0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Персик в цвету – о Субботе Покоя: под горестные вопли адских стражей

Персик в цвету – о Субботе Покоя: под горестные вопли адских стражей

«Кокинвакасю» — гордость японской поэзии

Более двенадцати столетий насчитывает история поэзии вака, являющейся одним из важнейших жанров японской литературы. Традиции вака сохранились с глубокой древности и дошли до наших дней. Становление вака («японской песни»), известной также под названием танка («короткая песня»), как магистрального поэтического жанра, связано прежде всего с выходом антологии «Собрание старых и новых песен Японии» («Кокинвакасю» или «Кокинсю»). Почти за полтора века до появления «Кокинвакасю», в эпоху Нара (VIII в.), была составлена первая великая антология японской поэзии «Собрание мириад листьев» («Манъёсю») — колоссальный сборник, включавший около четырех с половиной тысяч стихотворений. Однако составлением «Манъёсю» занимались энтузиасты-филологи по личной инициативе, в то время как «Кокинвакасю» была составлена по повелению императора, став таким образом первой «придворной» антологией. Освященная авторитетом монарха, поэзия вака получила всеобщее признание и надолго заняла главенствующее положение в литературном мире.

В начальный период эпохи Хэйан (IX–XII вв.) в Японии широко распространилась мода на канси — «китайские стихи», слагавшиеся в подражание шедеврам китайской классики. После публикации «Кокинвакасю» интерес к канси постепенно ослаб, уступая место увлечению «японской песней», исконно национальной поэтической традицией. Поэтика и эстетика «Кокинвакасю» оказали поистине огромное влияние на всю последующую лирику вака, оставаясь на протяжении тысячи лет своего рода поэтическим эталоном. С благоговением обращались к опыту «Кокинвакасю» составители поэтических антологий в исторические периоды Камакура, Муромати, Эдо и далее уже в Новое время, после Реставрации Мэйдзи. Впрочем, влияние «Кокинвакасю» не ограничивается исключительно сферой поэзии. Отголоски ее стихов можно найти и в романе «Повесть о Гэндзи», и в средневековых драмах театра Но, и в эпических сказаниях гунки.

Канонический текст включал 1100 стихотворений в 20 свитках (к которым впоследствии поэт Фудзивара Тэйка при новой редакции добавил еще 11 пятистиший). Стихи подобраны и распределены в основном по тематике — например, песни четырех времен года (весна, лето, осень и зима), описывающие красоты природы в последовательной смене сезонов; песни любви, передающие тончайшие оттенки любовных переживаний; песни юмористические, вносящие ироническую ноту и элементы самопародии в вака, и т. д. Есть также раздел смешанных форм, включающих сравнительно немногочисленные «длинные стихи» (тёка) и некоторые другие разновидности поэзии, не получившие дальнейшего развития в отличие от пятистиший-танка.

Подавляющее большинство стихов «Кокинвакасю» — это танка, состоящие из 31 слога, род поэтической миниатюры. В силу ограниченности художественного пространства поэты вынуждены были искать необычные изобразительные средства. Так, оригинальными поэтическими приемами танка стали: «слово-стержень» (какэкотоба), содержащее омонимическую метафору и придающее стихотворению дополнительные оттенки смысла; «связанные слова» (энго), объединяющие слова стиха по смысловым ассоциациям; «слова-изголовья» (макуракотоба), содержащие набор устойчивых эпитетов; «развернутая экспозиция» (дзё), дающая как бы красочное введение к главной посылке; «иносказательное описание» (мидатэ), опосредованно передающее мысль автора, например через риторический вопрос. Все эти тропы вносят вариации в ритмику танка, придают гибкость и пластичность форме, обогащают образный строй, создают неповторимую поэтическую атмосферу.

Специалистов, способных правильно понять и истолковать столь сложный художественный феномен, каким является «Кокинвакасю», не много найдется и в современной Японии. Тем более если речь идет о переводе на европейский язык. За это трудное дело взялся доктор Александр Долин — профессиональный востоковед и известный литератор, прекрасно владеющий японским. Он не раз бывал в Японии и прежде, а в последнее время постоянно живет в Токио. Прежде чем обратиться к переводу «Кокинвакасю», он выпустил несколько объемистых сборников классической и современной японской поэзии на русском языке. Вместе с доктором Долиным мы несколько месяцев тщательно сверяли перевод: строка за строкой, пятистишие за пятистишием, опираясь на комментарии и стараясь прояснить все трудные места. Этому способствовало проявленное переводчиком понимание нюансов смысла, движения чувств авторов, неожиданных поворотов мысли. Я надеюсь и верю, что перевод донесет до российского читателя своеобразную красоту и терпкое очарование «Собрания старых и новых песен Японии».

профессор, заведующий Отделом Рукописей Института Национальной Литературы (Кокубунгаку кэнкю сирёкан)

В МИРЕ КЛАССИЧЕСКОЙ ВАКА

«Собрание старых и новых песен Ямато» («Кокинвакасю») принадлежит к общепризнанным шедеврам японской классики эпохи Хэйан (794-1192). Антология увидела свет почти на сто лет раньше, чем такие известные памятники, как «Повесть о блистательном принце Гэндзи» («Гэндзи-моногатари») Мурасаки Сикибу или «Записки у изголовья» («Макурасоси») Сэй Сёнагон. По сути дела, то была первая попытка культурной самоидентификации на новом этапе исторического развития нации. Не случайно вслед за «Кокинвакасю» по указу императоров на тех же принципах в течение нескольких веков было составлено еще двадцать придворных поэтических антологии. Правда, все они, кроме «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Синкокинвакасю»), едва ли заслуживают сравнения с родоначальницей жанра.

Читать еще:  Жизнь Джоди, или о детях, которых не усыновили

Нельзя сказать, что поэзия «Кокинвакасю», охватывающая в основном IX-начало X века, возникла на пустом месте. Ей предшествовала колоссальная антология VIII века «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), которая определила все жанровые особенности вака и заложила мощный фундамент для развития японской поэзии. Однако почти двухвековой разрыв» между «Манъёсю» и «Кокинвакасю» не лучшим образом сказался на судьбе вака: он привел к временному упадку всей старо- японской культуры, в том числе и поэзии.

Уже с V–VI веков, со времени проникновения письменности на Японские острова с материка, официальным языком общения знати был китайский. Эта «латынь восточной Азии», разумеется, не утратила своей роли и в эпоху Нара (710–794), когда составлялась «Манъёсю». Поскольку никакой оригинальной системы письменности для записи японских стихов тогда не существовало, составители «Манъёсю» прибегли к сложному кодированному письму под названием манъёгана. Впоследствии многим филологам средневековья и нового времени пришлось поломать голову над расшифровкой текстов «Манъёсю». Они были трудночитаемы уже к завершению эпохи Нара, в конце VIII века.

Между тем китайская культура продолжала оказывать все возрастающее влияние на японскую аристократию. Апофеозом процесса «китаизирования» фактически и явился перенос столицы из Нары в Хэйан-кё (будущий Киото) — «столицу Мира и Покоя», — где император Камму намеревался обустроить свою резиденцию по образу и подобию властителей Поднебесной.

Хэйан строили по строгому плану, в полном соответствии с традициями восточного градостроительства и рекомендациями жрецов-геомантов. Город лежал в долине, с трех сторон окруженной горами, — не слишком глубокой, омываемой двумя реками. Современный Киото сохранил почти все особенности планировки Хэйана, прототипом которого в свою очередь послужила танская столица Чанъань. Хэйан представлял собой вытянутый с севера на юг прямоугольник, окруженный земляным валом, общей площадью около 26 кв. км. По обе стороны от центрального проспекта Судзакуодзи располагались в северной и особенно в северо-восточной части города подворья аристократических семей, а в южной — кварталы ремесленников и городской бедноты. С севера на юг в строгом геометрическом порядке тянулись одиннадцать улиц, с запада на восток — девять проспектов. В пространстве между ними строились дома и храмы.

Об одном переводе Маршака

Но с другим стихотворенем Блейка, тоже прочно вошедшим в пространство русского языка, у Маршака случился провал с простым пониманием текста.

В переводе Маршака это четверостишие такое:

В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.

Стихи безличные, описывающие некое душевное состояние безграничности, либо описывающие довольство малым, в котором можно найти неисчерпаемость.

To see a World in a Grain of Sand
And a Heaven in a Wild Flower,
Hold Infinity in the palm of your hand
And Eternity in an hour.

Первое, что бросается в глаза — это другой ритм. У Блейка — четырёхстопный хорей с паузой в середине строк и трехсложной стопой после неё в нечётных строках, четырёхстопный ямб — в чётных. У Маршака — просто четырёхстопный хорей. Такое «выравнивание» вообще часто встречается у Маршака, но если в «Тигре» оно, может быть, оправданно, то здесь его, по-моему, не следовало применять.

Второе — англицизм-калька «зерно песка» вместо «песчинки» и украшательство (или подгонка размера) «чашечка цветка» вместо «полевой цветок», которое вносит отсутствующую у Блейка параллель между куполом неба и чашечкой цветка, но при этом срезает английский двойной смысл «небо»/»рай». И англицизм, и особенно украшательство со сдвигом коннотации тоже типичны для Маршака-переводчика. То же — «мгновенье» вместо «часа», но оно хотя бы не меняет смысла.

Но третье — то, чего не заметил Маршак — это структура единственного предложения, составляющего стих. У Маршака это — четыре подобных фразы с общим смыслом «видеть в малом безграничное». У Блейка — совсем другое.

У Блейка — две фразы вместо четырех, составляющие сложноподчиненное предложение, а не маршаковское сложносочиненное. Первая половина — это действительно инфинитив, который можно понять так, как Маршак — «видеть Х». Но во второй — инфинитива нет! Еще хуже: там Маршак выпустил слово hold! Если бы перевод Маршака был точным, Блейк выглядел бы так:

*To see a world in a grain of sand,
*And a heaven in a wild flower,
*And infinity in the palm of a hand
*And eternity in an hour.

Это совсем другой стих.

Дело в том, что инфинитив в английской грамматике — не только инфинитив. Этот инфинитив в первой строке подчинен глаголу hold в третьей: «to see X, hold Y», и выполняет роль обусловленного действия. Значение такой структуры — не «видеть X, [видеть] Y» Маршака, а «чтобы видеть X, держи Y»! Отсюда же и незамеченное переводчиком «your hand» вместо «a hand», необязательное в инфинитиве, но необходимое в повелительном наклонении. Смысл стиха, оказывается, не отстраненное довольствование малым, как большим, а необходимость быть способным объять бесконечность для того, чтобы найти её и в малом. Это не безличное философствование, а очень характерное для Блейка размышление о личностном христианском боге.

Не соревнуясь с Маршаком, я бы перевел четверостишие так:

Чтоб увидеть в песчинке планету всю,
И Небо в скромном цветке,
Умести всю вечность в одном часу,
Бесконечность — в одной руке.

Читать еще:  Что сказать человеку, потерявшему близкого?

Анри де РЕНЬЕ. Мокрый сад

Окно открыто. Дождь струится,
И капли бережно стучат,
Чтоб не спеша успел напиться
Дремотный, посвежевший сад.

Дождь мерно листья окропляет,
Деревья пыльные поит,
И плющ лениво расправляет
Побеги хрупкие свои.

Трава трепещет. На дорожках
Шуршит песок, как будто там
Незримые шагают ножки
По гравию и по цветам.

Сад вздрагивает и бормочет,
Грозой напуган и пленен,
А ливень тонкой сетью хочет
Связать с землею небосклон.

И напряженный слух внимает
Сквозь дождевую кутерьму,
Как капли мокрый сад роняет
В мою взволнованную тьму.

Сб. «Глиняные медали», 1900

От Нотр-Дам до Эйфелевой башни: Французская лирика в переводах Эльги Линецкой. – СПб.: Азбука-Классика, 2008. – С. 206-207.

Сад под дождем
Перевод с французского Эльги Линецкой

Окно открыто. Дождь струится,
И капли бережно стучат,
Чтоб не спеша успел напиться
Дремотный, посвежевший сад.

Дождь деловито моет ивы,
Играет влажною листвой,
И расправляет плющ лениво
Затекший позвоночник свой.

Трава трепещет. На дорожке
Шуршит песок, как будто там
Незримые шагают ножки
По гравию и по цветам.

Сад вздрагивает и бормочет,
Доверчиво грозой пленен,
А ливень тонкой сетью хочет
Связать с землею небосклон.

Закрыв глаза, стою, внимая,
Как мокрый сад поет в тиши,
Как льется свежесть дождевая
Во тьму взволнованной души.

Сб. «Глиняные медали», 1900

От Нотр-Дам до Эйфелевой башни: Французская лирика в переводах Эльги Линецкой. – СПб.: Азбука-Классика, 2008. – С. 136.

Сад под дождем
Перевод с французского Романа Дубровкина

Окно раскрыто, шум дождя
Опять стихает – реже, реже,
О чем-то мелочно твердя
Листве проснувшейся и свежей.

Стволы древесные влажны,
Покой ветвей пуглив и тонок,
Потягиваясь у стены,
Зевает виноград спросонок.

Скрипит песок, шуршит трава,
По саду точно бродит кто-то,
И различаются едва
Шаги без умысла и счета.

А дождь все шепчется, лукав,
С деревьями о тайне важной,
Из неба и земли соткав
Нерасторжимый полог влажный.

Стою с дождем наедине,
И капли падают на землю:
Порывам, что шумят во мне,
С закрытыми глазами внемлю.

Сб. «Глиняные медали», 1900

Фавн перед зеркалом: Стихотворения «младших» французских символистов в переводах Романа Дубровкина. – М.: Русский импульс, 2008. – С. 43.

Уильям Блейк (1757-1827), Auguries of innocence

В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.

Уильям Блейк «Прорицания невинности», пер. С.Я. Маршака
взято с http://www.lib.ru/POEZIQ/BLAKE/stihi_marsh.txt

Полный текст:
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.

Если птица в клетке тесной —
Меркнет в гневе свод небесный.

Ад колеблется, доколе
Стонут голуби в неволе.

Дому жребий безысходный
Предвещает пес голодный.

Конь, упав в изнеможенье,
О кровавом молит мщенье.

Заяц, пулей изувечен,
Мучит душу человечью.

Мальчик жаворонка ранит —
Ангел петь в раю не станет.

Петух бойцовый на дворе
Пугает солнце на заре.

Львиный гнев и волчья злоба
Вызывают тень из гроба.

Лань, бродя на вольной воле,
Нас хранит от скорбной доли»

Путь летучей мыши серой —
Путь души, лишенной веры.

Крик совы в ночных лесах
Выдает безверья страх.

Кто глаз вола наполнил кровью,
Вовек не встретится с любовью.

Злой комар напев свой летний
С каплей яда взял у сплетни.

Гад, шипя из-под пяты,
Брызжет ядом клеветы.

Взгляд художника ревнивый —

Яд пчелы трудолюбивой.

Правда, сказанная злобно,
Лжи отъявленной подобна.

Принца шелк, тряпье бродяги —
Плесень на мешках у скряги.

Радость, скорбь — узора два
В тонких тканях божества.

Можно в скорби проследить
Счастья шелковую нить.

Так всегда велось оно,
Так и быть оно должно.

Радость с грустью пополам
Суждено изведать нам.

Помни это, не забудь —
И пройдешь свой долгий путь.

Дело рук — топор и плуг,
Но рукам не сделать рук.

Каждый знает, что ребенок
Больше, чем набор пеленок.

Та слеза, что наземь канет,
В вечности младенцем станет.

Лай, мычанье, ржанье, вой
Плещут в небо, как прибой.

Ждет возмездья плач детей
Под ударами плетей.

Тряпки нищего в отрепья
Рвут небес великолепье.

Солдат с ружьем наперевес
Пугает мирный свод небес.

Медь бедняка дороже злата,
Которым Африка богата.

Грош, вырванный у земледельца,
Дороже всех земель владельца.

А где грабеж — закон и право,
Распродается вся держава.

Смеющимся над детской верой
Сполна воздается той же мерой.

Кто в детях пробудил сомненья,
Да будет сам добычей тленья.

Кто веру детскую щадит,
Дыханье смерти победит.

Игрушкам детства — свой черед,
А зрелый опыт — поздний плод.

Лукавый спрашивать горазд,
А сам ответа вам не даст.

Отвечая на сомненье,
Сам теряешь разуменье.

Сильнейший яд — в венке лавровом,
Которым Цезарь коронован.

Литая сталь вооруженья —
Людского рода униженье.

Где золотом чистейшей пробы
Украсят плуг, не станет злобы.

Там, где в почете честный труд,
Искусства мирные цветут.

Сомненьям хитрого советчика
Ответьте стрекотом кузнечика.

Философия хромая
Ухмыляется, не зная,

Как ей с мерой муравьиной
Сочетать полет орлиный.

Не ждите, что поверит вам
Не верящий своим глазам.

Солнце, знай оно сомненья,
Не светило б и мгновенья.

Не грех, коль вас волнуют страсти,
Но худо быть у них во власти.

Для всей страны равно тлетворны
Публичный дом и дом игорный.

Крик проститутки в час ночной
Висит проклятьем над страной.

Каждый день на белом свете
Где-нибудь родятся дети.

Кто для радости рожден,
Кто на горе осужден.

Посредством глаза, а не глазом
Смотреть на мир умеет разум,

Потому что смертный глаз
В заблужденье вводят вас.

Бог приходят ярким светом
В души к людям, тьмой одетым.

Кто же к свету дня привык,
Человечий видит лик.

А вот тоже интересные строки из того же стихотворения, в другом переводе:

Правду подлую скажи —
Выйдет гаже подлой лжи

Уильям Блейк «Изречения невинности», пер. В.Л. Топорова
взято с http://lib.ru/POEZIQ/BLAKE/blake1_1.txt

Небо синее — в цветке,
В горстке праха — бесконечность;
Целый мир держать в руке,
В каждом миге видеть вечность.

Если птицу в клетку прячут,
Небеса над нею плачут.
Голубятня с голубями
Гасит дьяволово пламя.
Пес голодный околеет —
Англия не уцелеет.
Конь, исхлестанный плетьми, —
Сигнал к расправе над людьми.
Крик затравленного зайца
В человечий мозг вонзается.
Жаворонка подобьешь —
Добрых ангелов спугнешь.
Петушиный бой начнется —
Солнце в небесах качнется.
Волчий вой и львиный рев
Будят спящих мертвецов.
Лань, крадущаяся в кущах,
Охраняет сон живущих.
Трус-мясник и храбрый воин —
Близнецы со скотобоен.
Нетопырь родится серый
Из души, лишенной веры.
Что безбожник, что сова —
Нет им сна, душа мертва.
Тот, кто птицу бьет впустую,
Заслужит ненависть людскую.
Тот, кто холостит свой скот,
Тщетно женской ласки ждет.
Если мальчик шлепнет мошку —
Паучьей он пойдет дорожкой.
Тот, кто мучает жука,
Будет мучиться века.
В гусенице разумей
Горе матери твоей.
Коль погибнет стрекоза —
Грянет божия гроза.
Кто коня к сраженьям школит,
Сей грех вовеки не замолит.
Покорми кота и пса —
Тебя прокормят небеса.
Яд комаров, жужжащих летом, —
Брат меньшой иным наветам.
Зависть вечно вся в поту,
Этот пот — у змей во рту.
По части яда превзошел
Любой поэт медвяных пчел.
И червонцы, и полушки
У скупца в руках — гнилушки.
Правду подлую скажи —
Выйдет гаже подлой лжи.
Вот что нужно знать всегда:
Слитны радость и беда.
Знай об этом — и тогда
Не споткнешься никогда.
Радость и беда — одно
Платье, хитро сплетено:
Под невзрачное рядно
Поддето тонкое сукно.
Жизнь ребенка поважней
Им испорченных вещей:
Стукни по столу. От стуку
Станет жаль не стол, а руку.
Слезы, пролитые нами,
Станут нашими сынами —
Сыновья отыщут мать,
Чтоб смеяться и сверкать.
Блеянье, мычанье, ржанье —
Волны в райском океане.
Мальчуган, наказан розгой, —
Раю твоему угроза.
Платье нищего убого,
Но не лучше и у бога.
Воин с саблей и ружьем
Солнце делает ржавьем.
Грош поденщика ценнее,
Чем сокровища Гвинеи.
Грош бедняге не уступишь —
Край скупцов продашь и купишь,
А коль властью наделен —
Продашь и купишь Альбион.
Отучить дитя от веры —
Заслужить потоки серы.
Научить дитя сомненьям —
Распроститься с Воскресеньем.
Тот, кто веру в детях чтит,
Муки ада посрамит.
Игры малых, мысли старых —
Урожай в земных амбарах.
Тот, кто хитро вопрошает,
Как ответить, сам не знает.
Речам сомненья не ответствуй,
А не то погасишь свет свой.
Лавры Цезаря таили
Яд, убийственный по силе.
Где человек бывает хуже,
Чем среди своих оружии?
Плуг цени дороже злата —
И не будешь ведать зла ты.
Точнейший — и наверняка —
Ответ сомненью — скрип сверчка.
Орел — стремглав, мураш — ползком,
А мудрость — сиднем, но верхом.
Чуть философ усомнится —
Стукни. Он решит, что мнится.
Солнце, знай оно сомненья,
Грело б дьявола в геенне.
Страстью хорошо пылать,
Плохо — хворостом ей стать.
Взятку дав, игрок и блядь
Страною стали заправлять.
Зазываньями блудницы
Саван Англии кроится.
Выиграл иль проигрался —
Гроб страны засыпать взялся.
Темной ночью и чуть свет
Люди явятся на свет.
Люди явятся на свет,
А вокруг — ночная тьма.
И одних — ждет Счастья свет,
А других — Несчастья тьма.
Если б мы глядели глазом,
То во лжи погряз бы разум.
Глаз во тьму глядит, глаз во тьму скользит,
А душа меж тем в бликах света спит.
Тем, кто странствует в ночи,
Светят Господа лучи.
К тем, кто в странах дня живет,
Богочеловек грядет.

Ну и вариант из фильма Джармуша «Мертвец» с Джонни Деппом в главной роли:

В час вечерний, в час дневной
Люди входят в мир земной.
Кто рожден для горькой доли,
Кто для радости одной;
Кто для радости беспечной,
Кто для ночи бесконечной.

взято из Викицитатника: Мертвец (фильм)

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector