0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Пасха 100 лет назад

Пасха 100 лет назад. Как встречали Христово Воскресение в России и Ставрополе в 1917 году

Пасхальная открытка 1917 года

Пасхальная открытка 1917 года

Пасхальная открытка цесаревича Алексея другу Николаю Деревенко

Пасхальная открытка времен Первой мировой войны

Пасхальная открытка времен Первой мировой войны

Казанский кафедральный собор г. Ставрополя

Весна 1917 года – особое время в жизни страны. Сбылась мечта: « Долой самодержавие!». 2 марта император Николай II подписал Манифест, в котором отрекся от власти. Творческая и мыслящая Россия переживала эйфорию. Эти настроения поэтесса Зинаида Гиппиус выразила в стихотворении « Юный март», не раз той весной опубликованном. Вот ее строки о красном флаге:

Наш гордый, наш мартовский мак!

Со всей мощью своего дарования пел « Марсельезу» в те дни Федор Шаляпин не только в театре, но и на заводах, и даже в Бутырской тюрьме.

Февральская революция 1917 года происходила в дни Великого поста. У опьяненных радостью участников и очевидцев она нередко вызывала ассоциацию с Пасхой. Это зафиксировано в дневниках, воспоминаниях того времени, впоследствии нашло отражение в литературе. Современники сравнивали революцию с « возрождением», « воскресением» России, писали о празднике « великого двойного Воскресения». Часто и ритуалы Пасхи использовались для выражения отношения к происходящему. Даже поздравления с праздником носили в тот год политический характер. Беспечная радость свободы, соединенная с пасхальной радостью, нашла свое отражение даже в поздравительных открытках, выпущенных в марте 1917 года. К примеру: солдат и рабочий жмут друг другу руки над большим пасхальным яйцом, при этом в лучах восходящего солнца написано мелким шрифтом « Христос воскресе!», а на красном яйце покрупнее: « Да здравствует Республика!». Или еще: на красном яйце начертаны слова « Свобода России», о которой кричит петух, гордо стоящий сверху, а в правом углу скромно: « Христос воскресе». Вот такой невероятный симбиоз. Красный цвет революции воспринимался как цвет пасхальный. Так, в дни Февральской революции символы православной Пасхи « революционизировались» и выражение « красная Пасха» приобрело новый смысл. Пройдет всего несколько лет, и к середине 1920-х годов со словосочетанием « красная Пасха» станут ассоциироваться антипасхальные сборники и издевательские инсценировки « комсомольские пасхи».

А пока Пасха 1917 года. Марина Цветаева написала стихотворение « Царю – на Пасху». Арестованный Временным правительством император находился тогда вместе с родными в Царском Селе. О царской семье мало кто вспоминал, она будто и вовсе перестала существовать после переезда в Александровский дворец. Марина Цветаева относилась к той части интеллигенции, которая не приветствовала отречение царя, оно не было ею понято и принято. Поэт с упреком бросает:

Вас Бог взыскал.

Не видьте красных

В более зрелом возрасте Марина Ивановна придет к иным воззрениям. А сейчас, как бы спохватившись, на третий день Пасхи выдохнет знаменитое « За Отрока – за Голубя – за Сына…», где пророчески вспомнит убиенного царевича Димитрия, выразив надежду на то, что « крестьянская Россия» не станет наказывать сына за грехи отца.

Кстати, сохранилась пасхальная открытка цесаревича Алексея, подаренная лучшему другу Николаю Деревенко. На ней детский мотив: из открывшегося яйца выскочили милые зайчата. Надпись гласит: « 2 апреля 1917. Воистину Воскресе! Твой Алексей». Николай был сыном лечащего врача наследника – лейб-хирурга В.Н. Деревенко. Хотя Коля был на два года младше и далеко не царских кровей, это не мешало тесной дружбе между мальчиками.

В провинциальный Ставрополь известие о падении монархии пришло 3 марта. Жители же города узнали о судьбоносном событии только 5 марта из прессы. Газета « Северокавказский край» поместила на своих полосах Манифест об отречении Николая II от престола, обращение Временного комитета Государственной Думы к населению и армии, информацию об аресте старого Министерства, телеграммы председателя Госдумы М.В. Родзянко. В обращении « К гражданам Ставрополя» писалось: « Обстоятельства чрезвычайной важности, изложенные в телеграммах, побуждают учредить в городе Особый общественно-народный орган. Задачи этого органа: охрана общественной безопасности граждан, содействие обороне страны и поддержание спокойствия и жизнеспособности тыла…». Интересно, что в колонке « Местная жизнь» сообщалось: « Обнаружилось, что в этот исторический момент наша почтовая контора держала у себя телеграммы петроградского агентства, не сдавая редакции с 1 марта». Налицо растерянность местного руководства. Последний ставропольский губернатор князь С.Д. Оболенский созванивался с центром, не решаясь дать добро на публикацию сведений о событии, поразившем всех как гром среди ясного неба.

6 марта в Ставрополе на собрании в зале городской Думы был избран Комитет общественной безопасности (КОБ). Он образовался из представителей Городской Думы, земства, Союза земств и городов и еще 24 организаций и учреждений. При наличии разного рода разногласий КОБ имел одну общую задачу – поддержку Временного правительства. Как в Петрограде революция выдвинула две борющиеся силы – Советы и Временное правительство, так и в Ставрополе почти одновременно с Комитетом общественной безопасности был организован Совет рабочих и солдатских депутатов.

10 марта социал-демократами (меньшевиками) и социал-революционерами (эсерами) был устроен митинг, на нем присутствовали 500 человек. Митингующие послали телеграмму М.В. Родзянко, в котором видели « видного организатора переворота, открывавшего рабочему классу широкую возможность осуществления своих конечных задач».

Как и повсюду в стране, жители Ставропольской губернии встретили революционные события по-разному. Одни ликовали, поздравляя друг друга с революцией, свободой. Другие, соглашаясь с необходимостью преобразований, отрицательно отнеслись к отречению императора, предвидя начало большой и страшной смуты. Ведь уже весной на солдатских митингах раздавались лозунги « Долой войну капиталистическую, да здравствует война гражданская!».

К празднику Христова Воскресения революционные страсти, будто перед грозой, поулеглись. Губернатор С.Д. Оболенский сдал управление прибывшему из Петрограда губернскому комиссару Временного правительства Д.Д. Старлычанову. Новый глава губернии в газетах, листовках, расклеенных по городу Ставрополю, призывал соблюдать законы, пока им на смену не пришли новые.

В отличие от Петрограда, где по приказу № 1 Совета рабочих и солдатских депутатов вводилось равенство чинов и отменялось титулование офицеров, несмотря на революционные настроения местного гарнизона Ставрополя, в армии продолжали отдавать честь. Все ведомства в городе работали, заседала городская Дума.

Читать еще:  Что значит «нести свой крест» и обязательно ли страдать?

Тем временем продолжалась уже не популярная Первая мировая война, и Ставрополь, как и весь Северный Кавказ, был наводнен ранеными. В пасхальные дни с концертами в госпиталях перед ранеными выступали учащиеся ставропольских гимназий. Не бездействовали общественные организации. В частности, Ставропольский дамский комитет при Красном Кресте продолжал заниматься сбором пожертвований, проведением благотворительных вечеров, пополнением библиотек для раненых воинов. Как и прежде, к Пасхе 1917 года на передовые позиции для солдат-ставропольцев были отправлены подарки с предметами первой необходимости (бумага, карандаши, спички, табак). В ходу были пасхальные открытки с военной символикой.

Ставропольский обыватель, наверное, вспоминал в эти дни былое изобилие напитков и деликатесов, которые рекламировались в местных газетах. О днях Пасхи ностальгически писал в своем рассказе « Китеж» ставропольский писатель И.Д. Сургучёв (февральские события 1917 года Илья Дмитриевич встретил в Ставрополе): « …С искушением поглядывают все на роскоши пасхального стола: эффектные куличи выпечены из нольной муки и распространяют запах ванили и кардамона… На большом подносе установлена батарея: водка с еще не нарушенной белой головкой; удельное вино № 21 и № 26; коньяк Шустова « Золотой колокол»; цинандали князя Андронникова; рислинг Токмакова и Молоткова; вишневка Штритера и рижский бальзам; фруктовые воды Ланина и местное пиво Салиса и Антона Груби. пустяки, конечно, но все это сидит в памяти, в каком-то левом углу черепа, и записано, как на граммофонной пластинке…». Рассчитывать на такое разнообразие, конечно, не приходилось, но разговляться ставропольцам еще было чем (прилавки магазинов стали пустеть к лету).

В праздник Христова Воскресения 1917 года звонили несравненные колокола ставропольских церквей. Слушая этот перезвон колоколов, возвещающий Воскресение сына Божиего, веря и надеясь, ставропольцы не ведали, какие трагические события их ждут впереди.

Красная Пасха / Газета «Ставропольская правда» / 14 апреля 2017 г.

Пасха до революции и в СССР: уникальные воспоминания и свидетельства

Кекс «Весенний» вместо греческой бабы

Для жителя дореволюционной России Пасха была одним из главных праздников года — наравне с Рождеством и, пожалуй, важнее Нового года. После отделения церкви от государства праздник Светлого Христова Воскресенья попал в опалу, однако народ так просто не отказался от своих принципов — уцелела Пасха и в СССР. «МК» вспомнил, как праздновали религиозный праздник в атеистическом государстве.

Дореволюционная пасхальная открытка.

В церковном государстве были свои плюсы — как свидетельствуют современники, вся Страстная неделя в дореволюционной России была нерабочей: людям давали время спокойно помолиться, обратиться мыслями к Христу и как подобает подготовить к празднику. Если обратиться в воспоминаниям москвичей рубежа XIX-XX веков, видно — город жил особенной жизнью, наполненной ожиданием.

«В шесть часов прекратилось трамвайное движение, и постоянно раздражающий гул города, достигший особенного напряжения в предпраздничные дни, стал понемногу уменьшаться, и к восьми вечера Москва совсем затихла. Поредела толпа, потемнели и опустели магазины, куда-то исчезли извозчики, затихли гудки автомобилей, и непривычная странно-величавая тишина опустилась над столицей. Часа два длилось это торжественное молчание, почти ничем не нарушаемое, ничем не тревожимое. Только после десяти на опустелых, притихших улицах начали показываться пешеходы, опять замелькали извозчики, и к одиннадцати часам огромные шумные толпы людей потянулись к темному Кремлю», – цитируют описание Пасхи очевидцами бытописатели Владимир Руга и Андрей Кокорев, говоря о столичном вечере 1913 года.

Поскольку в царской Москве Кремль ещё не превратили в режимное предприятие, и войти туда мог любой желающий, большинство горожан предпочитало отправиться слушать пасхальный благовест именно туда. Как свидетельствуют воспоминания современников, сильнее всего детей огорчало, что не всех брали на Соборную площадь — маленькие оставались дома ждать родителей к пасхальному столу. Вот как, например, писала о Пасхе своего детства в конце 1890-х годов мемуарист Анастасия Цветаева, сестра поэтессы:

«Во дворе раздавались голоса и шаги, и мы, забыв запрет, сон, всё, – кидались навстречу объятьям, пасхе, куличу и подаркам. Бледным золотом апрельских лучей наводненная зала, парадно накрыт стол, треугольник (как елка!) творожной пасхи, боярскими шапками (бобрового меха!) куличи, горшки гиацинтов, густо пахнущих, как только сирень умеет, и таких невероятных окрасок, точно их феерическая розовость, фиолетовость, голубизна. Ярмарочное цветение крашеных яиц, и огромный, сердоликом (чуть малиновее) окорок ветчины.

Как горели лбы (тайком, нагнувшись под стол, о них разбиваемых крутых яиц), как пряно пахло от ломтей кулича, как пачкались в выковыривании изюминок и цукатов пальцы и как, противной горой, наваливалось пресыщение, когда крошка самого вкусного отказывалась лезть в рот! Каплями янтаря и рубина остатки вин в отставленных рюмках! Новые яйца: стеклянные, каменные, фарфоровые – не считая бренности шоколадных, сахарных».

Посколько людей, не державших Великий пост, в дореволюционной России можно было пересчитать по пальцам, мясные деликатесы — окорок, – подавали к столу обязательно: разговеться со вкусом. Как и церковное вино — кагор, — которое наливали даже детям, разбавив водой. Заблаговременно готовились к празднику все столичные магазины — если сегодня москвичи сетуют на подорожание яиц в пасхальную неделю, то раньше в цене мог подскочить и окорок, и творог, и уже готовые продукты. Кстати — несмотря на привычку апологетов старого строя посетовать, что, мол, вот бабушки-то сами пекли! – количество продаж готовых, на заказ, куличей и творожных пасх, в начале ХХ века были впечатляющим. О них вспоминает, кроме прочих, Иван Шмелёв в своем «Лете Господнем», которое уже считается энциклопедией праздников дореволюционной России.

«Скоро Пасха! Принесли из амбара «паука», круглую щетку на шестике, — обметать потолки для Пасхи. У Егорова в магазине сняли с окна коробки и поставили карусель с яичками. Я подолгу любуюсь ими: кружатся тихо-тихо, одно за другим, как сон. На золотых колечках, на алых ленточках. Сахарные, атласные…

В булочных — белые колпачки на окнах с буковками — X. В. Даже и наш Воронин, у которого «крысы в квашне ночуют», и тот выставил грязную картонку: «принимаются заказы на куличи и пасхи и греческие бабы»! Бабы. И почему-то греческие!».

Загадочная «греческая баба» – забытый со временем пасхальный пирог. Греческая — с добавлением толченого миндаля и лимонной цедры. «МК» заглянул в поваренную книгу Елены Молоховец и выяснил рецепт (кстати, баб там более двух десятков!):

«¼ гарнца (гарнец = 3,2 литра — прим. «МК») молока вскипятить, заварить им ½ гарнца муки, мешая шибко до гладкости, накрыть, пусть постоит так с ½ часа; когда остынет, положить 60 желтков, ¾ стакана самых лучших густых дрожжей, ¾ стакана растопленного теплого масла, муки еще 4½ стакана и сахара 1 стакан, разбить лопаткой как можно лучше, положить 15 сбитых белков, размешать, дать подняться, выбить опять лопаткой, наполнить ¼ формы, намазанной маслом, и обсыпанной сухарями; когда тесто поднимется, так что наполнит ¾ формы, вставить как можно осторожнее в горячую печь на 1 час. В эту бабу можно положить 3 золотника (золотник = 4,2 грамма — прим. «МК») шафрана, сперва его высушить, мелко растереть ножом, всыпать в молоко, на котором растворить бабу».

Читать еще:  Обзор православной блогосферы: летние каникулы

Трудно представить, когда обычной современной хозяйке потребуется готовить блюдо из 60 желтков. Но если пересчитать пропорции, может, что получится?

«Весенний» кекс и творожная масса

После революции 1917 года православным пришлось несладко: один из первых декретов советской власти — об отделении церкви от государства и школы от церкви — привёл к тому, что религия была вынесена на околицу жизни. Позднее, в 1920-е годы, религия оказалась и вовсе вне закона: велась настолько радикальная борьба с церковью, что молодежь не было нужды уговаривать — они и не стремились в храм, напротив, с удовольствием принимали участие в сожжении икон. А вот те, кто продолжал ходить на Всенощную, оказывались под наблюдением: если попался, могли и с работы выгнать, и из комсомола исключить, и всей семье гарантировать неприятности. Ради того, чтобы наставить советского человека на путь истиный, светский, придумывали свои, особые праздники — например, Красную (или комсомольскую) пасху.

Правда, традиция не прижилась. Хоть СССР официально считался государством атеистическим — полностью искоренить главный религиозный праздник не удалось: всё вернулось на круги своя после войны.

– При Хрущеве запрет праздновать Пасху активизировался — борьба с религиозными пережитками вновь заиграла в полную силу. Стали следить, кто придёт на службу в те храмы, которые все еще открыты. Тех, кто «засветился» на крестном ходу, брали на учет. Однако в целом народ стал более религиозным — повлияла война, люди вернулись совсем с другим настроем, уже без воинствующего атеизма, – рассказал «МК» историк Александр Васькин. –Уже при Брежневе празднование Пасхи преследовать перестали: вспомним, что Ильич любил целоваться, а ведь это пасхальная традиция! По-своему, правда, готовилось к Пасхе центральное телевидение: программу составляли так, чтобы любой ценой отвлечь народ от идеи пойти на крёстный ход — все-таки телевизор был главным украшением праздничного стола! Но всё равно переманить к телевизору всех не удавалось. Кстати, был забавный случай — в 1973 году Пасху специально сделали рабочим днем. Выходной перенесли на понедельник. Тогда в народе родился неприличный стишок:

Спасибо партии родной за любовь и ласку,

Отобрали выходной — об***али Пасху!

По словам Васькина, тогда же — в 1970-х годах – московская промышленность наладила производство куличей: хотя их корректно называли кексами «Весенними», все всё прекрасно понимали. Тогда же появилась на прилавках творожная масса с изюмом — аналог классической сырной пасхи.

— Дома изобретали формы для куличей: например, хорошо подходили консервные банки от болгарских томатов. Многие собирали шелуху от лука, чтобы красить в ней яйца, причём начинали ещё в январе. Цвет получался разным, в зависимости от насыщенности отвара: оранжевые яйца, красные, коричневые. Везло тем, у кого был в семье художник: тогда яйца расписывали по-настоящему! Московские старушки знали, какие храмы открыты, и устремлялись туда — светить куличи и крашенки. А вот окорок — обязательный элемент разговления после Великого поста — пропал. Это всё-таки был дефицит, продуктов не было, и окорок — только если в банке удастся достать, консервированный. Поэтому для семейного бюджета Пасха была довольно экономным праздником. Да и вообще советская Пасха была вполне к месту: получалась триада праздников — 8 марта, потом Пасха, потом Первомай. Так что её отмечали, несмотря ни на что, а уж чем ближе к концу советской эпохи, тем меньше внимания уделялось борьбе с ней.

Пасхальная страда агитатора

Партийные печатные органы того времени – газеты «Правда», «Известия» –внушали читателям, что Церковь – это крупный собственник, изымающий у населения доходы под видом платы за участие в таинствах, за требы. Писали, что Церковь пользуется невежеством простых людей, а на самом деле ничем не отличается от прочих эксплуататоров трудящихся.

Но газеты были рабочим инструментом прежде всего для самих агитаторов и пропагандистов: ведь огромная часть населения Советской России была попросту неграмотной (по данным переписи 1920 года, которая проводилась лишь в отдельных частых страны, читать не умели 44,1% опрошенных). Агитаторы изучали пропагандистские материалы, потом ехали по деревням и устраивали там собрания и митинги, а после отчитывались перед местными партийными ячейками о том, сколько мест они объехали и сколько было народу. Чем ближе была Пасха, тем активнее работали пропагандисты.

В партийных сводках за апрель 1919 года (а Пасха в тот год была 21 апреля) – сотни сообщений об отправке в разные села и города агитаторов и пропагандистов. Они направлялись туда с поручением разъяснять людям «ошибочность» праздника Пасхи, показывать разные научные опыты, химические эксперименты и т. п., чтобы народ отказывался от «дремучих» верований в Воскресение Христово и усваивал новые, советские традиции.

Время от времени о Пасхе вспоминали даже красноармейцы – случалось, что на Страстной или Пасхальной седмице кто-то из них заходил в храм поставить свечку. О таких случаях предписывалось немедленно доносить комиссарам, которые следили за морально-нравственным обликом солдат. Какая Пасха, когда красные командиры запрещали бойцам даже носить нательные кресты! Известны случаи, когда красноармеец попадал в плен – например, к Врангелю, и тот предписывал выдать ему нательный крест!

Это был разительный контраст с традициями царской армии, где на Пасху все солдаты и офицеры христосовались друг с другом, получали куличи и яйца, а некоторые воинские части объезжал и лично поздравлял сам император.

Первомай и Пасха — война за умы и души: как это происходило при советской власти

На самом деле это была настоящая война, и её отголоски слышатся до сих пор. Даже в научных статьях людей, казалось бы, далёких от религиозных войн, то и дело можно найти строки о том, что русские на Пасху якобы бесчинствовали, а революционеры на маёвках вели себя исключительно чинно и «даже не пили».

Война против Воскресения Христова началась сразу же после Октябрьской революции — уже в 1918 году большевики сократили праздничные дни и не выплатили рабочим наградные к Пасхе, которые в Российской империи выплачивались ежегодно. Декрет так и назывался — «О невыплате наградных» и мотивировал решение тем, что рабочие «и так много получают». И это, заметьте, в 1918 году, когда в столицах уже были перебои с продуктами, а в конце года начался настоящий голод.

Читать еще:  Преподобный Савва Сторожевский — и сегодня исцеления дающий

Поскольку 1 мая в 1918 году приходилось на среду Страстной седмицы, то Поместный собор Русской православной церкви принял постановление о недопустимости для верующих принимать участие в шествиях, которые оскорбляют чувства православных. Это соответствовало многовековой русской традиции, запрещающей в Страстную седмицу любые шумные мероприятия — жизнь в эти дни в стране замирала.

Надо признаться, что государственный переворот в начале 1917 года многие священники восприняли даже с некоторым воодушевлением. Однако приход к власти Троцкого, Ленина и иже с ними, а особенно расстрел царской семьи многих образумил и отрезвил. Однако священники были поставлены в такие условия, что даже если бы и решились вести с властями войну за души русских людей, то всё равно бы проиграли — против них постепенно и неумолимо разворачивалась огромная государственная машина, для которой человек был винтиком в механизме, а винтикам иметь душу и какие-то духовные запросы не полагалось.

А большевики продолжили подготовку к первому государственному празднику. Был принят декрет «О флаге», в котором в качестве государственного флага утверждалось красное полотнище, и декрет «О памятниках Республики», по которому все памятники «царской России» должны были быть свергнуты, а на их место должны были устанавливаться памятники новым героям-революционерам.

Этому декрету последовали не везде. Например, в Екатеринодаре было решено сохранить все памятники, так как «они являются народным достоянием и свидетельством истории народа», а лица, уничтожающие их, рассматривались как хулиганы и грабители. Для проведения Дня Интернационала в Петрограде было выбрано Марсово поле — место упокоения героев революции. А в Москве 1 мая провели на Ходынском поле, которое ассоциировалось с «кровавым царизмом», то есть с давкой на коронации Николая II, в которой погибли люди.

Фото © ТАСС / Антон Тушин

На приобретение красного кумача и плакаты в Москве было выделено 200 тыс. рублей. Были утверждены лозунги «Да здравствует Советская власть — диктатура рабочих и крестьян над буржуазией!», «Кто не трудится — тот не ест!». Но на местах лозунги были разными, в Екатеринодаре на транспарантах было написано: «Да здравствует наш великий вождь Кочубей!», а в отряде Сорокина — «Да здравствует наш великий вождь Сорокин!».

В тот день во всех крупных городах страны прошли митинги и манифестации, шествия и демонстрации, а в Петрограде состоялся парад разукрашенных флагами судов на Неве, в Петропавловской крепости гремели салюты, а город освещался прожекторами. Сами большевики были воодушевлены размахом Первомая, но были и те, кто не понимал их ликования. Немецкий журналист Карл Ботмер написал в дневнике, что «глазу некуда деться от красок цвета крови». А в дневниковых записях Ивана Бунина значилось следующее: «В мире была тогда Пасха, весна, и удивительная весна, даже в Петербурге стояли такие прекрасные дни, каких не запомнишь. Весна, пасхальные колокола звали к чувствам радостным, воскресным. Но зияла в мире необъятная могила. Смерть была в этой весне, последнее целование».

И действительно, Первомай 1918 года «был трудным и нищим». Рабочим раздавали «усиленные» пайки, состоявшие из булочки и половины тощей селёдки. По замыслу Ленина, празднование должно было показать миру, что впервые государство идёт не против рабочих, а вместе с ними.

«Христос Воскрес – и Россия воскреснет»

Совершенно противоположная ситуация складывалась на тех территориях, которые контролировались белым движением, – в некоторых южных губерниях, в Сибири, на Дальнем Востоке. Там Пасха воспринималась не просто как «праздников праздник», а как знак скорого возрождения России. Торжество наполнялось новым смыслом: «Христос Воскрес – и Россия воскреснет!» С такими заголовками выходили газеты, издававшиеся на этих территориях. Они сообщали, как на фронт бойцам доставляют пасхальные подарки, как перечисляют пожертвования для победы белых армий. Белые власти поощряли широкие крестные ходы, по масштабам зачастую превосходившие те, что совершались до революции. Люди, сохранившие верность православию, воспринимали каждую Пасху как залог того, что Россия должна возродиться. Один из таких многотысячных крестных ходов прошел в Омске, который в 1919 году стал «белой столицей». В нем принимало участие не только все духовенство омских храмов, но и министры колчаковского правительства и сам адмирал Колчак.

Конечно, и белое движение было разнородным. Митрополит Вениамин (Федченков) описывал неприглядные стороны жизни белого казачества – пьянство, разгул. Но те же самые казаки устраивали крестные ходы, освящали оружие, заложили храм в Новочеркасске. В разных ситуациях одни и те же люди часто вели себя абсолютно по-разному. Они поступали по пословице «Что имеем, не храним, а потерявши, плачем».

Митрополит Вениамин (Федченков)

В «Хождениях по мукам» Алексея Толстого есть характерный эпизод: войска Деникина возвращаются на Дон после второго кубанского похода, застают Пасху – и что же? Весь штаб, все генералы и офицеры без исключения собираются в храме и участвуют в пасхальном богослужении.

С особым чувством праздновали Пасху и в эмиграции. Даже эсеры и меньшевики, люди крайне левых взглядов, оказавшись на чужой земле, начинали воспринимать Пасху как свой праздник. Вспомним судьбы матери Марии (Скобцовой) или Ильи Фундаминского, бывших эсеров, ставших в эмиграции активными деятелями Православной Церкви, участвовавших в движении Сопротивления и причисленных некоторыми Церквами к лику святых.

Особым смыслом наполнялись и дни памяти святых – таких, например, как Сергий Радонежский или Александр Невский, храмы в честь которых были в Париже. Выходцы из белогвардейских частей привычно праздновали дни святых покровителей их полков – Георгия Победоносца, Николая Чудотворца.

А Пасха была праздником всеобщим, она объединяла всю эмиграцию, всех русских людей и воссоединяла их с родиной, на которую они рассчитывали вернуться. Они заказывали в типографиях в огромном количестве специальные пасхальные открытки с российскими пейзажами, видами московского Кремля, изображениями православных храмов, памятника Минину и Пожарскому… Обложки апрельских номеров военного журнала «Часовой», который с 1929 года издавался в Париже, а затем в Брюсселе, традиционно несли образы «воскресающей России».

Впоследствии Запад принял еще несколько волн русской эмиграции. Но именно для эмигрантов, покинувших Россию в первые годы советской власти и заставших еще дореволюционную жизнь, Пасха стала символом грядущего и, увы, нескорого возрождения их родины.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector