0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Писатель Борис Шергин – как явление он не может повториться

Глава 78. Борис Викторович Шергин

Шиш Московский; Умная Дуня; Волшебное кольцо; Мартынко; Варвара Ивановна и др. сказки

* Правильное ударение фамилии писателя на первом слоге — ШЕргин.

«Тот не художник, кому за сказкой надобно ехать в Индию или в Багдад. Человек-художник с юных лет прилепляется душой к чему-нибудь “своему”. Все шире и шире открываются душевные его очи, и он ищет, находит и видит желанное там, где нехудожник ничего не усматривает. Ежели твое “упование” есть любовь к красоте Руси, то “эти бедные селенья, эта скудная природа” радостное “извещение” несут твоему сердцу», — так сформулировал в Дневнике свое творческое кредо великий русский национальный сказочник Борис Викторович Шергин.
Будущий писатель родился 28 июля 1893 г. в Архангельске. Отец его Виктор Васильевич Шергин был известным в городе человеком — работал главным механиком Мурманского пароходства, числился корабельным мастером первой статьи. В молодости он служил матросом, затем штурманом и шкипером, ходил в Скандинавию и на Новую Землю. Шергин был замечательным рукодельцем, изготовленный им макет парусника оставался талисманом сына до конца его дней. Мать, Анна Ивановна, урожденная Старовская, была из староверов, коренных поморов. У Бориски имелась младшая сестра Лариса.
Учился мальчик в Архангельской мужской губернской гимназии с 1903 до 1912 г. Там он увлекся собиранием северных народных сказок, былин, песен.
После гимназии юноша уехал в Москву, где поступил в 1913 г. в Строгановское художественно-промышленное училище. Занимался он в нескольких мастерских: живописно-декоративной, набойной, резьбы по дереву и эмали.
В Строгановке началась литературная жизнь Шергина. Первая его публикация — очерк «Отходящая красота» о концерте в московском Политехническом музее Марии Дмитриевны Кривополеновой* — поморской старушки-нищенки, знаменитой сказительницы былин, песенницы, сказочницы. Очерк был опубликован в газете «Архангельск» за 21 января 1915 г.

* Об этой женщине Б.В. Шергин записал уже в 1920-х гг.: «Русский Север — это был последний дом, последнее жилище былины. С уходом Кривополеновой совершился закат былины и на Севере. И закат этот был великолепен».

После окончания Строгановки в 1917 году Борис вернулся в Архангельск. Поначалу молодой человек работал в «Обществе изучения Русского Севера», а затем — в кустарно-художественных мастерских художником-реставратором и резчиком по кости. Занимался он и археографией: собирал старинные книги, лоции, шкиперские тетради. Познакомился с девушкой, посватался к ней, влюбленные обменялись кольцами…
В 1919 г. Архангельск был захвачен англо-американскими оккупантами. В числе многих горожан Шергин был схвачен и отправлен на принудительные строительные работы, где по неосторожности попал под вагонетку — ему отрезало правую ногу и пальцы на левой ноге. Современный Интернет переполнен россказнями о том, как будущий писатель по пьяному делу попал под трамвай, но это чистой воды клевета. Сразу по возвращении домой Борис Викторович вернул невесте кольцо и расторг помолвку. Девушка не возражала. С этого времени Шергин с женщинами не имел близких отношений. До 1940-х гг. он ходил на костылях, потом инвалиду сделали протез.
В 1922 г. Борис Викторович навсегда переехал жить в Москву. Поселился в двух комнатах полуподвальной коммуналки в Сверчковом переулке близ Рождественского бульвара. Там он прожил до конца своих дней — более 50 лет.
Поначалу Шергин работал сотрудником Института детского чтения Наркомпроса. Тогда же он начал выступать перед слушателями с рассказами о народной культуре Севера, исполнял сказки и былины. Всю жизнь Борис Викторович подчеркивал, что он прежде всего артист-рассказчик, а уж потом писатель, и что все им написанное создано для выступления перед публикой.
Известность к писателю Шергину пришла в 1924 г. с его первой книгой «У Архангельского города, у корабельного пристанища». В ней автор рассказал шесть архангельских старин, услышанных от матери. Через 6 лет появилась вторая книга — сборник сказок «Шиш Московский». До войны у Шергина вышли еще две книги — «Архангельские новеллы» (1936 г.) и «У песенных рек» (1939 г.). Вместе эти четыре тома составили основу его литературного творчества, в том числе и сказочного мира писателя.
С ростом популярности пришла к Борису Викторовичу известность и среди писателей. Шергина позвали в оргкомитет Первого Всесоюзного съезда советских писателей. После учреждения Союза писателей СССР в 1934 г. Борис Викторович перешел на профессиональную литературную работу. Он часто выступал в различных аудиториях с устным исполнением народных сказок, былин, баллад и собственных произведений. Особую любовь получил писатель от радиослушателей, постоянно выступая со своими сказами по всесоюзному радио в 1933—1936 гг.
В годы Великой Отечественной войны Шергин периодически выезжал с концертами на фронт, нередко бывал в госпиталях, клубах и школах. Голодал и сильно, отчего по причине недоедания у Бориса Викторовича стал отмирать глазной нерв, что впоследствии завершилось полной слепотой. Отмечу, исследователи называют довоенное творчество писателя языческим, а со времени войны — православным. Борис Викторович открыто обратился к Богу. Изменения оказались столь явными, что вскоре это отразилось на судьбе писателя.
В 1947 г. издали очередную книгу Шергина «Поморщина-корабельщина», в которую вошли его произведения военного периода. Книга появилась через полгода после обнародования постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». Хотя постановление являлось этапом в подковерной политической сваре кремлевских бонз и призвано было вывести ленинградскую интеллигенцию из-под удара со стороны бериевского МВД, но творческой интеллигенции тогда досталось по полной программе.
Попал под эту политическую кампанию и Борис Викторович со своей «Поморщиной-корабельщиной». В «Литературной газете» появилась статья, в которой в частности, говорилось: «Книга Шергина псевдонародна. С каждой страницы ее пахнет церковным ладаном и елеем, веет какой-то старообрядческой и сектантской философией». Немедленно поступил приказ прекратить публикации сомнительного автора. Одноногий, тогда еще полуслепой старик остался без средств к существованию. С ним перестали общаться знакомые. На письмо к руководству Союза писателей и лично к А.А. Фадееву: «Обстановка, в которой я пишу свои книги, самая отчаянная. Двадцать лет я живу и работаю в темном и гнилом подвале. Я утратил 90 % зрения… Семья моя голодает. У меня нет сил продолжать свою работу», — Шергину ответили презрительным молчанием.
Выжил писатель благодаря помощи сестры Ларисы Викторовны Поплавской (по мужу) и дальнего родственника Анатолия Крога. В конце жизни, когда старец уже окончательно ослеп, ему стал близок еще один дальний родственник и названный племянник Михаил Андреевич Барыкин — музыкант, он играл на контрабасе где придется, попивал, часто болел, но заработанным делился с Шергиным. Умер Михаил Андреевич следом за писателем, чуть ли не в тот же год.
Положение начало постепенно меняться после кончины И.В. Сталина. В 1955 г. в ЦДЛ состоялся творческий вечер Шергина, после которого издательство «Детская литература» опубликовало в 1957 г. его книгу «Поморские были и сказания». Но тут грянула новая беда, самая омерзительная из всего, что довелось пережить Борису Викторовичу.
Среди хороших знакомых Шергина был Константин Сергеевич Бадигин, знаменитый полярник, капитан ледокола «Георгий Седов». В начале 1950-х гг. Бадигин взялся защищать кандидатскую диссертацию о ледовых плаваниях русских людей в древности. Писатель передал ему некоторые материалы из своего архива, в частности, т.н. «Морской уставец Ивана Новгородского», подлинник которого, хранившийся в Соловках, Шергин, будучи подростком-гимназистом, переписывал в 1910 г. Сохранилась лишь часть текста, да и та написана рукой Шергина. На основании этого уставца Бадигин сделал вывод, что начало русского мореходства следует отнести к XII в. Диссертация была успешно защищена. Однако вскоре на съезде Географического общества этот вывод был оспорен краеведом К.П. Гемпом. Тогда НИИ Арктики обратился в Пушкинский дом с просьбой рассмотреть представленные Бадигиным материалы. И эксперты в лице будущего академика Д.С. Лихачева и др. дали ответ: «Бадигин привлек к исследованию грубые подделки под старинные документы и на основании их пытался пересмотреть всю систему наших знаний о великих русских географических открытиях… подобные исследования принесли не пользу, а вред нашей науке». Следом за выводами Лихачева в «Литературной газете» появилась разгромная статья, в которой утверждалось, что слепой Шергин совершил сознательный подлог исторических документов с целью поправить свое материальное состояние, якобы промотанное в результате беспробудного пьянства. Эта гнусная клевета московско-ленинградской интеллигентской элиты на гениального русского сказочника официально не опровергнута по сей день!
Никакие попытки Бадигина защитить старца не помогли. Самое обидное, в Географгизе выкинули из планов готовившуюся книгу Бориса Викторовича и потребовали вернуть аванс. Здесь помог великий русский писатель Леонид Максимович Леонов: его хлопотами книга «Океан — море русское» вышла в 1959 г. в издательстве «Молодая гвардия». Всего при жизни Шергин успел издать 9 книг.
О последних годах сказочника ярко сказал друживший с ним писатель Юрий Иосифович Коваль: «Часто на Рождественском бульваре можно было встретить сухонького хроменького старичка с березовой клюкой, сидевшего себе на лавочке и покуривавшего. Всем табакам он предпочитал папиросы “Север”…». На бульвар слепца приводили соседские дети, и сидел он там весь световой день.
Борис Викторович Шергин умер 30 октября 1973 г. в Москве. Похоронен на Кузьминском кладбище. У государства настоящего признания великий русский поморский сказочник не получил по сей день.

Читать еще:  В погоне за мальчиком, или Многодетные вопросы без правильных ответов

Борис Шергин: «Моё упование — в красоте Руси»

К юбилею поморского сказителя

Издревле на Белом море жили потомки новгородцев, характер и уклад которых ковались борьбой за жизнь — помогали утверждать русское имя на суровых берегах моря Мёрзлого, учили мужеству, запасали опыт.

Обильна Двинская страна! Богата рыбой и зверем, и скотом, и лесом умножена. А того паче — именитыми корабельными капитанами, лоцманами, плотниками, зверобоями-промышленниками — людьми характера крепкого.

Жил среди них писатель, который старательно реставрировал полувыцветшие страницы из большой историко-культурной летописи России. Талант драгоценный, многогранный — и мастерство его было особенным.

Всю свою прозу и поэзию знал он наизусть. Мог и петь произведения, и рассказывать, как бы листая невиданную книгу, слово в слово вторя печатному. А если и возникали «разночтения» с текстами, это не память ошибалась, а хотелось подшлифовать старое, поправить отпечатанное. И когда приходилось сплавлять изустную молву и письменный слог, слово живое, устное главенствовало над книжностью, сохраняя отблески разговорной речи. Он отдал этому целую жизнь.

Имя его — Борис Викторович Шергин…

Он с детства присматривался к обычаям, к разговорам прислушивался.

Отец всю навигацию в море ходил. Радовались, когда дома бывал. Возьмёт тогда сына на руку, сестру — на другую, ходит по крохотной горнице с деревянными парусниками на полках да птицами счастья под потолком, ходит и напевает про море:

Многому отец его выучил: читать и писать, время по компасу и солнцу узнавать, о птицах, о зверях рассказывал, как их добывают, как язык животных понимать… Только пустых разговоров не терпел:

— Праздное слово сказать — что без ума камнем бросить. Бойся-перебойся пустого времени — это живая смерть… Слыхал ли, поют:

И ещё скажу — никогда не печалься. Беда не в том, что в печаль упадёшь, а горе — упавши, не встать.

Отцу обязан был он всем «поморским» строем своей души. Шергин напишет о нём («Поклон сына отцу»), напишет без жалостливого сиротского вздоха, и это молчаливое благородство истинной сыновней любви, только оно может быть залогом будущей доброчестной жизни сына…

Всякий поморец умел слово сказать, да не так красиво, как старый мореход Пафнутий Анкудинов. Мерным древним напевом начнёт, бывало, штурман былину сказывать:

Кончит былину богатырскую — запоёт скоморошину. Да ещё приправит шуточкой: «У меня уж не запирается рот. Сколько сплю, столько молчу. Смолоду сказками да песнями душу питаю». И охоч слушать Пафнутия Осиповича Борис. И складное, красовитое его слово не дюже складно потом пересказывает.

В отроческие годы хочется успеть во всём. И вслед за талантливыми сказителями Анкудиновым и крестьянкой Бугаевой юноша начал исполнять «легендарные истории, сказки, былины», записывать их печатными буквами в тетради, сшитые в «книги».

Едва ли мог представить тогда паренёк всю серьёзность своего увлечения — ведь гораздо больше времени и сил с жаром отдавалось рисованию виденных в порту рыбацких, торговых, военных судов, с тщанием знатока прорабатывались детали оснастки. Затем пошли орнаменты, заставки старинных книг, он учился писать иконы в поморском стиле, расписывал утварь, копировал особый вид рукописного почерка — поморскую вязь. Страсть разжигалась живописью: в каждом городском доме висели сработанные соловецкими богомазами картины корабельной тематики, во флотском экипаже створки шкафов были расписаны изображением верфей, морскими баталиями. Подлинно золотыми именует он своё детство и юность, потому как обогатился на всю жизнь сокровищем, которое не ветшает. И в 17 лет Шергин становится студентом-строгановцем.

Да вот только, постигая профессию художника, не может одолеть он влечение к северному слову — выступает рядом с известной сказительницей, пинежской старушкой Кривополеновой в Обществе любителей российской словесности, иллюстрирует своим пением лекции видного фольклориста Юрия Соколова в Московском университете.

Время тогда было удивительное: в Петербурге и Москве происходило новое открытие «края непуганых птиц» — выходят книги М. Пришвина, А. Чапыгина, Н. Клюева и ряда фольклористов, записанных от Беломорья до Перми, которые станут классикой. И Шергин, уже хорошо известный в кругах учёных — любителей «живой старины», командируется Академией наук в Архангельскую и смежные губернии для записи фольклорных произведений. Удивлённые обширностью эрудиции молодого человека (и книжность, и живопись, и история!), покорённые его певческим мастерством, земляки станут привозить ему в Москву, куда он переезжает на жительство в 1922 году, заветные «стогодовалые» книги с Севера и из Сибири. И около девяти лет научный работник Института детского чтения Наркомпроса Шергин пять дней в неделю в разных аудиториях пропагандирует северный фольклор.

Перед русским крестьянским искусством, считал он, неуместны гордые позы. Негоже пренебрегать тем, что должны беречь и где нам зачастую следует учиться. Но времена меняются, и это «исчезающее уменье» воспитания человеческой души в живом его виде перенять уже невозможно. Остаётся лишь запечатлеть это уменье как можно глубже и полней печатным словом. И в 1924 году Борис Шергин издаёт свою изначальную «московскую» книжку «У Архангельского города, у корабельного пристанища». Это необычная и, пожалуй, первая в нашей литературе книга обработок старинных народных былин-баллад. «Человек без прошлого — сирота, — писала тогда профессор Покровская, чутко уловив сверхзадачу писателя. — Потому что душа глубоко корнями уходит в родную почву, а если вырвать её — высохнут корни, будет перекати-поле… Родина наша во всём: и в пейзажах, и в домах, и в крестах на могилах, и в старине, и иного больше — в искусстве».

Песенно-эпические опыты Шергина, казалось бы, настраивали на писателя строго серьёзного. И вдруг в 1930 году появляется его неожиданно «хохочущая», весёлая книга «Шиш Московский» — «скоморошья эпопея о проказах над богатыми и сильными». Шиш бежит по сказкам с прискоком, даже тучка печали лишь на миг только и может омрачить физиономию находчивого героя, солнечно озаряющего своей улыбкой «московское царство». Вездесущий прохвост сегодня выпорет «дикого барина», у которого люди «упились бедами, опохмеляются слезами», завтра осрамит полицию, накормит краденым царским быком голь перекатную. Господам всех калибров солоно от Шиша. «Шишов разум всех перешиб», — резюмирует рассказчик историю похождения плута, действующего среди гротескно-карикатурных персонажей — представителей социальных верхов («Фрейлины песни поют, как кошек режут», у барина рожа вытягивается «по шестую пуговицу», генерала впору отправить «на салотопленный завод»…). Высокий философский дух этого произведения, сочетающийся с умением увидеть смешную комедийную сторону жизни, доброта взгляда на окружающее и уважительное отношение к народному слову покорили тогда читателей, слушателей радио и коллег по писательскому цеху — Бориса Шергина принимают в Союз писателей. А между тем как писатель он тогда во многом ещё только начинался…

Работа Шергина над словом — это, как сказал бы Бажов, «дело мешкотное, не рысистое». Как-то у Бориса Викторовича спросили: а какова должна быть настоящая проза? «Она должна быть такой, чтобы готов был целовать каждую написанную строчку. Слово — ветер, а письмо-то век…»

Мы любуемся творчеством деревенских художников, их резьбой по дереву, расписной утварью, но Шергину хочется понять и воспеть самобытную философию северного «художного» мастера в его гармонии с цельным народным «знанием». Поэтому его героев, «мужиков по званью и художников по знанью» отличает некая поэтическая возвышенность. Сквозь их облик проступают богатырские черты, воплощающие народные представления об идеальном человеке. Вот, к примеру, Маркел («Рассказы о кормщике Маркеле Ушакове»): какая в нём бездонность мудрой и стойкой души, прожившей, кажется, не одну, а множество жизней. «Молод ты, а ум у тебя столетен», — говорят о нём. Опыт веков отложил в нём щедро своё самое ценное достояние: бескорыстие и доброту, глубину и серьёзность помыслов, талант труда и мудрой любви к человеку. Потому-то к Маркелу «старого и малого как на магнит тянуло». Уже один вид его успокаивал нуждающегося в поддержке и утешении человека.

Все мастера у Шергина небогаты, и живётся им нелегко. Но изображены они как философы, окружённые всеобщей почтительностью. «Государь кормщик», «государь художник», «государь мастер», — обращаются к ним и стар и млад. И всегда остаются они в такой же мере художниками своего ремесла, как и обычного повседневного труда — одновременно и рыбаки, охотники, народные педагоги, держатели образного слова и непременно «поэты в душе». Для писателя же несомненно — в каждом человеке заложены зёрна таланта. Назначение и дело человека — возрастить эти «семена живоносные, благодатные… возрастить души дарования. Урожай этот, — записывает он в дневнике, — в жизнь вечную пойдёт».

В русском языке есть хорошее и нужное слово — «нравоучение», истинный смысл которого для многих, к сожалению, сегодня стёрт. Между тем по Далю это — «нравственная философия; всякое частное поучение, направленное к добру». Именно в этом смысл творчества Шергина. «Поверхностным и приблизительным кажется мне выражение — «художник, поэт носит с собой свой мир». Лично я, например, не ношу и не вижу с собою никакого особого мира. Моё упование — в красоте Руси. И, живя в этих «бедных селеньях», посреди этой «скудной природы», я сердечными очами вижу и знаю здесь заветную мою красоту».

Очарование произведений Шергина усиливается ещё и тем, что он не знал разлада между историей и современностью. «То, что было «единым на потребу» для «святой Руси», есть и нам «едино на потребу, — писал он. — Физическому зрению всё примелькалось, а душевные очи видят светлость Руси. И уж нет для меня прошлого и настоящего».

Читать еще:  Есть ли у православных «папа» и как выбрать между браком и монастырем

Трудной была судьба писателя. Все военные годы он живёт в Москве, а тяготы и скудость той поры известны. Но у Шергина они помножились ещё на какое-то детское неумение «доставать» самые элементарные блага. Все его заработки — «концертишки», он относил к букинистам книги — самое драгоценное, что можно продать за хлеб и картошку. Постоянно выступал в госпиталях. Ему только пятьдесят, а уже гаснет зрение. Его мало печатают. После выхода довоенной книги «У песенных рек» лишь в 1947 году выйдет в свет очередная — «Поморщина-корабельщина». И снова он «замолчит» на десять лет.

«С точки зрения мира сего, — запишет в дневнике, — я из тех людей, каких называют несчастными. Но «сердце моё ларец, и положена в него радость». И Борис Викторович, характер-то поморский, на судьбу не ропщет. А заслуженное признание, хоть и несколько запоздалое, придёт-таки к Шергину с выходом книг «Океан — море русское» и «Запечатлённая слава», герои которых по-прежнему равняются на кодекс чести «северного русского народа», сложившийся за время покорения Ледовитого моря-океана.

Жизнь свою Борис Шергин назвал «златой цепью». Первое её звено — младенчество, последнее — старость. Концы этой цепи соединяются, получается вечность. При этом называет он их так условно: «Я говорю о переживаниях тех или других лет моей жизни, которые явились знаком, знаменьем, залогом. Истинная мудрость должна об этом знать, истинная философия должна об этом сказать. Только достойно надо конец-то жизни-кольца, из того же из чистого злата, каким было младенчество, ковать. А то и не соединятся концы-то для вечности-бесконечности».

Жизнь писателя Шергина ковалась достойно. Выпавшие на его долю испытания не ожесточили сердца. А творчество поднялось вдохновенным словом о радости. «В книгах моих, — признавался писатель, — нет «ума холодных наблюдений», редки «горестные заметы», скромному творчеству моему свойственно «сердечное веселье».

Поклонимся же «большим обычаем» — в пояс — в знак немалого к нему ува­жения…

Борис Шергин писал языком русского рая. «Книги» с Сергеем Шаргуновым

Борис Шергин. Праведное солнце. Издательство «Библиополис».

Любимым словом Бориса Шергина было слово «радость». А жизнь его была необычайно трудной. Шергин писал языком русского рая, где моросит грибной дождь – слезы сквозь солнце счастья.

Книга дневников писателя Бориса Шергина вбирает в себя записи за тридцать лет и адресована всем, кого волнует Россия, народ, религия, а еще любителям хорошей словесности и литературоведам. Еще одно слово, любимое этим писателем-помором: «доброчестно». Доброчестно он и жил, находя силу в немощи, а бодрость в запрещенности.

Сказочник, былинщик, фольклорист Шергин начал работать до революции и уцелел в самые сложные годы. В девятнадцатом потерял правую ногу и пальцы левой ноги, попав под вагонетку на принудительных работах у американцев, которые оккупировали Архангельск. В тридцатые Шергин выступал по радио как скоморох и сказитель.

«Неудобно мне склонять это местоимение «я», «у меня», но я не себя объясняю. Я малая капля, в которой отражается солнце Народного Художества».
Серьезный накат на Шергина случился уже после Великой Отечественной. Не только Ахматову и Зощенко, но и Шергина пригвоздил к позорному столбу товарищ Жданов, обвинив в «грубой стилизации и извращении». Вот как разоблачал писателя один из гневных газетных рецензентов:

«Книга Шергина псевдонародна. С каждой страницы ее пахнет церковным ладаном и елеем».

В какой-то момент Шергина обвинили в подлоге из-за его утверждения о древних плаваниях новгородцев, окончательно запретили печататься, и потребовали от нищего писателя вернуть выплаченный ему аванс за книгу. Интересно, что Шергин воспрял только во время оттепели – состоялся его вечер в ЦДЛ, вышла книга, и все это, конечно, было встречено читательским восторгом. Но настоящее признание к Шергину так и не пришло. «Преогорченный», то есть очень огорченный, Шергин никогда не унывал. И это ясно видно из его дневников, где узоры букв соседствуют с завитушками, и слова такие редкостные и одновременно душевные, что надо читать внимательно, медленно смакуя, как будто разглядываешь рисунок. А книги его начинались из устных сказов. А всему основой была песня.

«Я пою, а в нутре как бы не то делается, когда, молча, сижу. Поднимается во мне словно дух какой и ходит по нутру-то моему. Одни слова пропою, а перед духом-то моим новые встают и как-то тянут вперед, и так-то дрожь во мне во всем делается… запою и по-другому заживу, и ничего больше не чую».

Казалось бы, для Шергина с его природностью и шаманством больше бы подходило чистое язычество. Но поразительно – в самые суровые годы гонений на веру и массового смеха над ней – он без всяких сомнений продолжает исписывать страницы дневника словами о Христе и ходить в храм. Чистая уверенная религиозность Шергина воспринимается как признак блаженства. Это впечатление усиливает его волшебная стилистика блаженного лепета.

Вообще, Шергин жил в своем параллельном мире. В его дневниках почти нет ничего о времени, о внешнем драматичном мире, о литературных делах, о стройках и арестах, наконец, даже о войне и о победе. Но от наблюдений Шергина, мерившего дни по церковному календарю, и размышлявшего над вечной сутью человека с его страстями, суетой и прыжками через лужи, возникает правда о том, что мир всегда одинаков. Прост, тяжек и пригож в любые исторические погоды.

Шергин жил в своем замкнутом пространстве. Замкнутом, но странно-победоносном. Писатель был самодоволен в самоотречении.

«Уж весь-то я старый одер, старая кляча. Бороду скоблю, ино морда как куричья жопа. Плешь блестит, как самовар. Шея, что у журавля. Брюхо посинело, ноги отекли. Задница усохла… А все пыжусь, все силюсь подражать молодому жеребцу».

Он пестовал свои особенные узорчатые выражения, вздыхал о небе, о деревьях, и постоянно о Господе Боге, размышлял о буйстве плоти и ее усмирении. Это можно назвать «внутренней эмиграцией», но, кажется, не вынужденной, а вполне отрадной и легкой. Вот он вспоминает детство, перекликаясь с реальным эмигрантом Иваном Шмелевым:

«Сад возле дома закуржевел и заиндевел, что в кружевах. Мама с рынка приедет, из саней выносят снеди праздничные, окорока телячьи… Вот и елку привезут. В Сочельник в залу поставят. Она густая, до потолка. Все заполнит благоухание хвои. В маленьких горенках наших все блестит – полы, мебель, ризы икон… И елка наполняла залу ароматом, пышная, будто лес благоуханный пришел в гости».

Шергин был последним исконным типом помора. Человек абсолютного слуха и вкуса. Смиренный, радостный, непритворный, поющий. Знавший уйму таинственных и очаровательных обрядов, примет, но главное — цену солнцу, которое на Севере — лакомство. Из этого понимания редкости тепла – и благодарность за улыбку природы, и согласие со скромностью, и оправдание смирения как благодати. К Шергину, уже слепому и бессильному, как в гости к солнцу, приходили писатели Федор Абрамов и Владимир Личутин. Последний вспоминал:

«Согбенный старик, совсем изжитой какой-то, бесплотный. Я поразился вдруг, какое же бывает красивое лицо, когда оно омыто душевным светом. Я, молодой, вдруг нашел укрепу у немощного старца».

Писатель Борис Шергин – как явление он не может повториться

«Волшебником русской речи», сказителем земли Архангельской называют Бориса Викторовича Шергина (1893-1973) по праву: большой знаток северо-русского фольклора, собиратель старинных преданий и былин, несравненный поэт и художник.

«Любовь к родной старине, к быту, к стилю, к древнему искусству и древней культуре Руси и родного края – вот что меня захватывало всего и всецело увлекало», – так объяснял Шергин свой жизненный выбор. Для слушателей и читателей Борис Викторович открыл удивительный по красоте мир напевного былинного эпоса русского Севера, продолжил сказовые традиции Николая Лескова, Павла Бажова.

Жизнь писателя была трудной и непростой: в юности отрезало трамваем ногу, оставила калеку любимая девушка, в одиночестве коротал свои дни мастер слова, в добавок ко всем несчастьям нагрянула слепота. Но все эти испытания не смогли сломить, опустошить, ожесточить такого стойкого человека, каким был Шергин. Силу он черпал в праведном труде, в любви к искусству, в воспоминаниях о родительском доме, о матушке и батюшке. Навсегда запечатлелись в памяти картины сурового труда рыбаков, всеобщего ожидания возвращения их домой, счастливые минуты семейного отдыха, материнской ласки и любви.

Глубоко волнует предание о знакомстве родителей писателя. Домоседка и скромница Анна приглянулась мурманскому штурману, но не посмел самолично он представиться и послал к девушке своего знакомого с письмецом в конверте. Так, работая в отцовой мастерской, где шили паруса на корабельные верфи, поглядывала Аннушка на портрет моряка да и влюбилась. А между ними и слова не было сказано!

Необыкновенно смелым и трудолюбивым был отец Бориса Шергина – Виктор Васильевич, заботливый семьянин, мастер на все руки, талантливый рассказчик и рисовальщик, «берегам бывалец, морям проходец». «Отцово знанье» не раз помогало сыну преодолеть свои беды и несчастья, служило опорой в становлении характера. Сумел он выполнить и завет «отцовой дружины», состоящей из отважных кормщиков и мореходов, – сохранить для потомков созданное народом поэтическое творчество: «Поедешь, Борис, в Москву учиться, постарайся, чтобы наши сказанья попали в писанья».

Грамоте учился Борис у своего отца, потом продолжил образование в Архангельской мужской губернской гимназии, увлёкся рисованием, резьбой по дереву, окончил Строгановское художественное училище в Москве, писал иконы, расписывал домашнюю утварь в северном стиле, оформлял собственные книги рисунками.

Знакомство с учёными-фольклористами, со сказительницей Марьей Кривополеновой, участие в диалектологической экспедиции убеждают молодого человека в правильности выбранного пути. Он занимается переработкой старинных народных былин, стараясь сохранить живой говор и древнюю напевность, делает нотные записи, украшает их иллюстрациями, увлечённо работает над сказками, причудливо соединяя фольклорный колорит с литературной формой и современностью.

Читать еще:  Как жить, чтобы не стать предателями Господа?

Сколько причудливых слов, метких выражений, остроумных наблюдений содержат сказки Шергина! Кажется, что рядом сидит невидимый сказочник и в живой беседе ведёт повествование о проказах Шиша Московского, о долгожданной встрече Вани Датского с матушкой, о приключениях простодушного солдата Мартынко.

Чтобы послушать небывальщины о проделках Шиша в исполнении Бориса Шергина, перед радиоприёмниками застывали тысячи слушателей – аудитория была самая разная, а успех необычайный: и интересно, и весело, и поучительно. Шиш смеётся, и над ним смеются! Вот он одурачил трактирщицу и унёс жареного гуся, в другой раз его проучили и заставили идти пешком за то, что высмеял обидными рифмами родственников хозяина телеги.

В сказках Шергина нет-нет да и проявится авторское словцо, сказанное крепко и задорно: «Осударь в большом углу красуется. В одной ручки у его четвертна, другой рукой фрелину зачалил. Корона съехала, мундер снят, сидит в одном жилету». До чего потешно выглядит спор-соревнование «осударя-амператора» с мужичонкой Капитоном! «Одежонку прирвали, корону под камод закатили. Дале полиция их розняла, протокол составили…» [Сохранена авторская орфография.]

И бранятся, и дерутся, и одежонку рвут они в пылу горячечном, и подловить друг друга пытаются хитростью да переодеванием. А пуще всего старается Капитонка: умудряется лбы «позолотить» семейству царскому дёгтем, под видом старухи идёт в провожатые, а вместо самовара обряжает бабу и оставляет царя с носом.

Очень дорожил Борис Викторович устным словом, не сразу клал на бумагу – проверял на слушателях весь свой репертуар. Таким благодарным слушателем и учеником сказителя был писатель и художник Юрий Коваль, он помогал напечатать рассказы, создавал сценарии мультфильмов по произведениям Шергина, перенимал мастерство, учился мудрости, выносливости.

О внешнем облике Бориса Шергина можно судить по нескольким фотографиям: на одной из них он сидит рядом, по его выражению, со своей «Пятницей» – Марьей Кривополеновой, на другой похож на щёголя в шляпе, но замирает взгляд на тех, что сделаны фотожурналистом А. Афониным.

Перед нами «сидит старец: у него громадный, изжелта-бледный лоб, коего уже редко касается дневной свет, тонкий благородный нос и поясная серебряная борода, как бы всколыхнутая тем восторгом, что исходит от немощного человека». Таким увидел Бориса Шергина писатель Владимир Личутин.

Дополняет это описание и сам фотограф, поражённый скудостью обстановки комнатушки в коммунальной квартире на первом этаже, в которой проживал известный писатель. Окно занавешено одеялом, чтобы приглушить уличный шум, на столе стопка листков, стул, шкаф и железная кровать, похожая на солдатскую койку.

Но стоило седому старику заговорить, как всё неудобное для глаза: просторная рубаха и валенки, пустые стены – растворилось, исчезло. Художник видел перед собой старого помора, умудрённого долгой жизнью, нелёгким бытом и доброй деятельностью.

Л. Асиновская советует вам, юные читатели, познакомиться с книгами Бориса Шергина и насладиться «тонким чудесным запахом», который, как послевкусие, остаётся после знакомства с удивительным миром русской старины.

Л. Асиновская

У САМОГО БЕЛОГО МОРЯ

Если ты бывал летом в глухой деревеньке, где бабушки ещё говорят по-своему, по-прежнему: по-русски, но не по-городски, не как все, а на своём говоре-диалекте, тогда тебе знакомо это необыкновенное чувство: слышишь русскую речь, но как странно она, небывало льётся — слова не все знакомы, но все понятны, выговор забавен даже вначале, но как знакомая улица играет радостными свежими красками, смеётся вместе с тобой после летнего летучего дождя, так и речь эта радует слух свежим, ярким, точным словом.

В книгах Бориса Викторовича Шергина ты не раз переживаешь эту радость встречи с речью столь же простой, как разговор деревенских жителей, и столь же прекрасной, как самые прекрасные стихи.

«Родную мою страну обходит с полуночи великое Студёное море — седой океан.

От Студёного моря на полдень развеличилось Белое море, наш светлый Гандвик. В Белое море пала архангельская Двина. Широка и державна, тихославная та река идёт с юга на полночь и под архангельской горой встречается с морем. Тут островами обильно: пески лежат и леса стоят. Где берег возвышен, там люди наставились хоромами. А кругом вода. Куда сдумал ехать, везде лодку, а то и кораблик надо.

В летнюю нору, когда солнце светит в полночь и в полдень, жить у моря светло и любо. На островах расцветают прекрасные цветы, веет тонкий и душистый ветерок и как бы дымок серебристый реет над травами и лугами». [Сохранена авторская орфография.]

Так начинается книга «Гандвик — Студёное море». В ней ты найдешь рассказы о необыкновенных делах поморов — жителей берега Белого моря. Узнаешь об их капитанах — кормщиках, об их «мастерах-преизящных» — сказителях былин и старин, услышишь необыкновенные истории, которые случаются, когда люди уходят в море.

Книга открывается маленькой поэмой в прозе «Двинская земля». Не знаю, лучше ли назвать «Двинскую землю» поэмой — слово книжное, немного высохшее, а в ней каждое словечко — что капля росы со всеми красками на свете, со всеми запахами весеннего утра, июльского дня, ветреной тревожной осенней ночи, когда, прислушиваясь к неровному скрипу флюгера на крыше, тревожатся жены рыбаков.

«Насколько казенная наука от меня отпрядывала, настолько в море всё, что и видел и слышал, льнуло ко мне, как смола к доске», — пишет Б. В. Шергин. Так слово к слову, картина к картине льнёт в его рассказах, где очень спокойно, но с большой неудержимо прорывающейся через это спокойствие любовью, говорится о необыкновенных людях, либо о чудесных событиях.

А каких находит писатель людей необыкновенных! Старухи, не отпускавшие насмешку да шутку с уст до самой кончины, мальчишки-зуйки, которые, прежде чем стать отважными капитанами, воюют с караваями хлеба, который не хочет печься как надо, и уж, конечно, сами капитаны да корабельные мастера — краса и гордость Архангельского берега Гандвика — Белого моря.

Вот как необычно сложилась жизнь у Володи Добрынина. Постой-ка: ни о чём тебе фамилия героя не напомнила? Как же! Конечно, родня былинному богатырю, как и сам рассказ родня былине. Небывалое с Добрыниным случилось: из сирот да в арестанты, а из арестантов да в гамбургские бургомистры! Как? А ведь настоящего богатыря ни нож не берёт, ни вода не принимает, а люди кто за ум, а кто за стать любят. Со звонкою славой на большом корабле приплыл в Архангельск гамбургский бургомистр Владимир Добрынин: «Тут не белая берёза подломилася, не кудрява зелена наклонилася, повалился сын матери в ноги».

Высоко взлетел былинный герой Владимир Добрынин, да разве он один из архангельских поморов русской земле славу принёс? И уж тут не скажешь — мол, сказка, выдумка, — имя М.В. Ломоносова каждому известно. В Москве, и Киеве, и в Марбурге и в других городах Европы искал М.В. Ломоносов «новой премудрости».

Преуспел среди иностранных студентов. Но на чужбине затосковал. «Давно ли виделись берега садовые, реки медовые? А наяву оказалось, что чужедальняя сторонушка тоскою посеяна, слезами полита, горем огорожена. Всякая немецкая щепиночка торчком встала, всякий угол толкнуть норовит. Опостылела Германия, и — не стерпела душа, на простор пошла». Поспешил в Россию, где многое ему свершить суждено было. «Гений архангельского мужика сиял столь светло, что загородить этот свет уже было не под силу никому».

Да, каких только замечательных людей не бывало на Архангельской земле! Ещё в XIV веке граждане Великого Новгорода поселились в этом северном крае, и с той поры предание об их славных делах передавалось изустно и дошло до нашего времени.

Один из последних в книге — рассказ «Миша Ласкин». Это рассказ о мальчишеской дружбе. Нельзя человеку без друга. А если им окажется такой парень, как Миша Ласкин, то тебе очень повезло! До старости будешь помнить его, как помнил автор книги. Друг поможет тебе научиться поступать так, что и сам ты и жизнь вокруг тебя становится красивее. А как это? Да очень просто! Поможет перерисовать древнюю книгу или усадить берег, на котором стоят корабли, шиповником.

Возьми в библиотеке книгу Шергина. Она тоже будет твоим другом. Не спеши листать её страницы, попробуй услышать неторопливый мудрый голос рассказчика. Рассказ «Миша Ласкин» заканчивается словами про то, как усаженный когда-то шиповником берег пахнет розами. Книга не цветок, но если ты вчитаешься в неё, то услышишь этот тонкий чудесный запах.

Литература

1. Асиновская Л. У самого синего моря / Костёр. – 1978. – № 1.

2. Афонин А. Поклонись за меня Архангельску / Правда Севера. — 1993. — 29 июля.

3. Личутин В. Душа неизъяснимая: Судьба Бориса Шергина / Литература в школе. – 1996. – № 2. – С. 28-31.

4. Пантелеева Л.Т. Очерк Б.В. Шергина «День Зуйка» / Литература в школе. – 1996. – № 2. – С. 100-102.

5. Крупина Н.Л. Шергин Б.В. Обыкновенное чудо / Литература в школе. – 2000. – № 7. – С. 38-43.

6. Шелестова З.А. «Моё упование – в красоте Руси»: «Рифмы» Б. Шергина / Литература в школе. – 1996. – № 2. – С. 96-100.

7. Шульман Ю. Запечатленная душа: очерк жизни и творчества Бориса Шергина / Ю. Шульман. – М.: Фонд Бориса Шергина, 2003.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector