды и добра, а у их оппонентов — наоборот – в области лжи и зла. Впрочем, даже если оппоненты не обнаруживаются, внутренний выбор всегда можно разглядеть, хотя и не всегда – с легкой очевидностью. Так, когда речь идет о конфликтах, семейных или всяких других, дело не обходится без дьявольских иронических внушений – если не по содержанию, то по мотивациям.

Тем более, когда оппоненты в истерике бьются по разные стороны соловьевского иллюзорного телевизионного (виртуального) барьера, на самом деле они находятся на одной и той же скамейке, хотя и на разных ее сторонах. Самая их актерская истерика – хороший показатель того, что они сделали очевидный сатанинский выбор и, скорее всего, до конца дней своих (а может быть, и после) останутся в плену «своих» (сатанинских) пристрастий и выборов.

Например, один из них выступает за сталинизм, и это всегда означает, что он принял условия дьявольской игры, сделав «свой» выбор; другой же отстаивает «правду» антисталинизма, и содержание его сатанизма также очень понятно. Оба подчиняются одному и тому же «лицу». Разбирать подробно содержание и направленность такого конфликта теперь неуместно, здесь другая тема, тем более, что тематика таких конфликтов бесконечно многообразна. В этой же сфере можно, например, обозначить такие конфликтные темы, как монархия – республика; либерализм – государственничество; горизонталь или вертикаль государственного устройства ит.д. За обозначенными дьявольскими антиномиями в области общественно-политического устройства стоит еще одна, более обширного характера, на которую, может быть, стоило бы взглянуть несколько более подробно и внимательно.

Эту проблему можно дефинировать как войну между склонностями к стабильности, консерватизму и – реформаторством, обновленчеством. В конечном итоге – это война между двумя идеологиями. Сами эти идеологии носят, безусловно, дьявольский характер, хотя бы потому что всякая идеология есть пародия, карикатура на мировоззрение. Ибо мировоззрение есть вещь целостная; в государственном отношении она основана на объективных национальных идеалах; идеология же есть вещь тотальная и основана на личных или клановых пристрастиях. В силу этого идеология, будучи всегда партийной, держит в жестком плену своих последователей, и даже когда формально она призывает к свободе, это проявляется уродливо тяжелым, несвободным и непримиримым образом.

Разумеется, консерватизм консерватизму рознь, как и обновление обновлению, потому что предлагаются разные содержания консервации, и разные содержания реформ, чаще всего – дурные. Но если консерватизм допускает некоторые возможности к обновлению (даже если утверждает, что «Россию надо подморозить, чтобы она не гнила» – Константин Леонтьев), то обновленчество никогда не допускает готовности к консерватизму – пусть себе гниет под натиском безумных новаций.

Консерватизм, особенно национального характера, часто довольно уродливый в проявлениях современной жизни, все же исходит из верных мировоззренческих предпосылок, хотя нередко и искаженных, и — глубоких нравственных мотиваций: прежде всего, из любви к народу и боли за народ, правда, без глубокого и точного знания национальных идеалов[1].

Строительство национальной, общественной и государственной жизни невозможно без знания фундаментальных разработок в этой области наших великих предшественников, таких как глубокий мыслитель Лев Тихомиров, выдающийся государственник и правовед Павел Новгородцев и его ученик Иван Ильин. Их работы имеют не ситуационный в временной характер, но постоянно значимый (объективно) для России. Но эти работы мало известны в среде государственников, а в среде либертарианцев и имена их практически неизвестны.

Для нынешних политических реформаторов само слово «национальные идеалы» представляет собой материал для колкого презрения и глубокого неприятия.

Впрочем, то же можно сказать и о нравственных предпочтениях, потому что, по-видимому, на их знамени написаны слова одного известного писателя начала прошлого века: «я до сих пор не знаю, как пишется слово нравственность – через «е» или через «ять»». Пусть успокоятся модернисты – всегда через «е». Нынешнее ерническое отношение к нравственности открыто демонстрируют либертарианцы всех слоев и во все времена — и ранних большевиков и нынешних «право-левых».

Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector