0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Протоиерей Александр Дьяченко: как я пришёл к Богу

Священник Александр Дьяченко: Мои рассказы — проповедь после проповеди

У alex_the_priest (такое имя у священника Александра Дьяченко в «Живом Журнале») — почти 1300 читателей. Тираж книги рассказов «Плачущий ангел» — восемь тысяч, а это только первый выход автора из интернета к читателю печатной книги. Сборник «Плачущий ангел» был составлен редактором издательства «Никея» из рассказов и статей, опубликованных в «Живом журнале».

Уже готовится новая книга — она будет составлена уже самим автором; рассказы в ней объединены общей темой преодоления, а рабочее название ее «Душехранители». Главным героем этих рассказиков стал священник — отец Виктор, причем имя здесь говорящее — «победитель». Это бывший спецназовец, очень открытый для общения человек, простой и доверчивый, как ребенок, и в то же время очень смелый и принципиальный. Описанные в рассказах события произошли с ним в реальности, а сам он вскоре будет переведен на служение в Москву — окормлять подразделения спецназа. «Как это здорово — на броне! Как великолепно пахнет порох», — так отозвался отец Виктор на перспективу своего перевода в Москву. Предполагается, что книга рассказов об отце Викторе выйдет весной.

Я не писатель, я сельский батюшка

Священник Александр Дьяченко заметил, что его рассказы — это беседа с человеком, разговорный жанр. «Это проповедь после проповеди». Люди после службы пошли в трапезную, заварили чай, идет беседа, прихожане задают вопросы, батюшка рассказывает какие-то истории. Но «священник не может говорить просто так — его слова должны вести к какому-то выводу». Кроме того, эти рассказы — разговор с человеком, который идет мимо храма и думает: там все так строго, люди мрачные, я зайду туда, но попозже — через год. «Как ему сказать, что там такие же люди, как он сам, что там на самом деле светло и радостно, там любовь? К этому призваны мои рассказики», — говорит автор. Эта проповедь направлена и на молодежь, и на человека средних лет, и на пожилого. «Это анализ прожитых лет, того служения, которое Господь сподобил нести», — в рассказах отец Александр пытается подвести итоги для самого себя: «Ведь я уже не молод, и у меня нет того количества лет впереди, что у молодых читателей, — пора определяться, что ты из себя представляешь».

Священник ставит задачу ответить человеку только на те вопросы, что лежат на поверхности, а уже задача человека — прийти в церковь и начать копать глубже. «Самое главное наше сокровище — это Священное Писание. У меня простые притчевые рассказы, но их задача — подвести к красоте Евангелия».

«Это не литература «высокого штиля», — продолжает священник. — В анонсах пишут, что я писатель — но я не писатель, я сельский батюшка. Я не литератор: чтобы быть писателем, нужно учиться, работать над текстом, а у меня на это просто не хватает времени».

О людях, Родине и смерти

Священник Александр Дьяченко пишет о людях — о тех, кого любит: например, о друге-игумене, наместнике одного из древних русских монастырей (светлая голова — но в рассказе выведен не под своим именем); о Родине; о проблемных процессах, которые происходят вокруг нас. Тема Родины важна и потому, что в жилах отца Александра течет кровь четырех народов, родные его живут в разных странах, и он признается, что после распада Советского союза так и не может понять, где его Родина.

Отец Александр рассуждает о том, что хотя может казаться, что все в жизни зависит только от нас, на самом деле нас направляют, и все удается нам только тогда, когда мы исполняем свое предназначение. О поколении священников, к которому он принадлежит, отец Александр говорит: «Мы — священники простецы. Еще лет десять — и это поколение уйдет, будут священники, прошедшие через семинарии. А мы учимся у своих прихожан». Иногда отцу Александру приходится исповедовать людей, о которых он понимает, что их внутренний духовный мир глубже, а их исповедь его обличает. И тогда он, восклицая на исповеди «Помоги, Господи», — молится не об исповеднике, а о себе.

«Я много пишу о смерти, не потому, что я унылый, — наоборот, я достаточно оптимистичный человек. Но вопросы жизни и смерти — это самые важные вопросы», — говорит отец Александр. На памятниках мы видим две даты — рождения и смерти. «Но на самом деле это две даты рождения, и дата смерти — это дата рождения в Вечность. Взлетишь или нет, сможешь или не сможешь». Перед смертью человек абсолютно искренен, не врет и не приукрашивает, поэтому приходящий исповедовать священник снова учится у исповедника.

Христианство — это всегда вызов

За 108 недель в ЖЖ священник Александр Дьяченко написал 130 рассказов — «я посчитал и схватился за голову: как же такое может быть? Нужно взять тайм-аут». При этом он не бахвалится этой продуктивностью — «не в том уже возрасте, чтобы бахвалиться, и все эти презентации и встречи нужны не мне». Удивительно: в Москве есть возможность общаться со священниками — здесь их около тысячи, а «сельский батюшка» собрал полный зал. «Мне не вполне понятно, почему вы все же пришли на встречу со мной. И потому мне интересно, с какими вопросами вы пришли».

В интернете люди часто спорят и ругаются, там не все проблемы можно обсуждать, потому что любой текст прочитают очень разные люди. Книга, по мнению отца Александра, дает меньше «обратной связи», чем блог. Но напряженность существует не только в интернете. Например, всякий раз, как священник читает новость о рукоположении нового епископа, он молится: «Помоги тебе Бог». «Наши епископы ходят как по минному полю — каждый жест нужно осмыслить, каждое слово обдумать. До сих пор столько людей восстают против Бога. А ведут людей к Богу не столько священники, не столько даже епископы, сколько вы, миряне». Почему во всей семье, если одна женщина становится верующей, а остальные даже через годы не приходят за нею в храм? Потому что мы сами, приходя в храм, становимся не святыми, а святошами, видим не свой грех, а чужие, и вместо того, чтобы работать над собой, начинаем пилить наших близких. А если бы наши близкие видели, что мы стали лучше, то и сами заглянули бы в церковь.

По наблюдениям отца Александра Дьяченко, хотя и сегодня есть династии священников, но все реже и реже дети священников приходят учиться в семинарии. Дети священников на фоне остальных ребят — не самые лучшие, и если кого исключают из семинарии, то их первыми. Это проблема — священники не могут даже до своих детей достучаться. «Спасаем мир мы все вместе, как единое Тело Христово. Спасает всех все равно Господь: приведем к Нему своих близких — спасемся, не приведем — не спасемся», — заключает он.

Христианство — это всегда вызов, необходимость плыть против течения. Отец Александр привел слова протодиакона Андрея Кураева — парадоксальные и оттого запоминающиеся — что нашей Церкви повезло, что она была гонима, что наши предшественники прошли через муки. Это не позволило нам скатиться в комфортный мирок, подобный западному христианскому мира сегодня, где можно и с приятием относиться к содомитам, и называть себя христианином, и жить в полном контакте с миром греха.

Священник поделился тем, что его задело: «Как быстро мы забыли отца Даниила Сысоева! Сначала поговорили — святой, мученик. А теперь уже — зачем он стал провоцировать мусульман? Мол, не надо их трогать — и все будет хорошо».

Мы живем в теплых квартирах, у нас есть что пить и что есть, есть одежда, какой не было в советском союзе даже в мечтах, и нам уютно в нашем мирке, мы не хотим из него выходить. Помолился — и делай то же, что делал раньше. Христиан так Мы приспособились к этому миру, так с ним спелись, что мир нас не гонит. Я пришел и послужил, люди пришли и помолились, а потом все возвращаемся опять в этот же мир. Здесь Церковь, балалайка, матрешка, толстый поп — на одном уровне. Мы с этим смиряемся, «лишь бы меня не трогали», а отец Даниил Сысоев не был на это согласен.

Читать еще:  Знаете ли вы православные крылатые фразы? ВИКТОРИНА

Дьявол не так просто отдает свое

Однажды священника пригласили исповедовать человека, который дожил до девяноста лет, ни разу не придя в церковь, не молившись. Он участвовал в разрушении храмов, и к концу жизни неожиданно решил позвать батюшку — хотя чувствовал себя хорошо. Однако практически сразу, не дождавшись визита священника, этот человек умер. «Лукавый реален, он рядом, и он не так просто отдает свое», — эта убежденность заставляет быть внимательнее к своей жизни.

Сегодня человек становится продолжением своей машины, продолжением своего компьютера. Как достучаться до него, напомнить, что у него есть сердце, способное плакать? Простые рассказы с реальными сюжетами — шажок в этом направлении.

«У нас мудрая религия, она требует от человека отдачи — полной, а не игровой. К мудрой религии трудно приходить в двадцать лет — но и не хотелось бы оставаться церковью бабушек. Бабушки вечны — но хочется установить контакт и с молодежью, в том числе и через рассказики».

«Я манипулирую датами, временем, деталями, обстоятельствами», — говорит отец Александр, которому прототипы его героев часто указывали на неполное соответствие рассказа его фактической основе. «Когда я заканчиваю рассказ, я чувствую облегчение — эти мысли были с тобой, а теперь ты их «сдал», и они больше тебя не преследуют, их можно забыть».

Священник-автор и священник-персонаж

Сегодня в церковных лавках множество художественных книг и сборников эссе, написанных священниками. «Среди священников множество талантливых людей — писателей (и каких писателей!), художников (и каких!), иконописцев (и каких!)», — восклицает священник Александр Дьяченко. Например, отец Ярослав Шипов, протоиерей Александр Авдюгин были писателями и до священства. У них твердая писательская рука. Протоиерей Николай Агафонов пишет даже романы. Среди литераторов отец Александр Дьяченко выделил Марию Городову — «но чтобы стать Марией Городовой, надо пройти через ее страдания».

«Все, что пишет священник, — это продолжение проповеди. Что бы он ни писал — его задача в том, чтобы человек задумался о своей жизни». Созданная священниками литература — это, с точки зрения отца Александра, уже отдельное явление, даже если на фоне творчества профессиональных литераторов священники выглядят по-детски наивно или блекло. «Литература — это не обязательно то, что отточено и гармонично. Это, оказывается, то, что по-настоящему нужно человеку».

Можно написать все что угодно, любой литератор может поднять христианскую тему — «но так, как священник, никто не проникнет в суть происходящего», — считает отец Александр Дьяченко. Священник вкладывает в текст самого себя.

Читатели отца Александра ищут в рассказах из пастырской жизни идеальный образ священника: «он должен быть всегда на белом коне». Они придирчиво относятся к священнику-персонажу, не прощают никаких отступлений от нравственного закона, четко знают, как он должен себя вести: «так батюшка не может поступать, так он не может даже думать». Нужно объединять людей, таких разных — один придет в ярость, если сказать, что Иван Грозный не святой, другие не приняли назначенного в их храм священника из-за того, что он не облизывал лжицу после Причастия народа, как его предшественник, — и интернет может стать площадкой, где они объединятся вокруг главного. «Людей надо вести к Христу, а не к человеку».

С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ! СВЯЩЕННИК АЛЕКСАНДР ДЬЯЧЕНКО

У нас в поселке жила семья, муж с женой, обоим где-то под 40, и двое их детей: девочка лет 17 и мальчик порядка 10. Семья была на виду, держала небольшой продуктовый магазинчик. В церковь они не ходили. Одно время он попивал, но одумался: говорят, жену любил, боялся потерять. Он ездил на «девятке», а жена – на подержанной иномарке. Как-то сломалась у Татьяны машина, и ее отогнали на ремонт в соседний с нами городок.
Через пару дней в обеденный перерыв он заехал к ней на работу, и они вместе отправились ее забирать. Машину вел муж. Пока стояли и ждали на красный свет светофора, что как раз рядом с тамошней церковью, их машинку сзади слегка стукнули, и она, выкатившись на перекресток, угодила под грузовик. Татьяна сидела рядом с водителем, не пристегнувшись ремнем безопасности, и, по инерции вылетев через лобовое стекло, сильно ударилась об асфальт и погибла. Правда, сразу после аварии она еще дышала, и сердце билось вполне исправно. Говорили, будто ее можно было спасти, «скорая» вовремя доставила ее в больницу. Но то ли никого из хирургов не оказалось на месте, то ли главная наша российская беда вмешалась и не позволила скальпелю попасть туда, куда нужно, но женщина умерла прямо на операционном столе.
Татьяну многие знали и, я слышал, любили. Потому и не удивился, когда увидел, как много людей пришло в храм на отпевание. На ее мужа было страшно смотреть. Он даже ходил как робот, не сгибая ног в коленях и шаркая, точно старик. В дни похорон мне с ним удалось поговорить. Я сказал ему: если она тебе дорога, знай, что любовь не умирает, – и просил молиться о жене и еще – держать себя в руках, ни в коем случае не позволять себе снова начать пить. Теперь он единственный в семье кормилец и для своих детей папа и мама в одном лице.
– Докажи свою любовь к жене заботой о детях, – говорил я ему, – ей это будет в радость.
Он клятвенно обещал исполнять всё, о чем я его просил. После похорон я его уже больше не видел.
И еще я обратил внимание. Несмотря на то, что проводить Татьяну в последний путь пришло очень много людей, потом в поминальных записках я почти не встречал ее имени. Выходит, пришел народ на поминки, поел, попил, а потом взял и вычеркнул человека из памяти. На отпевании плакали, а во время сорокоуста я один ее и поминал.
Месяца через три случайно узнаю: муж Татьяны, распивая на берегу возле речки с друзьями, вдруг решил покончить с собой. Мол, чувство вины замучило. Пошел и нырнул вниз головой. Речку нашу в половодье воробей вброд переходит, так что бедолага просто свернул себе шею. Слава Богу, позвонки сломались так, что поддались лечению, но все равно с полгода он провалялся на больничной койке и долго потом еще не работал.
Об этой беде мне рассказала его дочь; она пришла помолиться о матери, смотрю: а пальтишко на ней совсем не по сезону. Подошел к ней. Спрашиваю:
– А живете на что?
– Я работаю, батюшка.
Она устроилась в детский сад музыкальным работником. Зарплата, конечно, маленькая, но, благо, бабушка делится своей пенсией.
– А пальто или куртка зимняя – хоть что-нибудь теплое у тебя есть?
Девочка пожимает плечами:
– Мама хотела купить, не успела.
Сколько было у Татьяны друзей, а о детях ее никто не вспомнил. Так горько стало. Представил, что передо мной не какой-то человек мне чужой, а мой собственный ребенок, перебивающийся впроголодь. Пошел, вывернул карманы, собрал все, что было, и отдал ей.
– Купи себе что-нибудь теплое. И вообще, приходите, не стесняйтесь. Уж чем-чем, а едой и одеждой мы вам всегда поможем.
Слезы.
На следующий день ее бабушка подходит ко мне в храме и громко так шепотом:
– Никогда, слышите, никогда больше так не делайте! Мы не нищие и в вашей помощи не нуждаемся!
Предложил прийти домой, пособоровать неудавшегося самоубийцу. Отказался. Разговаривать со мной не хочет. Теперь во всех его бедах виноват Господь Бог. Словно не он за рулем сидел, а Христос его машиной рулил. Раз авария случилась возле церкви – значит, Бог и виноват. А если бы Татьяна погибла возле пожарки, то виноватым был бы министр МЧС. А то, что убить себя собирался, так это все от «великой любви».
***

Любовь. В машине радио включишь – по всем каналам или про курс доллара, или про любовь. И так весь день. Домой приедешь – тебе по телевизору под эти же песни еще и танцуют. Какую книжку, журнал ни возьми – самая частая тема «любовь». Все это, конечно, красиво, но я вот что думаю: нет на земле любви, не земная это птица. Слишком высоко она парит, и мало кто с ней пересекается. Годами наблюдая в храме за людьми, я все чаще и чаще прихожу к этому выводу.
Ушел человек из жизни, родные плачут. Думаешь: эти точно станут приходить на панихиды. Ведь если над мертвым телом так убиваются, то о бессмертной душе непременно побеспокоятся. Но боль утраты когда-то притупляется, и до храма доходят единицы.
Давно замечаю: дети если и зайдут помянуть родителей, то, за редким исключением, всего-то раз-другой. На каждом отпевании я прошу не забывать о любви, этом единственном чувстве, что, полагая начало на земле, имеет продолжение в вечности. Точно не слышат.
Мужья о женах и наоборот, за редким исключением, почти не молятся. Если много лет прожили вместе, будут страдать, тосковать, но в церковь почему-то не идут.
Помню одного пожилого мужчину, который после смерти жены приходил на все литургии и панихиды все 40 дней. На моей памяти это был единственный человек, который так молился о своей любимой, – больше я таких случаев не знаю.

  • Поделиться
Читать еще:  Славянские обереги - схемы вышивки. Семья

  • Поделиться

Однажды звонит мне молодая женщина, по голосу лет 30. У них дача где-то здесь, в наших местах. А звонит: мама у нее умерла. Незадолго до смерти покойная хотела прийти к нам на службу – болезнь не позволила. Умирая, просила дочь обязательно отпеть ее в нашем храме.

– Ну, раз человек об этом просил – отпоем обязательно.
– Батюшка, а сколько стоит у вас отпеть?
Я сказал ей, какое мы просим пожертвование. В ответ молчание. Продолжаю:
– Если для вас это много, тогда сколько сможете.
– Нет, батюшка, мы люди обеспеченные и у нас вопрос о деньгах не стоит. Просто то, что вы сейчас озвучили, это унизительно мало. Поймите, моя мама стоит значительно дороже!
Она именно так и сказала: «стоит».
– Позвольте, я пожертвую ну хотя бы раз в пять больше. Мне даже, знаете, не по себе. Я сама нотариус, и что же получается: моя самая дешевая услуга стоит дороже, чем отпеть мою маму?!
Сколько помню, мы всегда старались обходиться по минимуму. Ведь и потребностей у нас куда меньше, чем в больших городах. Но мне в голову не приходило привязать размер пожертвования за отпевание к стоимости человеческой души. А сколько она «стоит», наша душа? Кто способен назвать ее реальную «цену»? Душа богача дороже души бедняка? Смешно, а человек задело.
– Вы меня, пожалуйста, простите, я не собирался обидеть ни вас, ни вашу маму. Конечно, вы имеете право сделать пожертвование, а мы будем молиться.

Спустя двое суток я отпевал усопшую в храме. И, как мог, старался сгладить возникшую между нами неловкость. После отпевания дочь усопшей, та, что звонила мне накануне, подошла к свечному ящику и спросила:
– Так сколько, вы говорите, я вам должна?
Ей ответили, она рассчиталась. Сказала спасибо и ушла.
Прошло всего два дня, и вот уже на пожертвовании никто не настаивает. Значит ли это, что за два дня мама в глазах самых близких людей «подешевела» в пять раз? Тогда я подумал: сколько же она будет «стоить» через 40 дней? А через год? Не сравняется ли ее «цена» с самой маленькой свечкой, что ставят у нас на канон?
Но было же это желание в первые минуты после маминой смерти сделать для нее, такой единственной и горячо любимой, что-то выходящее за пределы рационального мышления. Это и есть то самое, что отцы называют «намерением». «Господь, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – и намерения целует». Они на самом деле стоят того, чтобы их поцеловали.

***
Но там, где жизнь заканчивается могильным холмиком, прекрасные порывы неизменно упираются в здравый смысл: а зачем? На самом деле, зачем переплачивать там, где от тебя и так ничего не требуют? Для людей, у которых весь мир имеет стоимостное выражение, это вопрос непраздный.
Но прежде чем поставить свечу на подсвечник, даже самую маленькую, нужно войти в храм. Только войти потом будет трудно. Память о намерении не исчезнет и останется тревожить совесть.
Когда-то, много лет назад, мы только начинали восстанавливаться, и нам нужны были деньги, очень нужны. Случись бы это тогда, я бы, наверно, расстроился. Сейчас нет. Время прошло, и я понял, что восстановленный храм не самоцель. Главное – это сам процесс восстановления, причастность к нему. И еще я заметил, что далеко не каждому позволяют в нем поучаствовать.
Бывает, примчится человек в церковь с какой-то сиюминутной проблемой. Потом она решается, и он в порыве благодарности хочет немедленно рассчитаться с Господом. Находит настоятеля и предлагает, например, подарить звонницу или купить в храм икону за совершенно непозволительные деньги. Раньше я такому предложению только бы радовался, а сейчас прошу немного подождать, хотя бы пару недель. За это время страсти в его душе поулягутся, и он начнет рассуждать спокойно. Если желание не исчезнет, можно разговаривать дальше, если исчезло – значит, это не тот человек.

Представляю: зайдет потом такой «благодетель», посмотрит на иконы, написанные за выморочные деньги, и скажет себе: «Ну кто тебя за язык тянул? А поп хитрец, подловил в минуту слабости». И будет последнее хуже первого. Пускай храмовый иконостас напишется на пару лет позже, чем бы хотелось, но именно теми, кому это предназначено.
***

История с гибелью Татьяны случилась много лет назад, и я не думал, что она получит такое неожиданное продолжение. К нам в храм вместе с родителями все эти годы иногда приходила очаровательная девчушка лет семи. Я вообще люблю детей, а этот ребенок, в отличие от других, еще и умела задавать вопросы. Даже повзрослев и отдалившись от храма, она продолжала просить меня о встречах и на разговор, точно прилежная ученица, приходила с тетрадкой для записей. Наверное, ей нравилось и то, что мы разговаривали с ней на равных. Во всяком случае, спорить со мной она не стеснялась.

В последнюю нашу встречу она рассказала о своем друге. Он старше ее и уже учится в институте.
– Мой друг очень несчастен. Я пыталась говорить с ним о Боге, а он взял и закрыл мне рот ладонью. Для него Бог – существо жестокое и беспощадное. Недавно он рассказывал мне историю своей семьи. Батюшка, я его слушала и плакала. И тоже начинаю верить в то, что и вы, и родители меня обманываете! Бог нас не любит, иначе он бы не сделал его сиротой, убив маму, кстати, прямо возле церкви, не сломал бы в тот же год позвоночник его отцу и не заставил бы их с бабушкой и сестрой фактически голодать.
Я знаю, вы мне не ответите, потому что вам нечего ответить. Наверно, зря я это затеяла, и все-таки прежде чем окончательно снять с себя крест, я решила прийти сюда в последний раз и дать вам шанс.
Маленькая и решительная, словно изготовившийся к бою воробышек, она сидела, опершись на стол стиснутыми кулачками, и ждала.
– Я понимаю твоего друга: если он перестанет обвинять Бога, ему придется винить отца. А отец – это единственное, что у него осталось. А тебе, раз ты ставишь вопрос так принципиально, я дам ответ.

И беспощадно, в деталях рассказал, как погибла Татьяна; как пытался, забыв о детях, покончить с собой его папа; как, оставшись без средств к существованию, отказалась от нашей помощи его, уже покойная, бабушка.
Моя собеседница, сама не ожидая, попала в одну самых болевых моих точек, потому что я никогда не забывал эту семью. Она сидела напротив меня с широко открытыми от удивления глазами и молчала. Потом, потрясенная, так же молча встала и вышла из храма.

«КРЕСТИТЕ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!» — Священник Александр Дьяченко

Как-то, зимой, года 2 назад, после окончания всенощного бдения (то есть после 8-ми часов вечера), когда мы уже собирались уходить, в храм зашли мужчина и женщина, оба лет сорока.

– Не сможешь-ли, батюшка, окрестить нашего отца? – спросили эти люди, оказавшиеся родными братом и сестрой. – Он умирает и просит совершить Таинство немедленно.

Читать еще:  Владимир Миронов: Можно ли победить плагиат в диссертациях?

– Конечно, – ответил я, – куда едем?
– Он хочет совершить крещение в храме.
«Странно, – подумал я, – здоровые до храма никак не дойдут, а тут умирающий собрался. На руках они его, что ли, понесут? Хотя, это их личное дело».
– Хорошо. Я буду вас ждать.

Через полчаса в церковь, сопровождаемый своими детьми, бодро вошел пожилой мужчина в синем спортивном костюме. «Что-то он не очень похож на умирающего», – подумалось мне. Дело в том, что в таких случаях мы крестим «по скору», – это специальный чин для того, чтобы успеть окрестить человека, когда его жизни что-то угрожает.

– Постойте, – говорю, – ребята, ваш папа, чувствует себя достаточно бодро, может, отложим крещение до следующего раза, согласно расписанию. Мы подготовим человека и окрестим его торжественно большим чином.

Но мои собеседники были непреклонны: – Батюшка, отец только кажется таким бодрым, он уже было умер, и потом вдруг, пришел в себя и потребовал вести его в церковь. Пожалуйста, крести, мы потом тебе все объясним.

Я подошел к старику и спросил: – Скажи, отец, ты сам хочешь креститься, или они, – я показал в сторону его детей, – заставляют тебя?
– Нет, я сам хочу принять крещение.
– А ты в Христа, как в Бога, веришь?
– Теперь верю, – ответил он.

После совершения Таинства старик без помощи детей покинул храм. На следующий день мы служили Божественную Литургию, и в конце службы, как и было условлено, старика привезли на Причастие. В храм вчерашний наш знакомец уже не вошел, а его под руки тащили дочь и сын. Человек принял Причастие и перекрестился. Потом его привезли домой, положили на кровать, он потерял сознание и окончательно умер.

Перед отпеванием брат и сестра рассказали мне следующее:

Старик, я уже не помню его по имени, был всю свою жизнь ярым коммунистом. Ни о какой Церкви, Боге и прочей «чепухе», он, естественно, никогда и не думал. Когда дети просили его креститься, он вынимал свой партбилет, показывая профиль Ильича, и говорил: «Вот мой бог»! Даже заболев неизлечимой болезнью, отец отказывался креститься. Человек он был добрый, в семье его любили и хотели молиться о нем и в дни его болезни, и после кончины.
Умирал он у них на руках, уже перестал дышать, лицо начало приобретать соответствующую бледность. Вдруг, отец вновь задышал, открыл глаза, сел и потребовал: «Крестите меня немедленно»!

Что с ним произошло, почему вернулся к жизни? Он так никому и не рассказал….

Протоиерей Александр Дьяченко: У каждого священника есть удивительные истории

В 40 лет рабочий станции Орехово-Зуево стал настоятелем храма, а в 50 — писателем Отец Александр Дьяченко — автор нескольких книг, один из самых известных православных прозаиков. Судьба сводила его с разными людьми, их жизненные истории послужили основой для рассказов, порой напоминающих притчи. Но и в жизни самого автора было немало неожиданных сюжетов, о которых он рассказал нашему корреспонденту.

Папа показал мне кулак

Я родился в Западной Белоруссии в семье военно­служащего, там прошли детство и юность. Родители были коммунистами и старались воспитать меня в соответствующем духе. Однако в 9-м классе у меня, некрещёного, вдруг появилось желание поступить в духовную семинарию. И тогда папа показал мне кулак: «Только попробуй!»

Пришлось пробовать себя в других сферах. Занимался сельским хозяйством, был чиновником, но ни к чему не лежала душа. А когда началась перестройка, остался без работы. Ощущение не из приятных, и моя жена очень переживала.

Но есть Божий промысел! Открыл случайно районную газету, смотрю — объявление: на железнодорожной станции Орехово-Зуево требуется составитель поездов, неплохая зарплата. Красота! Пойду туда, чего голову ломать? И знаете, я успокоился. Появилось время читать, размышлять, путешествовать.

В эти годы (мне тогда исполнилось 30 лет) мы всей семьёй приняли крещение. Потом я узнал, что открылся Свято-Тихоновский богословский институт, и с радостью поступил туда. Работал и учился. Все самые трудные перестроечные годы прошли на железной дороге. Я очень благодарен Господу за этот опыт.

У жены в роду святая

О том, чтобы стать священником, не думал, считал себя недостойным. Даже после рукоположения в диаконы у меня поначалу были мысли: «Ой, а что я тут делаю? Это же святой алтарь!» Спрашивал себя: «Кто я такой, чтобы здесь стоять?» Даже просил владыку о передышке перед рукоположением в иереи. Матушка тогда придала мне уверенности, сказала: «Раз тебя благословили — иди».

И мне дали восстанавливать сельский храм. Видимо, Богу было угодно, чтобы я стал священником. Сейчас супруга руководит клиросом, и мне кажется, она более достойная христианка, чем я. Родная сестра её прабабушки — новомученица — была игуменьей монастыря, который разорили большевики.

Моя родная сестра пришла в церковь практически одновременно со мной. Сейчас она живёт в Западной Белоруссии, в Гродно. И родители стали верующими. Моя мама, которой скоро будет 92 года, говорит: «Молюсь за тебя, Саша».

От ЖЖ до «Никеи»

У каждого священника есть множество интересных историй. Однажды дети сказали мне, что я должен поделиться этими историями с другими, завели мне страничку в «Живом Журнале». Стал записывать свои наблюдения, размышления. До этого я в Интернет не заходил.

Через некоторое время возникли сомнения, стоит ли всё это продолжать. Сделал перерыв. И тогда мне стали писать читатели. Убеждали, что я должен вести записи дальше, что они ждут продолжения.

Потом мои рассказики заметили в издательстве «Никея» и предложили собрать их под обложкой. Так появилась первая книжка — «Плачущий ангел». Её отметили дипломом в Издательском совете, и это меня ещё больше ободрило. Я почувствовал, что на меня надеются. Более того, мне кажется, писательство стало важной частью моего служения.

«Лучше я возле храма умру»

В восстановлении храма Тихвинской иконы Божией Матери в селе Иванове недалеко от Покрова я участвовал ещё мирянином. А потом прошло время, и я продолжил эту работу уже настоятелем.

Восстанавливать камни — просто. А вот создавать церковь из человеческих душ — очень тяжело. Население нашего посёлка — чуть меньше 6 тысяч человек. Немало людей очень грамотных, учёного народа много. Людей, заходящих в храм, становится больше.

Вокруг нас постоянно происходят чудеса. Бывает, умирает праведный человек, и начинают плакать иконы. У нас в храме это тоже было. И всё-таки самое большое чудо — покаяние. Иной раз думаешь: «Надо же! Слава Тебе, Господи!»

Что такое покаяние? Это полное изменение направления твоих мыслей, устремлений, образа жизни. Христос призывал: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» Если искренне не покаешься, в Царство небесное не войдёшь. Вот смотришь на бабушек, которые приходят в храм. Служба уже давно закончилась, а старушка из последних сил всё бредёт. Идёшь ей навстречу: «Матушка, у тебя вид совсем бледный, сердце, наверное, через раз бьётся». А она в ответ: «Батюшка, так лучше я возле храма умру». Понимаете? В немощном теле — и такой дух.

Молчание как молитва

Чтобы отвлечься от суеты, беру Евангелие, Псалтирь и начинаю читать. Если тяжело, страшно, больно, просто начинаешь кричать: «Господи, Боженька, помоги!» И Он слышит.

Чудесным образом действует на меня храм. Зайдёшь, присядешь, помолчишь — и всё начинает становиться на свои места. Ещё митрополит Антоний Сурожский говорил, что одна из форм молитвы — это молчание.

Как-то люди пришли в нашу церковь крестить детей. Их было много, все в заботах, оживлённо что-то обсуждают. Я к ним вышел и говорю: «Вы пришли в храм, может, один раз за много лет, и при этом лишаете себя самого главного. Помолчите и послушайте, что хочет сказать вам Господь». Знаете, они меня услышали и замолчали.

Записала Ирина КОЛПАКОВА

Адрес блога отца Александра alex-the-priest.livejournal.com

5 фактов из жизни священника Александра Дьяченко

— В детстве мечтал стать военным моряком, но потом поступил в сельскохозяйственный институт.

— Дьяченко — псевдоним, настоящая фамилия — Брагар.

— Первые читатели книг отца Александра — его жена и дочь.

— Главной своей писательской задачей считает привести человека в храм.

— Недавно вышла в свет новая книга его рассказов — «Схолии»

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector