0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Петушиная лошадь и другие «стыдные» книги: что происходит

Филологи, издатели и библиотекари вступились за «стыдные книжки», не понравившиеся детскому омбудсмену

Эксперты — детскому омбудсмену Анне Кузнецовой: «Петушиная лошадь», которая Вам показалась «неприличной», — это персонаж фольклора народа коми. » Фото: Алексей ФОКИН

Список из 16 книг, которые «страшно давать детям», озвученный вчера детским омбудсменом Анной Кузнецовой, вызвал бурю обсуждения в СМИ и в интернете. На защиту опальных книжек встали писатели, издатели, учителя, библиотекари и литературные критики. Они утверждают, что Анна Кузнецова поторопилась с выводами. Многие из книжек, которые она упомянула, для детей вовсе не предназначены, а другие уже стали классикой.

Эксперты подготовили открытое обращение к омбудсмену — всего под ним подписалось уже более 100 человек. Сбор продолжается. Сам текст письма разместила на своей странице в фейсбуке писательница Ирина Лукьянова. Приводим его полностью:

«Мы искренне надеемся, что это выступление просто плохо подготовлено кем-то из Ваших референтов, и не отражает Вашего отношения к современной детской литературе. Подобные сайты и паблики не могут служить источником адекватной информации о положении дел в ней. Контент для них создают случайные люди, часто недоучки. В отличие от журналистов, они не ставят перед собой задачу выдавать проверенную информацию. А бездумное и безответственное тиражирование ее создает у Вашей аудитории ложные представления о современной российской детской литературе.

В списке «16 шедевров» мы видим несколько грубейших ошибок. Так, например, материалы фольклорной или диалектологической экспедиции предназначены не для детского чтения, а для филологического и этнографического анализа. Нельзя считать, что если записанный исследователями текст «Бычок-дристунок» — сказка, то предназначен он для детей. И книгу Савелия Низовского и Давида Плаксина «Как царь ушел в девочки» нельзя рассматривать в отрыве от литературного контекста – от традиции литературы абсурда, от творческой атмосферы ленинградского андеграунда 1990-х гг. И книга Низовского, умершего в 2001 году, и стихотворение Игоря Иртеньева, написанное в 1991 году, – уже история литературы, а не ее современность.

Стихотворение Бориса Шварца «Веселая трава», включенное в перечень «16 шедевров», очень веселит современных читателей: ведь за последние лет двадцать это словосочетание воспринимается не иначе как эвфемизм наркотического растения. Однако в 1975 году, когда книга «Веселая трава» была опубликована впервые, о таком значении никто даже и не думал. Книгу, опубликованную 44 года назад, никак нельзя отнести к современной детской литературе.

Текст письма Кузнецовой разместила на своей странице в фейсбуке писательница Ирина Лукьянова.

«Петушиная лошадь», которая Вам показалась «неприличной», — это персонаж фольклора народа коми. Это дух хаоса, разрухи, экологической катастрофы. Сказка Светланы Лавровой «Куда скачет петушиная лошадь» как раз о том, что экологическая катастрофа близка, но люди могут принять на себя ответственность и спасти мир, прогнав страшную петушиную лошадь. Эту книгу можно и нужно рекомендовать детям – более того, дети уже оценили и полюбили ее: в 2013 году решением детского жюри Светлана Лаврова с книгой «Куда скачет петушиная лошадь» стала победителем всероссийского конкурса на лучшее произведение для подростков «Книгуру», а в 2014 году эта книга стала “Книгой года” в номинации детской литературы.

Но есть среди возмутивших Вас произведений и настоящая классика. Так, четверостишие «Кот Антошка прыг с окошка…» — это строфа из стихотворения Сергея Михалкова «Грипп».

В список 16 книг, который, по-видимому, лег в основу Вашего выступления, включена даже иллюстрация к сказке Корнея Чуковского «Тараканище» — к хрестоматийной строчке «Волки от испуга скушали друг друга», которую анонимный автор подборки, вероятно, даже не узнал. «Тараканище» было написано почти сто лет назад, в 1921-22 годах: можно ли считать это классическое произведение детской литературы современным?

В своем выступлении Вы подошли к детской литературе по-взрослому прямолинейно. Вы отказали детской книге в праве на игру, на шутку, на множественность невинных смыслов, — но добавили смыслов, детству не свойственных, маргинальных — отыскав подтексты из мира наркозависимых, из криминального мира, сводя сказку к грубой шутке.

У современной детской литературы немало более серьезных проблем, чем слово «порошок» в стихах Михалкова (заметим, в тексте оно относится к пенициллину). И одна из этих проблем – поверхностный и пренебрежительный взгляд на детскую литературу даже тех взрослых, которым по долгу службы положено всерьез разбираться в ней.

Мы приглашаем Вас к диалогу. Писатели, педагоги, издатели, библиотекари и библиографы и поделятся с Вами своими знаниями о современной детской литературе, и расскажут об ее настоящих проблемах. Мы надеемся, что Ваше участие и Ваше влияние помогут развитию детской литературы в нашей стране».

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Кто подставил детского омбудсмена?

На конференции в Российской государственной детской библиотеке омбудсмен Анна Кузнецова огласила список из 16 произведений для детей, которые «страшно показывать даже взрослым».

— Честно сказать, некоторое я даже озвучить не могу, потому что стыдно говорить, что пишут иногда в детских книгах… Посмеяться есть над чем, но и задуматься тоже, — пояснила она.

Судя по тому, что Анна Кузнецова назвала «Павлом Бажановым» автора уральских сказов Павла Бажова, можно сделать вывод, что омбудсмен не очень сильна в детской литературе (подробности)

Читать еще:  Александр Архангельский: Я доверяю молодому поколению

Мой друг Евгений Евтушенко. Когда поэзия собирала стадионы. (14 стр.)

Евгений Евтушенко со своей первой женой Беллой Ахмадулиной. 1950-е гг.

Евгений Евтушенко
Со мною вот что происходит…

Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.
И он
не с теми ходит где-то
и тоже понимает это,
и наш раздор необъясним,
и оба мучимся мы с ним.
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладет
и у другой меня крадет.
А той —
скажите, бога ради,
кому на плечи руки класть?
Та,
у которой я украден,
в отместку тоже станет красть.
Не сразу этим же ответит,
а будет жить с собой в борьбе
и неосознанно наметит
кого-то дальнего себе.
О, сколько
нервных
и недужных,
ненужных связей,
дружб ненужных!
Куда от этого я денусь?!
О, кто-нибудь,
приди,
нарушь
чужих людей соединенность
и разобщенность
близких душ!

Евгений Евтушенко
Одной знакомой

А собственно, кто ты такая,
С какою такою судьбой,
Что падаешь, водку лакая,
А все же гордишься собой?

А собственно, кто ты такая,
Когда, как последняя мразь,
Пластмассою клипсов сверкая,
Играть в самородок взялась?

А собственно, кто ты такая,
Сомнительной славы раба,
По трусости рты затыкая
Последним, кто верит в тебя?

А собственно, кто ты такая?
И, собственно, кто я такой,
Что вою, тебя попрекая,
К тебе прикандален тоской?

Евгений Евтушенко
Шестидесятники

Кто были мы,
шестидесятники?
На гребне вала пенного
в двадцатом веке
как десантники
из двадцать первого.
И мы
без лестниц,
и без робости
на штурм отчаянно полезли,
вернув
отобранный при обыске
хрустальный башмачок
поэзии.
Давая звонкие пощечины,
чтобы не дрыхнул,
современнику,
мы пробурили,
зарешеченное
окно
В Европу
и в Америку.
Мы для кого-то были «модными»,
кого-то славой мы обидели,
но вас
мы сделали свободными,
сегодняшние оскорбители.
Пугали наши вкусы,
склонности
и то, что слишком забываемся,
а мы не умерли от скромности
и умирать не собираемся.
Пускай шипят, что мы бездарные,
продажные и лицемерные,
но все равно мы —
легендарные,
оплеванные,
но бессмертные!

Евгений Евтушенко
Heужто больше не будет Беллы…

Heужто больше не будет Беллы —
высокопарности нараспев,
а лишь плебейские децибелы
соревнования на раздев?

Как Белла нервно ломала пальцы
и как рыдала, совсем юна,
когда тогдашние неандертальцы
топтали гения, как спьяна.

На стольких собраниях постоянных
роман, не читая, клеймили они,
изобретали слова: «пастернакипь»
и «Доктор Мертваго» в те стыдные дни.

С поэтом столкнувшись в лесу на тропинке,
она двух слов связать не смогла,
но в робости этой ребячьей запинки,
наверно, сокрытая мудрость была.

Но смелость свою собрала наудачу
и, в общем, Ахматову напролом
она пригласила на мужнину дачу,
да только, к несчастью, была за рулем.
Ахматовой было не надо к ней ездить.
Мотор зачихал, и она поняла —
из разных плеяд не составить созвездья.
Поездка небогоугодна была.

Но в Белле нам слышались Анна, Марина,
и Пушкин, конечно, и Пастернак,
все было старинно, чуть – чуть стеаринно:
само по себе получалось все так.

Как женщина, может, была и капризна.
Скажите – а кто не капризен из нас?
Но было в ней чудо слиянья лиризма
с гражданской совестью – не напоказ.

Какую я чувствую, Боже, пропажу —
как после елабужского гвоздя.
Незнанья истории я не уважу…
Ну, – кто раздвигал хризантемами стражу,
так царственно к Сахарову входя?!

Евгений Евтушенко с Беллой Ахмадулиной. 1970-е гг.

Булат Окуджава
«Нас объединило и выдвинуло время»

Это были такие годы, когда внезапно и бурно начало пробуждаться общественное самосознание, родились надежды, возникла потребность в духовном общении. Мы делали попытки говорить с людьми не тем языком, который господствовал долгие годы, а тем, который таился в них. Эти попытки увенчались некоторым успехом. Оказалось, что наш откровенный диалог обоюдно важен.

О первой моей книжечке говорить смешно и стыдно. Это была очень слабая книга, написанная человеком, страдающим калужской провинциальной самонадеянностью. Хорошо, что в Москве я подвергся битью своими собратьями. Это меня очень отрезвило, о многом заставило задуматься.

Моими учителями были Пушкин, Киплинг, Пастернак. Если говорить о тех, кто «вывел меня в люди» в практическом плане, не могу не вспомнить добрым словом Антокольского, Наровчатова, Евтушенко, Григория Левина, Михаила Львова.

Нынче я – профессиональный литератор. Пытаюсь рассказать о себе с помощью прозы, стихов, музыки.

Я думаю, что «нынешние времена» явились продолжением «тех времен», и в этом смысле весь еще не израсходованный запас энергии отдаю им с радостью и надеждой.

Булат Окуджава
О чем ты успел передумать, отец расстрелянный мой…

О чем ты успел передумать, отец расстрелянный мой,
Когда я шагнул с гитарой, растерянный, но живой?
Как будто шагнул я со сцены в полночный московский уют,
Где старым арбатским ребятам бесплатно судьбу раздают.
По-моему, все распрекрасно, и нет для печали причин,
И грустные те комиссары идут по Москве как один,
И нету, и нету погибших средь старых арбатских ребят,
Лишь те, кому нужно, уснули, но те, кому надо, не спят.

Пусть память – нелегкая служба, но все повидала Москва,
И старым арбатским ребятам смешны утешений слова.

Булат Окуджава
Песенка об Арбате

Ты течешь, как река. Странное название!
И прозрачен асфальт, как в реке вода.
Ах, Арбат, мой Арбат,
Ты – мое призвание.
Ты – и радость моя, и моя беда.

Пешеходы твои – люди невеликие,
Каблуками стучат – по делам спешат.
Ах, Арбат, мой Арбат,
Ты – моя религия,
Мостовые твои подо мной лежат.

От любови твоей вовсе не излечишься,
Сорок тысяч других мостовых любя.
Ах, Арбат, мой Арбат,
Ты – мое отечество,
Никогда до конца не пройти тебя.

Читать еще:  Почему оценки загоняют ребенка в клетку — Дима Зицер

Последний троллейбус

Когда мне невмочь пересилить беду,
когда подступает отчаянье,
я в синий троллейбус сажусь на ходу,
в последний, в случайный.

Последний троллейбус, по улицам мчи,
верши по бульварам круженье,
чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи
крушенье, крушенье.
Последний троллейбус, мне дверь отвори!
Я знаю, как в зябкую полночь
твои пассажиры, матросы твои
приходят на помощь.

Я с ними не раз уходил из беды,
я к ним прикасался плечами…
Как много, представьте себе, доброты
в молчанье, молчанье.

Последний троллейбус плывет по Москве,
Москва, как река, затухает,
и боль, что скворчонком стучала в виске,
стихает, стихает.

Роберт Рождественский
«Нам всем крупно повезло»

Наша литературная молодость совпала с XX съездом КПСС. Совпала с общей разбуженностью страны, народа, совпала с неожиданным и мучительным переосмыслением прошлого, с возвращением реабилитированных, с круговоротом споров, сомнений, надежд и – вопросов, вопросов, вопросов!

Задавая эти вопросы и пытаясь ответить на них, мы искали себя, взрослели, учились жить, учились любить и ненавидеть, учились думать…

С Евгением Евтушенко я встретился в Литературном институте. Так что знакомы мы с ним (даже вспоминать страшно) аж с 1951 года!

С Булатом Окуджавой и Андреем Вознесенским я познакомился позже – году в пятьдесят пятом.

Как мы относились друг к другу в то время?

Да, по-моему, нормально относились. С большим интересом и уважением. Хотя, конечно, и не без некоторой доли «подросткового», почти мальчишеского соперничества. (Сейчас вспоминаю все это, и самому смешно становится: господи, какими же молодыми были мы тогда!)

Часто встречались, вместе выступали на поэтических вечерах, бывали друг у друга дома, разговаривали, спорили, читали стихи.

Помню вечер, когда Булат впервые спел две свои песни…

Долгое время нас упоминали вместе, ругали вместе и хвалили вместе. Впрочем, если вспомнить шестьдесят третий год, то, пожалуй, больше ругали, чем хвалили.

И молодыми нас называли тоже очень долго – лет до сорока пяти. Но мы не обижались: глупо на это обижаться.

«Стыдные» процессы

Поделиться:

Слежу за удивительными новостями, приходящими из Кирова. Это процесс, на котором, кажется, всем ужасно стыдно – и судье, и главному свидетелю обвинения, и, по-моему, даже прокурорам, но деваться им некуда: плачь, но засуди.

На показаниях этого бедняги держится вся шаткая пирамида обвинения

И всё время вспоминаю другие стыдные исторические суды. От этого, знаете, на душе делается как-то спокойнее. Думаешь: бывали процессы и посрамнее нынешнего. Так утешалась Наташа Ростова на первом балу: «Есть такие, как мы, есть и хуже нас».

Про жуткий и одновременно анекдотичный «Процесс кадавра» я начитался, когда собирал материалы для главы о крещении Руси. Нужно было разобраться, почему князь Владимир предпочел восточное христианство западному. (Этот выбор представляется мне самым главным событием отечественной истории. Почему — объясняю в первом томе «Истории российского государства»).

Как известно из летописи и некоторых иных источников, Киевская Русь не сразу отдала предпочтение константинопольской версии христианства. Ислам (религия волжских болгар) и иудаизм (религия хазар), вопреки легенде, кажется, не рассматривались, а вот к римской церкви Рюриковичи приглядывались и примеривались всерьез. Однажды, при княгине Ольге, в Киев уже было позвали германского епископа, но потом передумали и отправили восвояси.

Почему? Ведь, соглашаясь признать церковную власть византийского патриарха, Русь усугубляла свою зависимость от империи, и без того весьма значительную. Русские князья хорошо понимали эту опасность и к ромеям относились настороженно, даже враждебно.

А дело в том, что на исходе первого тысячелетия авторитет Святого Престола пал очень низко. Папский Рим погряз в пороке и скандалах, стал притчей во языцех. «Немецкая» церковь пребывала в убожестве. Послы Владимира Красное Солнышко рассказывали князю: «И придохом в Немце и видихом службу творяща, а красоты не видихом никоеяже». Казалось, благочестие и религиозность ушли навсегда и больше не вернутся. (Я некоторое время назад уже писал о тогдашнем кризисе папства в связи с красивым словом «порнократия» — просто не стал тогда сознаваться, что это факты с периферии моего исторического проекта).

Низшая точка падения для римской церкви – так называемый Synodus Horrenda («Ужасный Синод»), он же «Процесс кадавра».

Папа Формоз (891 – 896) был скверным понтификом. Этот политический интриган вверг Италию в затяжную и опустошительную войну (не буду сейчас рассказывать, между кем и кем – неважно). У духовенства и римских жителей накопилось столько злобы на несвятое святейшество, что даже кончина Формоза не смягчила сердца.

А с виду такой приличный мужчина

Новый папа Стефан VI решил подвергнуть своего предшественника посмертному суду. Полуразложившийся труп вынули из саркофага, усадили на престол и провели процесс по всей форме.

На вопросы обвинителя за Формоза отвечал специально назначенный дьякон. Без запирательства признавался в богохульстве, святотатстве и прочих злодеяниях. Думаю, прокурорам было очень удобно работать с таким подсудимым.

«Процесс кадавра». Жан-Поль Лоранс

Согласно вердикту, покойник был предан проклятию, все его эдикты отменены, рукоположенные им епископы лишены сана, а само пятилетнее папство Формоза объявлено не существовавшим.

Мертвецу отрубили три кощунственных пальца, смевшие касаться Святых Даров, и швырнули останки в смрадный Тибр.

Но на этом злоключения Формоза не закончились. Кто-то выловил его из реки и похоронил, как положено. Однако через несколько лет несчастный скелет опять поволокли на суд. Второй процесс признал Формоза виновным в еще более тяжких преступлениях. Оттяпали уже не пальцы, а голову, и только тогда успокоились. Все христианские страны – равно как и народы еще только подумывавшие о крещении – наблюдали за этим трупоедством с ужасом.

Как тут не вспомнить фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», где мертвого злодея снова и снова выкапывают из могилы, чтобы его преступления не были преданы стыдливому забвению.

Читать еще:  ФСО поделилась знаниями об истории кремлевских монастырей

И здесь мы подходим к больному вопросу: есть ли смысл устраивать ритуальные суды над собственным прошлым? В конце концов, преступники уже умерли или казнены, развалины поросли травой, сменились поколения. Кому нужны эти позорные для отечества «Процессы кадавров»?

Когда смотришь вокруг, приходишь к выводу, что именно отечеству-то они больше всего и нужны.

Вот Германия устроила многолетнее публичное самобичевание за фашизм – и, кажется, изжила эту хворь. А Япония, например, в своих военных преступлениях так по-настоящему и не покаялась, и современные японцы довольно туманно представляют себе, что такое «Нанкинская резня», «Отряд 731» или самурайский спорт по проверке остроты меча на китайских шеях.

Нашему государству, как известно, тоже есть в чем повиниться. Но мы этого не любим. Извиняются ведь только слабаки, правда? И вообще, то был СССР, а мы – РФ. Мы унаследовали только всё хорошее, а всё плохое – это к Сталину и Брежневу, пожалуйста. Между прочим, и они тоже выдающиеся лидеры, при которых «у нас была великая эпоха». Так что нечего нам тут подбрасывать.

Пожалуй, главный фейл ельцинизма – проваленный процесс над кадавром КПСС. Потому что надо было использовать этот юридический инструмент для расставания с прошлым, а не для политической борьбы с Зюгановым.

Очень возможно, что нелепый с нашей нынешней точки зрения «Процесс кадавра» был не напрасен. Католическая церковь потому и воскресла, что не боялась каяться и очищаться, даже выставляя себя на позор и посмешище. В последующие века авторитет Рима восстановился, и западная ветвь христианства оттеснила восточную на второй план.

Если бы папство решило свои репутационные проблемы немного раньше, очень вероятно, что многоумный Владимир выбрал бы не Константинополь, а Рим, и тогда вся наша история пошла бы по совершенно другой траектории. Уж не знаю, к добру или к худу.

Еще об одном «стыдном» средневековом процессе, который остался за рамками моего проекта «ИРГ» («История российского государства»), расскажу в следующий раз.

Читать онлайн «Стыдные подвиги» автора Рубанов Андрей Викторович — RuLit — Страница 6

В промежутках между репетициями сдавались экзамены — смешные, ничего не значащие экзамены после восьмого класса; наиболее взрослые и ленивые уходили в техникумы и профессиональные училища, из двух восьмых классов формировался один девятый, это волновало гораздо больше, нежели итоговые отметки; восьмой «А» соперничал, разумеется, с восьмым «Б», и вот теперь «ашники» смешивались с «бэшниками» в пропорции два к одному, это возбуждало и озадачивало; немногочисленным патриотам буквы «Б» — суровым парням и девахам — предстояло ассимилироваться с чистенькими и умненькими мальчиками и девочками категории «А».

Спустя две недели, на выпускном, ассимиляция произошла сама собой, и после дискотеки пошли гулять по ночному городу уже одной тесной компанией; пришлось даже нарушить нерушимую клятву, данную самому себе еще год назад, и вынести из дома личную гитару, которая была выхолена и взлелеяна до крайней степени. Струны идеально ровно лежали над грифом и звенели, давая нужный звук, при легчайшем касании пальца. Смешанная — «А» и «Б» — компания бродила до пяти утра, оглашая город умеренно хулиганскими песнями, и три пластиковых медиатора были сломаны, ибо инструмент на улице должен звучать громко; мелкий прохладный дождь никого не смутил, джентльмены накинули пиджаки на голые плечи дам, а в половине шестого обладатели пиджаков пошли провожать по домам обладательниц голых плеч, и только гитарист остался наедине с гитарой, но на судьбу не роптал, потому что баб много, а гитара одна.

Через два дня струны тронула ржавчина, но гитарист не горевал. Ему слишком свободно дышалось, он разучился горевать. Кроме того, эти — стальные, посеребренные — давно хотелось поменять на более приятные и мягкие: нейлоновые.

Потом нейлоновые были куплены и установлены, потом стало не до них: наконец семья из четырех человек переехала из темноватой комнаты в бабушкиной квартире — в собственные хоромы. Комната тоже одна, зато просторная, да и кухня такая же, а за окном вместо тяжелой листвы старых тополей — вид на стадион.

Переезд от бабки занял весь июнь, а в июле семья в полном составе погрузилась в поезд и поехала в лагерь «Звездочка».

Вернусь, подумал я, — сделаю нунчаки и буду крутить прямо в кухне. Места хватит. Размеры сниму у вожатого Олега. В этом лагере все вожатые — слушатели Высшей школы Комитета государственной безопасности, все красавцы и атлеты, каждый сам себе Брусли; по утрам в саду возле нашего корпуса Олег крутит свои нунчаки, и при внимательном наблюдении становится понят но, что движения и перехваты способен освоить любой неглупый человек. Если Брусли может, значит, и я смогу.

Давно пора заняться телом. Теперь оно качает через себя кислород с удвоенной силой, теперь я могу бегать и прыгать, и руки мои, пусть тонкие, достаточно ловко умеют рассекать пространство.

Особенный июль особенного лета. Особенные друзья, они смотрят на мир, как на телеэкран, где совершают подвиги и сокрушают врагов люди-легенды, о которых никто не слышал в моей стране.

Особенный день. Такой бывает один раз в году.

Утром мне было четырнадцать, а после обеда — уже пятнадцать.

Никому не сказал, молчал. Мне нравится, когда я знаю что-то, чего другие не знают. Хожу, молчу, ношу в себе, смотрю вокруг и хитро улыбаюсь. В этом смысле день рождения — идеальный случай. Вроде бы все как всегда, а у тебя — праздник.

Проснулся и сразу ощутил резкий запах мяты. Подушка прилипла к щеке. Потрогал — пальцы погрузились в густое, липкое. Поднял голову.

Намазали всех. Особенно досталось Лому: лоб, щеки, даже брови. Мне разукрасили только скулу. Степе тоже намазали лоб, но он ворочался во сне, и теперь даже волосы его спереди были покрыты белыми следами.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector