0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

По ту сторону «традиционализма» и «либерализма»

О разнице либерализма и традиционализма

Демократия — это, как известно, власть демократов. А вот что такое либерализм? Если исходить из логики власти, изложенной в начале абзаца, то либерализм — это власть финансистов. И специфика этой власти определяет очень много важных черт современного либерализма.

В частности, в рамках традиционных ценностных моделей, нет особой проблемы с сохранением социальной стабильности общества. Собственно, практически любая традиционная система была исторически сформирована как своеобразные «правила общежития» на момент перехода от родо-племенного построения общества к городскому (государству). Как только появилось место, где люди были оторваны от своих родов (и, тем самым, от старейшин, которые должны были решать вопрос о разрешении индивидуальных и коллективных споров), такие правила неминуемо должны были появиться — и они появились. И с точки зрения их эффективности последующая легализация (в том числе — с апелляцией к богам) особого дополнительного эффекта уже не давала.

Но есть одна загвоздка. Дело в том, что никакая традиционная система ценностей не одобряет ростовщичества. По отношению к своим членам так точно. А потому — по мере роста влияния банкиров и финансистов, им понадобилась какая-то новая система построения социальной стабильности, причем — старую (то есть традиционные ценности) при этом необходимо было куда-то убрать.

Обращаю внимание, что само появление на первых ролях в обществе финансистов (читай — ростовщиков) стало возможным только потому, что Северная Европа попала в совершенно катастрофический экономический катаклизм («малый ледниковый период») в середине II тысячелетия нашей эры. Там просто не было выбора — нужно было быстро менять экономическую модель в пользу расширенного производства (чтобы можно было на юге менять на еду) и был сделан наиболее естественный шаг. Ну а потом — выяснилось, что новая (капиталистическая) модель дает ускоренное, по сравнению с феодализмом развитие и она стала активно расширяться естественным путем.

В результате увеличивалась и территория, на которой авторитет финансистов был велик, и сама их роль постоянно росла (потому что они контролировали перераспределение добавленной стоимости в экономике). И ограничения традиционных ценностей мешали им все сильнее и сильнее. В том числе и потому, что было совершенно невозможно легализовать на уровне общества их новый статус.

В качестве альтернативы «урезанной» (за счет отмены запрета на ростовщичество) традиционной ценностной базы был выбран либерализм, построенный на «свободе», понимаемой как право любого человека самому себе выбирать ценностную базу. Многим такой подход показался удобным, но у него есть один серьезный недостаток — он разрушает ту традиционную базу, на которой была построена социальная стабильность общества и государства. Нужна была новая база.

В качестве ее основы был выбран закон. То есть, людям объяснялось, что нарушать стабильность нельзя не потому, что это противоречит правилам божественным и общим для всех, а только лишь потому, что это противоречит кем-то придуманным и легализованным некоторым способом («демократическим») формальным постулатам. «Не укради» был универсальным принципом, уголовная статья — весьма относительным. Что мы, кстати, хорошо видим в сегодняшней России. Все бы хорошо (с точки зрения финансистов), но и тут есть проблемы.

Дело в ситуации, которую хорошо знают юристы: закон работает только тогда, когда есть общий консенсус по его выполнению. Если хотя бы 30% населения считает его несправедливым и его исполнение неправильным — эффекта не будет (даже если и будут наказанные за его неисполнение). А в любой стране есть люди, которые законы не принимают: это богатые и нищие. Первые искренне убеждены, что они откупятся, вторым просто нечего терять. Разумеется, реальная картина несколько более сложная (есть разные законы и плата за их нарушения разная), но, в общем, суть примерно понятна: для того, чтобы заменить традиционные ценности как базу социальной стабильности на закон нужно, чтобы в обществе была большая группа (как минимум 50%) людей со средним достатком.

То есть, с одной стороны, у них должны быть ценности и активы (в частности, недвижимость), но их доходы не должны быть достаточно велики, чтобы эти активы можно было защищать собственными силами. И тогда им позарез нужен закон, для защиты своей собственности. И ради его эффективности они готовы защищать всю систему в целом, в том числе и силовые структуры, и те законы, которые, как раз, нужны финансистам.

Отметим, что приведенное условие достаточно жесткое — даже в США, даже в 60–70-е годы, пресловутый «средний» класс до 50% населения не дотягивал. А вот в начале 80-х, с началом политики «рейганомики», с ее кредитным стимулированием частного спроса, решить задачу создания «среднего» класса в главных странах «Западного» глобального проекта стало возможно. И, как следствие, стало возможным объявить войну традиционным ценностям.

И если до того доминирование финансового сектора тщательно скрывалось, то, по мере усиления либеральных методов управления социумом, скрывать эту тайну стало не обязательно. Но очень важно было сделать так, чтобы альтернативная модель социальной стабильности, традиционные ценности, ушли бы с повестки дня. Просто их отменить было достаточно сложно (хотя «окно Овертона» открылось и сегодня, например, преследование католической церкви во Франции, уже дело обыденное), но зато было можно начать работу по ликвидации главного инструмента воспитания традиционных ценностей — семьи.

Именно в это время началась колоссальная работа по пропаганде гомосексуализма и других извращений, гей-парады, специальное обучение детей и ювеналная юстиция. Самая главная задача – раскачать семейные устои, чтобы родители не передавали детям крайне опасную «заразу» — традиционные ценности. Именно в рамках этой логики либерализации России идет, кстати, ползучее внедрение ювенальной юстиции. И нам еще много сил придется потратить, чтобы ликвидировать то, что они уже успели сделать.

Динамика доли американских домохозяйств, обладающих доходом, характерным для среднего класса. Данные сайта americanprogress.org.

Почему я так уверен, что перелом произошел и наступление либерализма закончилось? А потому, что сломался тот экономический механизм, на котором был выращен «средний» класс. А без него либеральная система не в состоянии обеспечить социальную стабильность — и это значит, что страны «Западного» глобального проекта будут одна за одной вступать в полосу хаоса, на который до того они обрекали «чужие» страны и цивилизации. И выйти из этого хаоса можно будет только через традиционализм — фактически, традиционную диктатуру. Которая прежде всего будет бороться как раз с проявлениями либерализма.

Разумеется, это сценарий медленный, он займет много десятилетий, но он, по крайней мере, имеет положительный выход для человечества — в отличие от сценария либерального, который доминировал предыдущие десятилетия.

Сергей Аверинцев. По ту сторону «традиционализма» и «либерализма»

ПО ТУ СТОРОНУ «ТРАДИЦИОНАЛИЗМА» И «ЛИБЕРАЛИЗМА». О НОВЫХ ПУБЛИКАЦИЯХ БЕСЕД И ПРОПОВЕДЕЙ МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ БЛУМА

Давно уж это было — а никогда не забуду, как первый раз в жизни стоял на литургии, которую служил в одном из московских храмов улучивший возможность приехать Владыка Антоний. Не буду говорить, что мы чувствовали во время проповеди: он говорил, глядя нам прямо в глаза, его речь шла так же прямо в сердце, каждое слово было живым и до краев, до тяжести, до переизбытка полно смыслом. Скажу о другом: когда литургия кончилась, он стоял с крестом и оглядывал отдельно — совсем отдельно! — каждого из нас, подходивших приложиться к кресту: так, как если бы каждый был единственным, единственным в храме, единственным во всем мире. (А набилось нас в храм, естественно, несколько сотен, и к кресту подходили все, и он стоял с крестом до самого конца и смотрел, смотрел без устали.) И этот сосредоточенный взгляд одновременно принимал каждого из нас в очень тесное, близкое, очень реальное общение, — и был прямо-таки пронзительно строг, требователен, взыскателен. Выдержать его было нелегко.

Читать еще:  Протоиерей Борис Бартов: Дорога длиною в жизнь

Мне вспоминается этот взгляд, когда я читаю, например, в его толковании Молитвы Господней («Человек перед Богом», с. 206): «Отец — это тот, кто /. / воспитывает строгим требованием безграничной любви, кто ни на какие компромиссы не готов идти и требует от нас, чтобы мы были тем, к чему призваны, кто не удовлетворяется ничем в нас, что ниже нашего достоинства». Кто умеет так поглядеть, а после так вести беседу о проблемах, которые мы, безжалостно отнимавшие у него каждую свободную минутку, несли к нему, тот имеет право говорить о грозной взыскательности неустающей любви: это не красноречие — он знает о чем говорит. Любовь, открытость — но без замазывания острых углов. Требовательность — но обращенная к сердцу.

. В наше время, как в любое, но только острее, чем в любое, все идет и не может окончиться внутрихристианский спор: между ревнителями традиционализма и старателями христианства «либерального» и «прогрессивного». Первые за милую душу направо и налево анафемствуют, вторые, напротив, уговаривают нас, как эдакие психотерапевты, избегать каких-либо «травматических» мыслей о взыскательности Божьей, о жертве, о послушании. Первые ставят на место Отца Небесного образ верховного надсмотрщика и карателя, подлавливающего на букве древних постановлений, вторые — образ доброго дяди, который во время непродолжительных визитов дарит деткам сладости и не требует с них ровно ничего, да и своим присутствием их не слишком отягощает.

На жаргоне наших современников первые — «репрессивны», вторые — «пермиссивны». Первым хочется, чтобы христианство не уступало идеологиям века в жесткости, в неуступчивости, в отказе считаться с личным бытием человека, и по возможности еще их превзошло, чем и доказало бы свое над ними превосходство; вторые ничем так не озадачены, как стремлением приручить Бога, сделать Его таким удобным для «плоти и крови» в нас, таким «своим» для мира сего, таким нестрашным, каким Он заведомо быть не может. «Либерализм» произвел свое имя от слова libertas — «свобода»; но великое достоинство свободы он низвел до «пермиссивности», до вседозволенности, которая не шире, чем настоящая свобода, но, напротив, несравнимо меньше. Не сыновнее достоинство, а так, всего-навсего безотцовщина. Но ведь и у первых — не столько отчий дом, безошибочно отыскиваемый сердцем блудного сына, сколько единственно правильная дверь «той» конфессии, да еще и юрисдикции, которую надо среди других дверей длинного коридора угадать, словно в какой-то страшной лотерее. Открыл не ту дверь — и падаешь в бездну. (Никогда не забуду разговора с одним молодым ревнителем из интеллигентов, который с чувством глубокого удовлетворения отправив по очереди все категории инославных гореть в геенну, тотчас же затем не без надрыва сознался, что не уверен, вправду ли Русская Православная Церковь — та? Не у старообрядцев ли — та? И если да, то у какого толка?)

Крайности, говорят, сходятся. У сторон, о споре которых идет речь, вправду неожиданно встречается нечто общее. Первые часто говорят нам: мы должны стоять на незыблемых антиэкуменических позициях, чтобы спасти русскую державность от тлетворных веяний Запада. От вторых мы не реже слышим: надо незамедлительно стереть все грани между конфессиями, пожалуй, и между религиями, а по существу, и между верующими и неверующими, чтобы способствовать миру во всем мире. В обоих случаях — чтобы: вера как подручный инструмент. О первых сказано: «И вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые» (Евангелие от Луки 11, 46). Вторым сказано: «Широки врата и просторен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими» (Евангелие от Матфея 7, 13).

Разумеется, я позволяю себе описывать обе тенденции, какими они предстают в логическом пределе. По счастью, на плоскости эмпирической они сравнительно редко появляются в химически чистом виде*. Гораздо чаще перед нами компромиссные, эклектические варианты — немножко того, немножко другого. В конце концов, для того, чтобы стать настоящим оголтелым фанатиком или безоглядным поборником упразднения всех основ, нужна ни с чем не считающаяся решимость, какая встречается не у всех. Так что компромисс являет здесь собою наименьшее зло — хотя бы без смертоубийственных крайностей. А сердце все-таки не радо, оно хочет не наименьшего зла, а блага: такой строгости, в которой не было бы ни грана беалюбости, и такой свободы, в которой не было бы ни грана потакательства. Такой веры, которая вовсе не была бы идеологией, — ни «правой», ни «левой», вообще никакой.

Слава Богу, сердце находит свое. Врата адовы не одолели и не одолеют Церковь. Многим из нас есть что рассказать о пастырях, которых посылал и посылает нам Господь. Идеал взыскательной любви, идеал Православия, верного своей сущности, убедительно осуществляем разными, подчас известными миру, подчас вовсе безвестными священниками. Они могут мало в чем походить или совсем ни в чем, кроме самого главного, не походить друг на друга. Но общим для всех нас — для целого ряда поколений ныне живущих русских людей — символом аутентичного, чистого Христова Благовестил, не совместимого ни с фарисейством, ни с приноравливанием к духу времени, стал, как, пожалуй, никто другой, он: Владыка Антоний. Его духовного присутствия в сумеречной атмосфере позднесоветских десятилетий — я имею в виду, конечно, приезды в Россию, проповеди, беседы, но и чтение его проповедей в самиздатовских списках, и просто знание, что он есть на свете, — не смогло бы заменить ничто иное. (Пусть другие рассказывают, что означали его труды для Православия в Англии; мне случалось молиться в лондонском соборе на Эннисмор Гардене, а однажды исповедоваться чудному православному священнику, чистокровному англичанину, и все это было для меня переживанием очень радостным, но, в конце концов, я бывал там путником, и свидетельствовать мне пристало не о лондонских, а о московских материях.)

Нам, сроду привыкшим к тяготам, но ведь, увы, и к удобствам, к душевному комфорту несвободы, Владыка своим словом и всей своей сутью напоминал, что мы, по слову Апостола Павла, призваны к свободе (Послание к галатам 5, 13). Свобода требовательна, в ней, согласно тому же новозаветному тексту, должно стоять (5, 1) — да, тут не рассядешься, не разляжешься, тут можно только стоять и выстоять, употребляя все свои силы. Для Владыки это какая-то центральная тема, (Помню, как я кинулся к нему с какими-то своими «постсоветскими» проблемами — и получил в ответ строго сказанное: «Учитесь свободе!» И его взгляд* И больше слов не требовалось.)

Кроме всего прочего, он напоминает нам, что христианская праведность призвана-то, конечно, быть больше языческого героизма — но какой позор, когда она куда меньше! И языческий героизм он умеет видеть абсолютно всерьез, не умаляя его масштаба, не принижая его фарисейскими рацеями, понимая его не извне — изнутри. С каким сочувствием говорит он, например, о суровом этосе научного эксперимента, больше того, о «героическом сомнении»! («О встрече», с. 150; а на следующей странице выясняется, что христианин должен не останавливаться перед сомнением, а идти в своем сомнении глубже, чем чада века сего.) Это уже довольно поразительно. Но еще труднее, может быть, видеть героизм в его ложно-направленном проявлении. Снова и снова возвращается Владыка к рассказу об умиравшем на его глазах немце, солдате Второй мировой войны. «Что скажешь человеку, который вот-вот умрет ? Я положил руку на плечо и спрашиваю: Очень страдаешь? Он на меня посмотрел умирающим взором и сказал: Я не чувствую страдания — мы же вас побеждаем. » (Человек перед Богом, с. 226).

Да, в первой половине идущего нынче к своему концу века колоссальные возможности героизма были расточаемы понапрасну, попусту, в прорву, на службе чудовищных идеологий и чудовищных режимов; но если бы в человеческой душе не было этой способности — забыть о себе, — то ведь и сопротивление этим же режимам тоже не было возможно. Сопротивление, в котором будущий Владыка участвовал самым конкретным образом. И не было бы возможно то «воинское» служение в духе, о котором говорят Послания апостола Павла. Давно сказано, что христианская душа — воин; а как эти батальные метафоры понимать? Владыка отвечает на вопрос с силой, как говорят о выношенном в душе и до крови выстраданном: «. Воин не укрывается за своим начальником, за своим царем; он идет вперед отдавать свою жизнь, истощать, может быть, до конца свои силы в служении» («Человек перед Богом», с. 168). Тут каждому слову можно верить.

Читать еще:  «Выражения, пропахшие нафталином, мы сейчас слышим каждый день»

В Митрополите Антонии остро ощущается масштаб того мира, из которого он пришел к нам: героической поры первой русской эмиграции. Люди, которые не привыкли жалеть себя. «Не то, что нынешнее племя». Мы, может быть, — дай-то Бог — стали опытней (посмотрим, как наша опытность покажет себя на ближайшем крутом повороте); но мы определенно сделались меньше, мельче. То, что Владыка рассказывает о страшной суровости к себе своего отца, читается, как эпическая повесть из века исполинов. Героическая порода, у которой в крови невозможность того, что англичане называют self-pity — раскиснуть при взгляде на свои невзгоды. Дело не в том, как много болезненного было в ранних судьбах тогдашнего Андрея Блума, а в том, как это принималось. «Ну, били, били, в общем, не убили!» («О встрече», с. 24). «Ну, в общем, выжил. » (там же, с. 41).

История души, которую составляют рассказы Владыки о себе без записок и рассеянные по его беседам автобиографические признания — это повесть о том, как эта внутренняя дисциплина, сохраняя верность себе, преображается в деле христианского подвига. Но надо же еще и суметь выразить такой сюжет в слове, сообразном предмету. Под конец совершенно необходимо помянуть труды Елены Львовны Майданович. Без нее и ее сестры, Татьяны Львовны, из году в год, из десятилетия в десятилетие записывавших проповеди и беседы Владыки и после прилежно считывавших записи, мы не имели бы множества драгоценных текстов. А теперь Елена Львовна готовит эти тексты к печати — низкий ей поклон.

О разнице либерализма и традиционализма 136

Демократия — это, как известно, власть демократов. А вот что такое либерализм? Если исходить из логики власти, изложенной в начале абзаца, то либерализм — это власть финансистов. И специфика этой власти определяет очень много важных черт современного либерализма.

В частности, в рамках традиционных ценностных моделей, нет особой проблемы с сохранением социальной стабильности общества. Собственно, практически любая традиционная система была исторически сформирована как своеобразные «правила общежития» на момент перехода от родо-племенного построения общества к городскому (государству). Как только появилось место, где люди были оторваны от своих родов (и, тем самым, от старейшин, которые должны были решать вопрос о разрешении индивидуальных и коллективных споров), такие правила неминуемо должны были появиться — и они появились. И с точки зрения их эффективности последующая легализация (в том числе — с апелляцией к богам) особого дополнительного эффекта уже не давала.

Но есть одна загвоздка. Дело в том, что никакая традиционная система ценностей не одобряет ростовщичества. По отношению к своим членам так точно. А потому — по мере роста влияния банкиров и финансистов, им понадобилась какая-то новая система построения социальной стабильности, причем — старую (то есть традиционные ценности) при этом необходимо было куда-то убрать.

Обращаю внимание, что само появление на первых ролях в обществе финансистов (читай — ростовщиков) стало возможным только потому, что Северная Европа попала в совершенно катастрофический экономический катаклизм («малый ледниковый период») в середине II тысячелетия нашей эры. Там просто не было выбора — нужно было быстро менять экономическую модель в пользу расширенного производства (чтобы можно было на юге менять на еду) и был сделан наиболее естественный шаг. Ну а потом — выяснилось, что новая (капиталистическая) модель дает ускоренное, по сравнению с феодализмом развитие и она стала активно расширяться естественным путем.

В результате увеличивалась и территория, на которой авторитет финансистов был велик, и сама их роль постоянно росла (потому что они контролировали перераспределение добавленной стоимости в экономике). И ограничения традиционных ценностей мешали им все сильнее и сильнее. В том числе и потому, что было совершенно невозможно легализовать на уровне общества их новый статус.

В качестве альтернативы «урезанной» (за счет отмены запрета на ростовщичество) традиционной ценностной базы был выбран либерализм, построенный на «свободе», понимаемой как право любого человека самому себе выбирать ценностную базу. Многим такой подход показался удобным, но у него есть один серьезный недостаток — он разрушает ту традиционную базу, на которой была построена социальная стабильность общества и государства. Нужна была новая база.

В качестве ее основы был выбран закон. То есть, людям объяснялось, что нарушать стабильность нельзя не потому, что это противоречит правилам божественным и общим для всех, а только лишь потому, что это противоречит кем-то придуманным и легализованным некоторым способом («демократическим») формальным постулатам. «Не укради» был универсальным принципом, уголовная статья — весьма относительным. Что мы, кстати, хорошо видим в сегодняшней России. Все бы хорошо (с точки зрения финансистов), но и тут есть проблемы.

Дело в ситуации, которую хорошо знают юристы: закон работает только тогда, когда есть общий консенсус по его выполнению. Если хотя бы 30% населения считает его несправедливым и его исполнение неправильным — эффекта не будет (даже если и будут наказанные за его неисполнение). А в любой стране есть люди, которые законы не принимают: это богатые и нищие. Первые искренне убеждены, что они откупятся, вторым просто нечего терять. Разумеется, реальная картина несколько более сложная (есть разные законы и плата за их нарушения разная), но, в общем, суть примерно понятна: для того, чтобы заменить традиционные ценности как базу социальной стабильности на закон нужно, чтобы в обществе была большая группа (как минимум 50%) людей со средним достатком.

То есть, с одной стороны, у них должны быть ценности и активы (в частности, недвижимость), но их доходы не должны быть достаточно велики, чтобы эти активы можно было защищать собственными силами. И тогда им позарез нужен закон, для защиты своей собственности. И ради его эффективности они готовы защищать всю систему в целом, в том числе и силовые структуры, и те законы, которые, как раз, нужны финансистам.

Отметим, что приведенное условие достаточно жесткое — даже в США, даже в 60–70-е годы, пресловутый «средний» класс до 50% населения не дотягивал. А вот в начале 80-х, с началом политики «рейганомики», с ее кредитным стимулированием частного спроса, решить задачу создания «среднего» класса в главных странах «Западного» глобального проекта стало возможно. И, как следствие, стало возможным объявить войну традиционным ценностям.

И если до того доминирование финансового сектора тщательно скрывалось, то, по мере усиления либеральных методов управления социумом, скрывать эту тайну стало не обязательно. Но очень важно было сделать так, чтобы альтернативная модель социальной стабильности, традиционные ценности, ушли бы с повестки дня. Просто их отменить было достаточно сложно (хотя «окно Овертона» открылось и сегодня, например, преследование католической церкви во Франции, уже дело обыденное), но зато было можно начать работу по ликвидации главного инструмента воспитания традиционных ценностей — семьи.

Именно в это время началась колоссальная работа по пропаганде гомосексуализма и других извращений, гей-парады, специальное обучение детей и ювеналная юстиция. Самая главная задача — раскачать семейные устои, чтобы родители не передавали детям крайне опасную «заразу» — традиционные ценности. Именно в рамках этой логики либерализации России идет, кстати, ползучее внедрение ювенальной юстиции. И нам еще много сил придется потратить, чтобы ликвидировать то, что они уже успели сделать.

Почему я так уверен, что перелом произошел и наступление либерализма закончилось? А потому, что сломался тот экономический механизм, на котором был выращен «средний» класс. А без него либеральная система не в состоянии обеспечить социальную стабильность — и это значит, что страны «Западного» глобального проекта будут одна за одной вступать в полосу хаоса, на который до того они обрекали «чужие» страны и цивилизации. И выйти из этого хаоса можно будет только через традиционализм — фактически, традиционную диктатуру. Которая прежде всего будет бороться как раз с проявлениями либерализма.

Читать еще:  Наступит момент, когда поздно будет присоединяться к Царству

Разумеется, это сценарий медленный, он займет много десятилетий, но он, по крайней мере, имеет положительный выход для человечества — в отличие от сценария либерального, который доминировал предыдущие десятилетия.

Долой клятый либерализм!

Так называемая либеральная идея изжила себя просто окончательно.
Эта идея себя изжила, и она вступила в противоречие
с интересами подавляющего большинства населения.
Путин

Демократия плодит демагогов, лентяев и врагов народа…
она разъедает государство изнутри под видом иллюзорных
свобод безвластия и анархии, что приводит к развалу страны.
Сталин

Фашизм абсолютно противоположен либерализму
как в политике, так и в экономике.
Муссолини

Долой равенство прав власть имущих и плебса! Бей либерастов, ратующих за оное!

Долой свободы и права человека! Бей русофобов, трендящих о свободах, особенно — о свободе критики!

Долой верховенство закона и справедливость — главные идеи либерализма! Какой закон, какая справедливость, когда везде тайга и медведь хозяин.

Долой всенародные и честные выборы! Бей либерастов, оные измышливших!

Долой свободу мнений и свободную торговлю! Бей диссидентов и инакомыслящих, не чтущих несменяемую власть!

Долой равенство прав мужчин и женщин! Бей либерастов, толерастов и гендерщиков!

Долой либерализм, разумную и справедливую систему ценностей, понимание бесценности каждого человека, необходимости свободы его разума! Да здравствует хаос, иррационализм и неравенство!

Да здравствует сословное общество! Бей либерастов, оное разрушивших!

Долой Локка, Юма, Монтескьё, Канта! Да здравствуют Дугин, Проханов и Путин!

Долой либерализм, да здравствует тоталитаризм! Долой открытое общество, да здравствует общество закрытое! Долой глобализм, да здравствуют изоляционизм и автаркия!

Да здравствует пожизненная власть шариковых! Бей профессоров Преображенских!

Да здравствует Средневековье и «Молот ведьм»!

Жалкий либерал и философ Бертран Рассел писал, что «сущность либерализма состоит в попытке укрепить социальный порядок, который не основывался бы на иррациональных догмах, и обеспечить стабильность без введения ограничений больших, чем это необходимо для сохранения общества». Не понимал британец русской души. Не можем мы без иррациональных догм, принуждения и ограничений (К.Колачев).

ЛИБЕРАЛИЗМ И НРАВСТВЕННОСТЬ

В пику подлым либерастам,
Предрекающим кранты,
Мы в режиме контрсанкций
Потесней сплотим ряды!
Д.Владимиров

Все тоталитарные режимы, перемалывающие людей миллионами — большевизм, фашизм, нацизм, маоизм, — носили открыто антилиберальный характер. И только одного этого — массового уничтожения людей дьявольскими, инфернальными режимами — достаточно для того, чтобы считать борцов с либерализмом открытыми или явными некрофилами, не устрашившимися взять эту кровь загубленных миллионов на свою совесть. Дело даже не в их отношении к правам и свободам, а в приверженности к массовому террору, уничтожению не просто всех инакомыслящих, но, как показала историческая практика, — всех лучших, самых продвинутых и творческих сограждан. Так что противники либерализма, любящие разглагольствовать о нравственности и совести, не просто ужасающе безнравственны, но ментально принадлежат к палачам. Мне вспоминаются нацисты, миллионами уничтожавшие евреев в лагерях смерти, или чекистские генералы, конкурирующие по количеству лично расстрелянных. Свобода без либерализма — это, прежде всего, свобода от совести. Ибо о какой совести может идти речь у приверженцев дремучести и архаичности, бегущих свободы?

Опьянев, ошалев от свободы, даже благородный человек склонен постепенно обратиться в скота, — пишет типичный борец с «либерастами». Отвечаю: борясь со свободой и сражаясь за государственный деспотизм, ты уже и есть не просто скот, а серийный убийца из породы тоталитарных палачей.

Кстати, тоталитаризма еще не было в помине, а проницательный Фридрих Ницше писал: «Социализм — фантастический младший брат почти отжившего деспотизма, которому он хочет наследовать. Его стремления поэтому в самом глубоком смысле реакционны. Ибо он жаждет такой полноты государственной власти, которую когда-либо имел только деспотизм».

К утрате нравственных идеалов ведут не либерализм и толерантность, а дремучесть, пещерность, неолитичность, приверженность к ценностям домостроя и «совка» в его суперциничном расстрельном варианте. Я бы усилил мысль: человеческая культура во все времена создавалась либералами, а не дремучими реакционерами, приверженцами хорошо знакомого принципа «держать и не пущать». Поэтому вошедшая ныне в моду борьба с «либерастами» — прямое наследие самых одиозных мыслителей России, «пламенных реакционеров», таких как Победоносцев, Катков, Мещерский, генерал Фадеев, Тихомиров, Грингмут, Дубровин, Пуришкевич, или ныне — как Проханов, Дугин, Кургинян, современные черносотенцы.

Для России очень типична одиозная фигура дремучего Победоносцева, по убеждению которого следует запретить периодическую печать, так называемую выразительницу общественного мнения. Это сила, писал он, развращающая и пагубная, ибо она, будучи безответственной за свои мнения и приговоры, вторгается с ними всюду, во все уголки честной и семейной жизни, навязывает читателю свои идеи и воздействует на поступки массы самым вредным образом. Безусловно, вредно и распространение народного образования, ибо оно не воспитывает людей, а дает лишь знания и привычку логически мыслить. Не соответствующим общественным условиям России Победоносцев считал и суд присяжных. Это учреждение, отмечал он, усиливает случайность приговоров даже в тех странах, где существует «крепкое судебное сословие, веками воспитанное, прошедшее строгую школу науки и практической дисциплины».

«Самодержавие создало историческую индивидуальность России, рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда рухнет и Россия».

Вот и сегодня либералы в России — это правдолюбцы, которые не нравятся жуликоватым и агрессивным городничим.

Впрочем, либералам в России противостоят даже не консерваторы, а реакционеры и реваншисты. Потому что все они нацелены на возврат норм, методов и практик архаического или тоталитарного общества. С целью ограничения конституционных прав и свобод человека и гражданина.

Реакционность, деятельный консерватизм, не желающий никаким образом мириться с существующим положением вещей — главный враг прогресса или естественной эволюции. Это реакционность, которая перешла в атаку, наступающая, злобно оскалившаяся на врагов государственности. Это не смутная ностальгия по старым временам благообразных старцев, но активность деятельных «стражей порядка» по приведению системы в соответствие с вечными и незыблемыми ценностями строя и плаца. Реакция — не только сохранение казарменного порядка, но навязывание его, отражение атак современности и переход в контрнаступление. Это ответ на вызов самому существованию народов и государств, религиозных и этических систем. Реакционность проявляется в устойчивом стремлении навязать старое или сохранить и укрепить существующие порядки; подавить любые проявления инакомыслия. Реакционность настроена восстановить давно отжившие общественные институты (рабство, крепостное право, инквизицию, господство церкви над государством, негласный суд, суд без участия народного элемента, правительственную опеку над литературой, искусством и средствами массовой информации в форме цензуры, засилие спецслужб и т. д.).

Да и какая может быть либеральная демократия в стране, где закон — тайга, медведь — хозяин? Какой либерализм, если за всю историю страна не знала ни одних демократических выборов и ни одного либерального правителя? Государство — превыше всего, сивушный патриотизм — главная скрепа!

Из Рунета: «Мне стыдно за мою страну, когда я вижу толпу, которая делает вид, что они патриоты. Они не патриоты. Они — цирк проплаченных клоунов. Когда в обществе такой градус ненависти, идеологическая война с «либерастами» не могла не закончиться ничем иным (имеется в виду убийство Б.Немцова)».

«Озлобленность против всякого инакомыслия, против оппозиции, демократов, либералов, борцов за права человека, поскольку они «выбиваются из стада», противопоставляют себя уважаемой власти («вертикали»). При этом никто не признается открыто в любви к рабству, диктатуре, «палке», все любят свободу, но еще больше уважают «государство», «порядок» и «стабильность». Поскольку родное государство «ближе к телу», все беды объясняются «происками» внешних и внутренних врагов. Это могут быть пиндосы, гейропейцы, , социал-демократы, инакомыслящие, диссиденты, космополиты, стиляги, оппозиция и т. п. Стадность не надо путать с единством. Она не исключает междоусобную коммунальную озлобленность. Как ранее многие стадно верили в коммунизм и его бородатых пророков, так теперь превратились в православных верующих».

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector