0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

О беспросветно сером. О детских реанимациях на личном опыте

Содержание

Вторая мама: откровения медсестры детской реанимации о слезах на смене, молитвах и работе в тени врачей

Дети, к сожалению, болеют. Иногда очень серьезно, иногда даже с самой первой минуты своей жизни. Вместо заботливо приготовленной кроватки — кувез, вместо маминой груди — питание через зонд, сотни трубочек, препаратов и большой вопрос о будущем… И вокруг чужие люди. За плотно закрытыми дверьми детской реанимации разыгрываются настоящие драмы, идет ежеминутная борьба, и мы порой забываем, что на этом поле боя за жизнь сражаются не только врачи… В тени остаются те, кто их назначения выполняет, кто ставит лекарства, кормит, ухаживает, утешает…

Анастасия Тагирова 13 лет работает медсестрой в детской реанимации Национального медицинского исследовательского центра имени академика Е. Н. Мешалкина . У нее очень добрые глаза, мягкая улыбка и забавная шапочка с медвежонком, которую она сшила своими руками. Мы вместе с Анастасией смогли попасть в самое закрытое отделение больницы, спросить о слезах и тяжелых буднях, о безмолвных молитвах в самые трудные минуты борьбы за детей.

С ЗАБОТОЙ, ЛАСКОЙ И БЕЗ ГРУБЫХ ДВИЖЕНИЙ

Тяжелые двери распахнулись. Впереди длинный коридор отделения. Очень чисто, тихо и, на удивление, ничем не пахнет. Совсем. Даже больницей. Сразу видно — здесь детская реанимация. Из коридора за прозрачными дверями — просторные палаты. В белоснежном помещении с желтыми стенами несколько кувезов (специальные высокие кроватки, в которых лежат младенцы). Сердце сжимается. Дети увешаны разными трубочками и спят под непрекращающийся писк приборов. Анастасия спокойно надевает перчатки, ласково смотрит на малышей, пожимает плечами — можно задавать вопросы, только тихо…

— Наша задача — это уход, — начинает с самого главного рассказ о своей работе Анастасия Тагирова. — Каждые два часа мы переворачиваем малышей, чтобы не было пролежней, застоя в легких и инфекционных осложнений, которые могут возникнуть после операции. Всегда нужно обращать внимание на температуру тела малыша, чтобы ручки и ножки были теплые и чтобы все складочки были расправлены на пеленке.

Анастасия говорит шепотом. Дети спят. Некоторые из них с характером: разбудишь — начнут возмущаться. Один малыш нахмурился, но мы вовремя замолчали, а спокойное «тише-тише» от медсестер и равномерный писк множества аппаратов его быстро успокоили.

— Все приходит с опытом, — продолжает медсестра. — Когда младенец плачет — надо выявить причину, почему он это делает. Надо понять, что его тревожит, и успокоить.

Нам тяжело смотреть на этот ряд маленьких кувезов… У Анастасии другие чувства.

— Как вам объяснить? Конечно, у меня разные чувства — я мать двоих детей. Жалостью это я точно не могу назвать. Потому что если детей начинаешь жалеть, то будет еще хуже. Нельзя мешкать, нужно быть уверенной, ведь мы их опора, — твердо говорит медсестра. — У меня очень часто возникает мысль: «Как бы я хотела, чтобы к моему ребенку относились?» С заботой, лаской, без грубых движений. Так и работаю. Малыши лежат здесь без мам, и нужно, чтобы они почувствовали, что они здесь не одни. Мы с ними постоянно разговариваем. Говорим: «Не плачь. Все будет хорошо».

«МЕДСЕСТРЫ ОСТАЮТСЯ В ТЕНИ»

Про мам — отдельный разговор. В реанимацию пускают редко. Здесь все же не обычная палата. И закрытая дверь отделения видела, наверное, больше слез, чем любая другая.

— Мамочки прорываются в реанимацию, но мы с ними не контактируем, — аккуратна в формулировках Анастасия. — Я с каждым пациентом задумываюсь, как там бедная мама… Она ведь переживает. Бывает, ребенка и увидит только на секунду после рождения. И если постоянно об этом думать, то становится немного жутковато. Но если так о каждом переживать — можно с ума сойти. И плачем, бывает, всякого хватает.

С родителями беседуют в основном врачи, а о медсестрах, которые сутками находятся с их детьми, люди порой не задумываются.

— Про лавры всем врачам — очень каверзный вопрос, — смеется Анастасия. — Врачи — это наши светлые головы . А то, что мы медсестры и остаемся в тени… Это мы такую профессию выбрали.

«ИНОГДА ВО ВРЕМЯ РЕАНИМАЦИИ МОЛИШЬСЯ»

Для того чтобы детям было не так страшно, Анастасия сама сшила себе шапочку. На ней веселый мишка с цветочком.

— Нам всем хочется, чтобы ребенок поскорее выздоровел и вернулся к маме, потому как материнскую любовь никто и ничто не заменит, — уверена медсестра. — Когда к малышам приходят мамы, младенцы обычно плакать начинают — жалуются, видимо, что без них здесь лежат.

Иногда приходить к детям просто некому.

— Отказники к нам тоже поступают — вот кого на самом деле жалко! Ребенок и так родился нездоровым, нужна поддержка родителей, а он один в этом мире. И тогда выкладываешься вдвойне, втройне!

А в ответ получаешь иногда забавные рисунки цветочков, солнышек, зайчиков и даже теплые слова.

— У нас была трехлетняя девочка, которая называла меня и мою напарницу мамой. Сердце екало очень сильно… Но девочка просто хотела внимания, — улыбается Анастасия. — Те, кто с нашими пациентами как с куклами обращается, не смогут у нас работать. Когда только устроилась сюда, поначалу тяжко было справляться. До такой степени все в груди сжимается, болит. Я не знаю, как эти чувства описать. Это надо пережить. То ли человек так устроен, что ко всему приспосабливается… Это волнение и эмоции потихоньку проходят. Они приглушаются. Но иногда… В каждой палате есть иконы. Иногда во время реанимации молишься про себя.

Пока мы беседуем — в палате спокойно, но так бывает не всегда. Это реанимация, а значит, ребенок находится на грани. Приборы в любую секунду могут начать истошно пищать. И это создает в помещении если не напряжение, то атмосферу собранности. Откуда взять при такой тяжелой работе столько нежности, ласки и терпения?

Читать еще:  «Бить или не бить жену?» – пугает сам вопрос

— С этим, наверное, нужно родиться, — добавляет Анастасия нам на прощание.

Двери реанимации закрылись. За ними остались и тревоги, и заботы, и молитвы. И пусть они там и остаются, а дети возвращаются к родителям здоровыми и счастливыми.

Читайте также

Экспресс-тестирование на наличие антител к коронавирус

По желанию каждый здоровый человек может сдать анализ в любом из филиалов клиники по предварительной записи и получить результат в тот же день

Коронавирус особенно опасен на первых триместрах беременности

О том, каким образом новосибирским докторам удается обеспечивать комфорт и безопасность для мамы и малыша, какие программы ведения беременности и родов предлагают в клиническом госпитале «Авиценна», мы поговорили с Еленой Телиной

«Я ее не знаю, но мы уже родные»: новосибирец спас жизнь генетической «сестре»

Шанс на спасение был один из 10 тысяч, и благодаря сибиряку он стал реальностью для женщины, увидеться с которой он сможет только через 2 года

«Желчнокаменная болезнь продолжает молодеть с каждым годом»

О том, что такое желчнокаменная болезнь и как ее лечить, мы поговорили с Сергеем Гмызой

ННИИТО: «Мы реализуем национальные проекты»

После всех известных потрясений Новосибирский НИИТО имени Я. Л. Цивьяна Минздрава России приступил к разработке Стратегии развития, где во главу угла ставится выполнение государственного задания и участие в реализации национальных проектов

«Говорили, будет уродом»: врачи спасли лицо мальчика с загадочным диагнозом

Медики до сих пор не могут определиться, что у маленького Тимура — заячья губа или волчья пасть. О неприятной внешности сына женщине сообщили еще во время беременности, но она отказалась от аборта

«Говорили, будет уродом»: врачи спасли лицо мальчика с загадочным диагнозом

Медики до сих пор не могут определиться, что у маленького Тимура — заячья губа или волчья пасть. О неприятной внешности сына женщине сообщили еще во время беременности, но она отказалась от аборта

«Слишком толстые ягодицы»: полной пенсионерке ампутировали ногу, суд назвал это врачебной ошибкой

Доктора проглядели кровотечение из раны, вину они признать отказывались, ссылаясь на «побочку» из-за лишнего веса пациентки

Берегите себя: шел, упал, пришел на консультацию к травматологу

Уличный травматизм — такой же спутник горожанина, как «внезапная» зима, нечищеные дороги и скользкие тротуары

«Мальчик просто ленится»: врачи не заметили у младенца ДЦП

Сейчас мама пробует поставить подросшего ребенка на ноги с помощью дельфинотерапии. Но ей нужно 148 тысяч рублей, чтобы оплатить лечение

Умирающего 1700-граммового мальчика хотят выписать из новосибирской больницы

Мама ребенка бьет тревогу — она делает местную временную прописку, лишь бы не ехать в Омск с крошечным младенцем. Сотрудники клиники дали комментарии

«Семь дней ходил с трубкой во рту»: сибиряку разрезали лицо после похода в платную стоматологию

Удаление зуба мудрости обернулось осложнениями, хирурги смогли спасти ситуацию, но теперь мужчина не чувствует пол-лица

«Ребенок с ДЦП, а я без матки»: молодая мама отсудила у роддома 700 тысяч рублей

Врачи не сделали кесарево и обвинили женщину в инвалидности сына. Судебные тяжбы с поликлиникой длились два года

«Врачи схватились за голову»: дантисты выдернули пенсионеру восемь здоровых зубов

Теперь сибиряк ищет больше миллиона рублей на новое лечение — именно во столько обойдутся другие протезы

Зубная щетка ценнее айфона, а колу пьют вместо воды: дневник новосибирского врача, спасавшего детей в трущобах Америки

Новосибирец потратил отпуск на спасение больных в третьей по бедности стране мира — Гватамеле

Зубная щетка ценнее айфона, а колу пьют вместо воды: дневник новосибирского врача, спасавшего детей в трущобах Америки

Новосибирец потратил отпуск на спасение больных в третьей по бедности стране мира — Гватамеле

Чтобы не болеть — чисти зубы!

Как влияет здоровье полости рта на иммунитет?

«В полгода нам поставили укол, и началось»: мама ребенка с ДЦП винит прививки в страшном диагнозе

Разбираем этот случай вместе с врачами. Действительно ли малыш мог стать жертвой фармацевтов?

«В голове у тебя хрустит»: сибирячка после родов чуть не умерла в больнице, врачи сказали – это ее испытывает Бог

Роды выпали на праздники, в районной больнице у женщины пропустили целый букет осложнений и болезней

Девочка без эмоций: обычная гематома превратила здорового ребенка в инвалида

Врачи уверяли, что малышка не выживет, но девочка идет на поправку, а ее мама надеется на китайскую медицину

#город_хороших_врачей_нск

Сеть клиник «Здравица» запускает социальный проект «Новосибирск — город хороших врачей»

«Перепутала сон с явью», «Не поняла, где проснулась»: как они заметили, что у родственников болезнь Альцгеймера

Новосибирцы поделились своим жизненным опытом: что происходит в семье, когда человек теряет память

Спасибо, доктор: «Комсомолка» вручила премию лучшим новосибирским докторам и клиникам

Вот уже третий год подряд КП-Новосибирск проводит народное голосование за лучшую клинику и выдающегося доктора. Своим мнением сибиряки делились на сайте издания, участвуя в голосовании

Здесь каждый пациент главный

Новосибирский блогер с дочкой провел тест-драйв медцентра «Главный пациент»

Почему сибиряки стали чаще болеть меланомой?

Притом что это заболевание свойственно людям, проживающим в жарких странах

Центру эффективной медицины «Главный пациент» — 1 год!

Миссия компании: «Каждый пациент — главный!»

Думали, само «рассосется», оказалось – рак: из-за болезни с сибирячкой отказались общаться друзья

Анастасия Сыщенко откровенно рассказала о том, с чем ей пришлось столкнуться после того, как она узнала о диагнозе

Возрастная категория сайта 18+

zabzamok

Записки врача-рентгенолога

О Боге, людях, и искусстве

Никогда не разговаривайте с реаниматологом

Сегодня я отойду от своих принципов и перепощу статью sovenok101 . В ней четко и практически на пальцах объяснено, почему не стоит разговаривать с реаниматологами, почему не стоит рваться в реанимацию посетить родственников и почему вы не услышите от врачей правды.

Бывает, знакомые спрашивают: как разговаривать с реаниматологом, чтобы он сказал всю правду, пустил в блок, осознал, что именно этого пациента надо спасать изо всех сил, не утаил информацию об отсутствии лекарств и сказал, что нужно купить. Так вот. Достигнуть этих целей невозможно. Почему -давайте разбираться.

Начнем с первого пункта -когда реаниматолог говорит правду.

С точки зрения реаниматолога, все пациенты делятся на три категории. Первая — с болезнями не тяжелее насморка, по реанимационным меркам, естественно. Ну, например, пневмония, затрагивающая 1-2 доли из 5 имеющихся. Или аллергоз, который дышит свободно, не требует поддержки давления и у которого кожа не слезает, ну, по крайней мере не вся. Туда же — кровотечение, остановленное хирургом, эндоскопистом или остановившееся самостоятельно после пары доз плазмы, когда больной вполне себе компенсируется на солевых растворах и не требует эритроцитов и прочих трансфузиологических премудростей.

Вторая категория — это реально реанимационные больные, у которых шансов выжить ну, например 1:2 или того меньше. К примеру, пневмония 3-5 долей, ОРДС, кровопотеря с ДВС. Сепсис с полиорганкой. Панкреонекроз с инфекционно-токсическим шоком. С такими больными возятся, над ними шаманят, их тащат и вытаскивают, с ними рядом простаивают сутки напролет, предоставив всю первую категорию сестрам и прочим хирургам.

Ну и третья категория — пациенты, у которых шансов выжить нет от слова совсем. Часто это терминальная онкология. Мезентериальный тромбоз с некрозом всего кишечника. Да мало ли что ещё. Этим больным облегчают состояние, а после смерти говорят: вылечился, что означает «отмучился». Никакой иронии, сами себе реаниматологии желают себе смерти быстрой и лёгкой, желательно во сне, можно медикаментозном.

Ну так вот. Рассмотрим ситуацию самую простую, когда вы сами пациент. И почему-то можете говорить. При любом раскладе вам скажут, что все в порядке. Вот сейчас полечимся и все станет хорошо. Все разглагольствования про право пациента на информацию работают где-то там, во внешнем мире. Реаниматологи слишком хорошо знает, как влияет настрой пациента на исход болезни. Самая унылая ситуация, когда ты тут бьешься, как рыба об лед, а он просто не хочет жить. Убить такого хочется! Так что все в порядке, а впереди сплошной зашибись. И только уже реально спасенному больному, в дверях, могут тактично так объяснить, что вообще-то он уже почти побывал в лучшем мире. И искренне пожелают больше сюда не возвращаться.

Ситуация сложнее, когда вы -взволнованный родственник.
Ну вот относится ваш брат, к примеру, к первой категории. Вы можете предположить, что все не так плохо, если реаниматолог выйдет к вам, лихорадочно листая историю болезни. Это значит, что он больного не помнит. То есть он его принял, дал назначения, а дальше за больным следят сестры. Ну крованула язва. Ну скоагулировали. Все хорошо, до утра понаблюдаем, завтра -в отделение. Думаете, вот прям это реаниматолог вам и расскажет? Ага! А если за ночь ещё крованет? А зонд сместится и вовремя никто ничего не заметит. А в лаборатории прибор глюкнет и снижение гемоглобина не покажет. А когда все выяснится, то накровит уже два литра, его возьмут на стол, а плазмы и эрмассы нужных не окажется, и пока их привезут, уже будет ДВС, и ничего не срастается, швы разойдутся, и будем мы потом долго и мучительно лечить перитонит. А кто будет виноват? Тот самый реаниматолог, который заверил родственников, что все будет хорошо. Так что пока больной в реанимации -он умирает. И точка. А про все хорошо будем говорить по дороге в отделение. И ещё искренне пожелаем этому больному назад не возвращаться. А то всякое бывает.

Читать еще:  Акции и скидки в 70% – как не разориться под Новый год

Или вот ещё хлеще, больной из второй категории. К родне такого больного реаниматолог выйдет, скорее всего, без истории болезни в руках, потому, что все ее содержание он и так помнит наизусть. И скажет, что все плохо и шансов почти нет. Лечим, боремся, но мы не всесильны. Хороший признак, если он скажет «без ухудшения», «небольшая положительная динамика», «тенденция к стабилизации». Большего вы от него не добьетесь, хоть нож к горлу приставьте.

И только про больного третьей категории вам скажут чистую правду: «Больной инкурабельный, проводится симптоматическая терапия». Что значит: больной умирает, а мы облегчаем его страдания.

Возможно, вас пустят к больному третьей категории, попрощаться. Это зависит от ситуации в блоке и загруженности врача и обычно противоречит внутренним приказам стационара. Но врачи -тоже люди и к смерти относятся уважительно. К больному второй категории вас могут провести, только если, с точки зрения реаниматолога, это может подтолкнуть «зависшего между небом и землей» в нужном направлении. К больному первой категории вас не пропустят никогда. Наобщаетесь завтра-послезавтра в отделении.

Простимулировать реаниматолога «получше спасать» вашего больного невозможно. То есть, деньги он может и взять, но лечить будет так, как принято лечить таких пациентов в этом стационаре. То же и относительно лекарств. Не так давно, в период очередного лекарственного голода, один хирург попросил родственника свежепрооперированного больного купить в аптеке копеечный анальгин. Родственник доложил об этом в администрацию и хирург тут же был уволен. Все остальные сделали выводы. Лечим тем что есть, если нет ничего, лечим лаской. Но родственники об этом никогда не узнают. Им стандартно предложат принести средства гигиены, воду в удобной бутылке, возможно, домашнюю вкусняшку типа бульона в термосе, если больному здоровье позволит это съесть. Исключения -для очень своих. Да, напишите записку, ее обязательно передадут, если что, даже прочитают больному вслух. И больному в коме тоже. Если больной достаточно здоров, ему дадут возможность написать ответ. Но этот ответ обязательно прочитает врач или медсестра. Записку типа «меня тут на органы разбирают» не передадут. Мобильный телефон не передадут ни при каких обстоятельствах. И вовсе не потому, что он мешает работе приборов. Не мешает. Просто чем беспомощней больной, тем спокойнее персоналу. Мало ли, куда он может позвонить и кого вызвать.

Итак, при любом раскладе вам скажут, что все плохо, прогнозов здесь не делают, спасают изо всех сил, все лекарства есть. Ваш телефон запишут, но воспользуются им только в случае печального исхода. Свой не дадут и, даже если вы его каким-то образом раздобудете, по телефону скажут только, что пациент жив и находится в отделении.

Так что никогда не разговаривайте с реаниматологом. А лучше всего -никогда с ним не встречайтесь. Ни как пациент, ни как его родственник!

О беспросветно сером. О детских реанимациях на личном опыте

Войти

О реанимации. и одиночистве

Я открыла глаза и увидела белые кафельные стены. И круглое, какое-то детское, лицо доктора. А потом услышала откуда-то из коридора «Ты что, до сих пор ее реанимируешь? Оставь ее. Она все равно обречена. Задышит – задышит, нет – поставишь время смерти». Мне было 14 лет. Это было мое знакомство с отделением реанимации. Детской реанимации.

Конечно, в реанимации я лежала сама. Мне было скучно, страшно, одиноко, но я была взрослой девочкой, поэтому мирилась. Я думала, что мне еще повезло. Вот трехлетний малыш рядом – тот непрерывно плачет и зовет маму. Поэтому ему колют успокаивающее и он спит. Перед обходом начмеда успокаивающие колют всем неспокойным (то есть маленьким) и в отделении несколько часов очень тихо. А потом они просыпаются и снова протяжное «мамааааааа» по отделению. Поэтому я не плакала. И маму не просила. Я просто тихо ненавидела это место. И думала о том, что, когда выйду отсюда, я скажу родителям: «Никогда больше! Лучше я умру, но не смейте меня больше отдавать туда!».

Когда я увидела в своей реанимационной палате маму, первой моей мыслью было «галлюцинации от лекарств». Второй — «кажется, я действительно умираю». Я, конечно, и раньше слышала, как врачи спорили, кто пойдет и скажет моим родителям, что я отсюда, из реанимации, уже не выйду. Но когда я увидела на пороге маму, я поняла – я действительно умираю. Других причин дать мне возможность быть с ней рядом не существует. Все остальные, те, кто здесь для того, чтобы выжить, а не для того, чтобы умереть, неделями протяжно воют «мамаааааа», но их мамы на пороге не появляются. А, да, тогда я еще подумала, что в том, что я умираю, есть свои преимущества.
У меня были длинные волосы – косы до колен — и это было очень неудобно. Санитарки ворчали на то, что их надо было расчесывать и заплетать, а помыть их вообще никому в голову не приходило. Собственно, всю меня тоже никто не мыл. Поэтому за пару недель чистыми на мне оставались в основном те участки, куда делались уколы – их регулярно протирали спиртом.

Врачи очень удивлялись, когда видели, как я целыми днями и вечерами пишу тексты в тетрадке. «Войну и мир пишешь?». Я отшучивалась в ответ. А когда никто не видел, вырывала листочки и вкладывала в пакет с вещами, которые отдавали родителям. Я писала письма туда, «на свободу». И передавала их тайком. Потому что один раз увидела, что медсестры проверяют текст записок. Наверное, они боялись, что люди «на воле» узнают что-то такое, чего им знать не положено. А я просто не люблю, когда читают мои личные письма. Поэтому я прятала странички в клеточку с рассказом о том, как страшно здесь, как невыносимо наблюдать за миром за окном, будучи узником (зачеркнуто) пациентом реанимации и о том, как я хочу домой.

Следующие 2 года были чередой больниц и реанимаций. На смену детской реанимации пришла взрослая. «Вот переведут вас во взрослую больницу, поймете, как хорошо было у нас!» – говорили родителям врачи детской больницы – «никто с ней там няньчиться не будет!». А я до сих пор вспоминаю свою первую взрослую реанимацию как один из самых счастливых эпизодов того периода. Там мне не говорили, что я взрослая, поэтому должна все терпеть. Там при мне не обсуждали мои мрачные прогнозы (ну, когда знали, что я слышу). А еще там не было постоянного плача «мамаааааа», поэтому было легче спать, да и подвывать за компанию не возникало соблазна. Тогда я уже знала, что жизнь после реанимации существует, и если я не умру от очередного обострения болезни, то вернусь в неврологию. К маме. И с папой я буду видеться. И с братом. И с бабушкой и дедушкой. Ну, понятное дело, до следующей реанимации… А в реанимации, если мне повезет попасть на кровать под окном и будет «своя» смена, можно попросить медсестер приоткрыть створку непрозрачного окна и тогда можно видеть мамину макушку и слышать ее голос. Правда только летом. Зимой под окнами сугробы, да и открывать окно холодно, в палате и так едва 17 градусов.

Как-то, открыв глаза после очередного «провала», я ощутила свою руку в чьей-то руке. Я точно знала, что это мамина рука. Но я также знала, что я в реанимации, в горле у меня трубка для искусственного дыхания, а значит, мамы рядом быть не может по определению. Я не могла пошевелиться, поэтому видела только потолок и трубки аппарата ИВЛ перед лицом. А потом я увидела, как надо мной наклонилась мама. И она, пробираясь через сплетение трубок и проводов, поцеловала меня. И я думала, что, если это и галлюцинации, то я на них согласна. Потому что я до чертиков устала видеть только потолок и трубки, а ощущать только прикосновение резиновых перчаток.
Следующие дни родители по очереди сидели возле меня. Папа читал мне книги. Мама рассказывала истории. Они переворачивали мою любимую кассету в магнитофоне, который играл мне. Они разговаривали со мной. Я не могла говорить из-за трубки в горле, поэтому я писала им ответы. Для этого мне даже отвязали руки, которые обычно привязаны к кровати, чтоб больной не выдернул дыхательную трубку. Писать было очень неудобно, выходило по нескольку фраз на страницу. Мама складывала исписанные страницы стопочкой на подоконнике, а потом забирала их домой. Как-то они с папой поругались из-за того, что он выбросил листочек с моими односложными «пить. Да. Нет. Нога затекла». Мама говорила папе, что ей важно, чтоб у нее осталось хоть это… А я думала, что если мама хочет оставить что-то от меня, то мне нужно набраться сил и написать что-то осмысленное. Ну, знаете, как в сентиментальных фильмах. И я думала, что напишу про то, какое это счастье – проходить этот реанимационный ад не самой, а в любви родных. Проснуться ночью от охватившего вдруг ужаса, сжать руку спящего рядом на стуле папы и знать – я не одна!

Читать еще:  Настоящие фильмы о войне: 10 фильмов, снятых фронтовиками

Как-то врач зашел ко мне в палату и сказал «сегодня такой красивый зимний день!». Я ответила «угу». Уже 2 месяца я лежала, подключенная к аппаратам, головой к окну. И видела только кафель на стенах, вентиляционную трубу и остановившиеся часы. 2 месяца. Доктор созвал нескольких медсестер, и они добрые 30 минут возились, чтоб развернуть мою кровать к окну. Чтоб я увидела снег на подоконнике, голубей и синее-синее зимнее небо. Впервые за 2 месяца увидела небо.

Я жива сейчас благодаря помощи реаниматологов. Многие врачи из того периода — сейчас мои товарищи и друзья. Я поздравляю их с моими днями рождения. Делюсь радостными событиями в моей жизни. Потому что эта жизнь – их руками. К ним же я иду за помощью, когда у меня проблемы. Я бесконечно благодарна этим людям. За то, что были со мной тогда, и за то, что продолжают делать для меня сегодня. Но я ненавижу систему, заложниками которой оказываются и врачи, и пациенты.

Сейчас мне 29 лет. И я панически, до истерик боюсь реанимаций. В родительском доме нигде нет кафеля – потому что кафель ассоциируется у меня с реанимацией и меня накрывает паника. У меня дома полный набор реанимационного оборудования. Даже аппарат ИВЛ. Для того, чтобы, даже потеряв способность дышать, можно было бы не ехать в реанимацию. Потому что реанимация – это привязанные руки и остановившиеся часы. И одиночество. Полное, беспросветное, безнадежное одиночество.

«Доченька, я жива!» Жительница Столбцов более трех недель провела на ИВЛ и победила COVID-19

«Очень хочется домой. Хочу на улице посидеть, подышать свежим воздухом», — говорит Мария Третьяк из Столбцов. 16 апреля Марии Владимировне исполнилось 55 лет. Юбилей она встретила в реанимации. В апреле снимок показал, что у нее двусторонняя пневмония, а тест на коронавирус дал положительный результат. Более трех недель пациентка провела на ИВЛ, но оказалась сильнее болезни. Сейчас она как может старается поправиться, чтобы в кругу самых близких все-таки отметить свой юбилей, а с ним — и второй день рождения.

За время болезни Мария Владимировна сильно похудела. А еще из-за того, что она долго лежала, ослабли ноги. «Чтобы помочь маме, врачи поддерживали ее еще и как психологи», — говорит ее дочь Наталья. Фото: mlyn.by

— Чувствую я себя неплохо, учусь заново ходить, — улыбается Мария Третьяк. — Видимо, из-за того, что так долго не двигалась, ноги совсем ослабли. Делаю все упражнения, которые советует врач, для разработки мышц. Уже с ходунками могу метра три-четыре пройти. Доктор говорит, если все будет хорошо, к выходным перейду на палочку.

Сейчас Мария Третьяк находится в инфекционном отделении Минской ЦРБ. В течение интервью она много раз повторяет: «Спасибо врачам и медсестрам». Они, говорит, ее спасители. Беда, вспоминает, в ее жизнь пришла в начале апреля.

— Я сотрудник санстанции, занималась дезинфекцией. В один из дней поступил вызов, и мы поехали на очаг. Я работала в противочумном костюме, но после этого почувствовала себя не очень хорошо. Возможно, повлияло то, что у меня астма, — вспоминает собеседница. — 6 апреля у меня поднялась температура, мы вызвали врача. Дыхание было тяжелым, доктор сказала: «Лучше не рисковать, я вас госпитализирую». Так я оказалась в Столбцовской больнице.

Через несколько дней, продолжает собеседница, здоровье стало ухудшаться. Температура поднималась, тест на коронавирус показал положительный результат. Медики приняли решение перевести Марию Владимировну в Минскую ЦРБ.

Что происходило дальше, пациентка почти не помнит. Лишь ощущение: «было сложно дышать». Это был непростой период не только для нее, но и для ее дружной семьи. Даже сейчас, когда беда, считай, позади, вспоминая те события, ее дочь Наталья чуть сдерживает слезы.

— В Минской ЦРБ маме сделали КТ, оно показало двустороннюю пневмонию, — говорит Наталья. — 13 апреля ее перевели в реанимацию, а через дня два подключили к ИВЛ. Состояние было очень тяжелое. Врачи боролись за ее жизнь. Позже, когда улучшений не наступало, медики сказали: можно сделать переливание плазмы. На своих страничках в соцсетях мы с братом опубликовали объявления о поиске доноров.

Параллельно о своей ситуации дочь написала в РНПЦ трансфузиологии и медицинских биотехнологий. Специалисты центра созвонились с ЦРБ, и буквально через три дня Марии Владимировне сделали переливание. После этого ее состояние стало улучшаться.

— Примерно в это же время мы узнали, что ее новый тест на «ковид» отрицательный, поэтому я не знаю: это плазма помогла или мамин организм сам справился, — рассуждает Наталья. — Наверное, этого мы никогда не узнаем, да оно и неважно. Главное, что после тяжелого месяца мамино состояние резко начало улучшаться.

Все время, пока Мария Владимировна была в реанимации, Наталья моталась между Минском и Столбцами. Через день приезжала, оставляла для мамы передачи. Ежедневно звонила врачам.

— В реанимации у мамы был очень хороший врач, он ухаживал за ней, как за ребенком, — вспоминает дочь. — В один из дней я его набираю, а он: «О, я вас уже по голосу узнаю. Вашей маме стало лучше, идем на поправку». Эмоции взяли свое — и я расплакалась.

«Врач говорил: хоть пол-ложечки, хоть две-три должна съесть»

Когда Мария Третьяк пришла в сознание, не помнила ни день недели, ни число.

— И врач принес мне радио, — описывает она те события. — Сказал: хоть послушаешь, что в мире творится. По радио в тот день сообщали: «Сегодня 8 мая».

Муж Марии Третьяк также переболел «ковид», но бессимптомно. Он с детьми решил, как только здоровье позволит, станет донором плазмы для больных с коронавирусом. Фото: страница Марии Третьяк в «Одноклассниках»

Врача, который принес радио, зовут Самвел Мурадян. Он анестезиолог-реаниматолог. Хотя Мария Третьяк называет его своим ангелом-хранителем.

— Когда пришла в себя, есть совсем не хотелось, и он кормил меня с ложечки, — рассказывает она. — Говорил: «Хоть пол-ложечки, хоть две-три должна точно съесть».

Силы стали прибавляться. Пациентку перевели из реанимации, и она решила позвонить родным. Правда, пока хозяйка боролась с болезнью, ее мобильный разрядился. Соседка по палате предложила свой, и тут Мария Владимировна поняла, что совсем не помнит номеров. Лежала, думала и вспомнила домашний брата.

— Когда дядя мне отзвонился и попросил перезвонить маме, я была счастлива, — слово за Натальей. — Но прежде, чем набирать, я отревелась. Понимала, маме не нужно слышать моих слез.

— Доченька, я жива, — вспоминает Мария Владимировна первое, что сказала дочке.

— А я ответила, что очень сильно ее люблю, — это уже Наталья говорит.

Пока родные виделись только по видеосвязи. Данная ситуация их не сильно расстраивает. Главное, Мария Владимировна идет на поправку. КТ показала, что пневмонии у нее уже нет. Осталось восстановиться и встать на ноги.

— Так хочется поскорее домой, — мечтательно улыбается пациентка. — У нас свой дом, муж уже поставил во дворе столик, стулья. И родные меня очень ждут.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector