0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Нюта Федермессер: Неужели нельзя просто обезболить?

Боль можно лечить

Поделиться:

В какой-то момент я решила больше не писать про самоубийства онкобольных. Мне и правда казалось неверным привлекать дополнительное внимание к такому «выходу» из положения. Однако сегодня по молчаливой договоренности многих руководителей средств массовой информации на тексты о самоубийствах пациентов наложено молчаливое табу. И на фоне информации об упрощении правил назначения и выписывания опиоидных анальгетиков даже мне стало казаться, что людей, прибегающих к такому жуткому решению стало меньше. Но это не так. Все равно каждые выходные звонят люди, до которых эти упрощения никак не докатятся. И эти люди живут и в Москве, и в Подмосковье, и в Сибири, и на Урале. Получить препарат в выходные по-прежнему проблема. Получить препарат, если у тебя нет онкологии — за гранью реальности.

Только за последние дни стало известно о трех суицидах: онкобольной мужчина 71 год, одинокий вдовец, покочил с собой непосредственно в медучреждении, и сомнений в его претензиях к медикам просто не осталось; мужчина 1955гр с предсмертной запиской о том, что он устал мучить болезнью себя и семью; и совсем молодой парень с рассеянным склерозом. И не важно, что все эти случаи в Москве. И не важно, что не все про рак. Москва просто как большая лупа, все увеличивает до уродливости. Но подобные случаи есть и в других городах: Липецке, Рязани, Ярославле. Главное, что люди, которые так реализуют свое «право на достойную смерть» в результате тяжелого заболевания вовсе не страдали депрессией до болезни, а значит, в причинах их поступка лежит именно болезнь.

Причины их самоубийств — это качество и эффективность получаемой помощи; одиночество, которое неизбежно сопутствует болезни; страх перед предстоящим и неумение окружающих искренне вести себя в такой ситуации; вранье, которым окутывают их врачи, защищая свой мир успеха и победы над болезнью, и отказываясь обсуждать прогнозы заболевания. Причины этих самоубийств в том, что люди нуждаются в помощи, которую никто им не в состоянии оказать. Причина в формальном подходе руководителей системы здравоохранения в регионах к организации паллиативной помощи — в абсолютном большинстве населенных пунктов паллиативной помощи просто нет, никакой, не говоря уж о качественной. Причина в отсутствии веры у людей в то, что если человека нельзя вылечить, то это не значит, что ему нельзя помочь.

Общество не приучено к состраданию. Медики не обучены быть милосердными (да, этому можно научить), не знакомы с основами обезболивания и искренне считают боль нормой, не знают основ психологической помощи и, главное, не считают это необходимым навыком. Руководители учреждений здравоохранения не считают нужным обращать внимание своих сотрудников на такие мелочи, как тон и взгляд при общении с пациентом. В системе образования нет программ по паллиативной помощи, по обезболиванию, по онкопсихологии, по навыкам трудной коммуникации; среди специалистов, необходимых для качественной жизни тяжелых больных, нет ни обученных сиделок, ни врачей по паллиативной помощи, ни онкопсихологов.

Поэтому не надо все упрощать и сводить к отсутствию обезболивания. Отсутствует гораздо более важная вещь — способность к сочувствию, а значит, нет еще в Министерстве здравоохранения понимания того, что пациенты сами скоро вынудят систему работать на них. Самоубийства не закончатся, потому что крайне трудно терпеть равнодушие окружающего мира, если ты неизлечимо болен. Люди совершают эти поступки не тихо, а привлекая внимание к проблеме: они пишут записки, обращаются к Минздраву, накладывают на себя руки прямо в поликлинике. Они гибнут для того, чтобы врачи услышали то, что давно уже знают их коллеги по всему миру:

— качество жизни возможно при любом диагнозе,

— можно жить без боли и можно без боли умирать,

— если человека нельзя вылечить, это не значит, что медицина бессильна ему помочь.

Нельзя экономить на медицине и постоянно снижать расходы на здравоохранение, нельзя игнорировать нужды пожилых и неизлечимо больных, ведь это значит игнорировать потребности населения, превосходящего число болеющих и пожилых более, чем в 4 раза (болеет жена, а страдает ее муж, сын, сестра, мама. ).

До тех пор пока мы — здоровые — не сформируем в обществе потребность в качественной помощи — предсмертные записки своего содержания не изменят. И мы, здоровые, пока никто еще не болен в нашем непосредственном окружении, пока мы еще не обессилены борьбой с болезнью и с системой, пока мы еще не боимся, что врач, который должен помогать, разозлится, если мы начнем чего-то требовать, пока катастрофическое невежество медиков и сокращение расходов на медицину не коснулось наших семей, это мы с вами должны формировать спрос на качественную помощь в конце жизни.

И начинать нужно именно с просвещения населения; тогда руководители всех уровней просто не смогут врать наверх, что все хорошо, отчитываясь о результатах работы; наличие у пациента и его родственников информации о том, как им должна помочь паллиативная помощь, приведет к тому, что врачи и чиновники от медицины будут вынуждены вместе отстаивать и защищать интересы больного, а не прикрывать свои задницы.

А тем временем те, кто сегодня уже настрадался, продолжат демонстративно сводить счеты с жизнью, чтобы приблизить это благословенное время. И чтобы предотвратить возможные трагедии, мы здоровые, должны отстаивать права больных. И чтобы самим не попасть в число родственников или знакомых таких героев, или не дай Бог, не оказаться одним из них, давайте, пожалуйста, крепко-накрепко запомним свои уже узаконенные права и возможности:

— боль можно лечить,

— лечить боль можно при любом диагнозе,

— нелеченая боль съедает последние силы и не дает возможности облегчить другие симптомы болезни

— право на обезболивание зафиксировано в законе об охране здоровья граждан (фз-323),

— назначать обезболивание сегодня может любой специалист, не только онколог, по разрешению главного врача,

— получить обезболивание можно, вызвав скорую помощь, если у вас подтвержден диагноз и имеется хронический болевой синдором

— что бы вам ни говорил фельшер, в любой скорой есть наркотическое обезболивание

— врачи стационаров и поликлиник должны в вашей карте и в виписке отмечать наличие у вас боли

— и врач и пациент должны оценивать свою боль по 10-бальной шкале и врач должен назначать препарат в соответствии со шкалой, а не со своим мнением об уровне боли

— при выписке из стационара домой вам с собой имеют право выдать пятидневный запас препарата, чтобы вы без суеты могли обратиться в поликлинику за остальным

— вы имете право на бесплатное получение обезболивающих наркотических средств даже без установленной инвалидности, просто на основании диагноза

— вам не имеют права отказать в платном рецепте, если почему-то в аптеке закончился бесплатный препарат

— у вас не имеют прва требовать упаковки от использованных средств прежде, чем выдать вам следующий рецепт

— если у вас тяжелый диагноз и вам или вашим родственником трудно справиться со стрессом, вы имеете право на помощь психолога

— если вы больны неизлечимо и радикального лечения заболевания вам не предлагают, вам обязаня предложить помощь паллиативных специалистов

— хосписы и паллиативные отделения должны помогать прежде всего на дому, а не в стационаре, требуйте, чтобы врачи приходили к пациенту на дом тогда, когда это нужго пациенту

— если вам назначили обезболивание, но вам все равно больно, то это не потому, что так и должно быть, а потому, что назначено не то средство или не в том количестве

— если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему нельзя помочь

Нюта Федермессер: любую боль надо лечить. Как я проверила это на себе

Когда болеешь, надо знать правду – и честно рассказать близким

Нюта Федермессер руководитель московского Центра паллиативной помощи

Нюта Федермессер — руководитель московского Центра паллиативной помощи, основатель фонда помощи хосписам «Вера» — как и многие, ведет записи в Фейсбуке. С 2014 года по настоящее время набралось на целую книжку. Почитайте.

Это не про «Выздоравливайте!». А про то, что боль не надо терпеть, она жизнь портит, унижает и лишает работоспособности и любви близких! Я уже выздоровела! Ну, почти.

По итогам последних дней:

  1. Я очень люблю, когда дома тихо и чисто. Когда дома тихо и чисто из-за того, что дети и собака на даче, — я это ненавижу.
  2. Пришла в гости подруга, зашла в уборную, вышла и говорит:
    — Негостеприимно это, Нюта, такие книги держать в туалете.
    — Какие?
    — Ну вот, — говорит, — «Все так умирают», «Смерть и умирание», «Чего хочет умирающий», «Боль в конце жизни», «Старческая деменция — навыки коммуникации». Хорошо хоть есть еще «Мой самый эффективный год — навыки управления».
    Да, думаю, чтобы успеть прочитать все то, что лежит у меня в туалете, в спальне на подоконнике, и еще то, что стоит в кабинете на работе, нужен поистине продуктивный год.
  3. Я болею — и не поехала на дачу. Поехала моя подруга Шуля. Повезла моим воду и продукты. А теперь шлет мне оттуда фотографии Мишки на рыбалке, собаки в траве, сирени в вечернем свете. А я смотрю на эти фотографии и реву. Почему не я радуюсь сегодня своему прорастающему укропу и вдыхаю эту скошенную траву? Интересно, я такая сентиментальная, потому что болею? Или я болею и сентиментально реву, потому что просто дура уставшая?
  4. И теперь главное. Я болею. То есть сразу скажу, чтобы не отвечать ни на какие вопросы: я уже практически выздоровела и во вторник буду на работе, и все уже хорошо. Деталей не будет. Но. Я хочу записать свои наблюдения и хочу, чтобы их особенно врачи прочитали.

Любую боль надо лечить

Неделю я живу с адским болевым синдромом. Сначала, на момент выписки из больницы, меня обезболили хорошо. И я даже уснула вечером дома, проигнорировав ЦУ «выпить на ночь еще пилюлю». Среди ночи проснулась с болью. От боли или от безмозглости, не знаю, из меня вылетели все мои теоретические знания про то, что обезболиваться нужно по часам. Что дозировку надо подбирать индивидуально, что надо дать время, чтобы понять, работает ли выбранная схема.

Читать еще:  «Через два месяца они обвенчались». Русский акцент

Я первые пару дней или терпела, пока могла, или бросалась пить любые таблетки подряд, или звонила врачу и говорила, что ни хрена не работает и что это вообще за ад? Когда меня убеждали пить по схеме, я даже функционировала. Вполне на уровне.

Я сумела сходить на мероприятие фонда «Вера» и думаю, что те, кто не знал, не заметил, что я и стояла-то с трудом. На следующий день было совещание по работе, и я смотрела на часы, потому что точно знала, что вот через три-два-один час надо пить таблетку, иначе мозг будет получать только один-единственный сигнал — больно, — какое уж тут совещание?!

С обезболиванием, пусть и считая часы, я съездила на одну очень важную для меня встречу за город, и там меня раскусили только потому, что давно меня знают и сработало интуитивное «что-то с ней не так». Потом я решила, что все, хватит обезболиваться. Рабочие встречи закончились, впереди выходные, полежу дома — само пройдет. Не прошло.

Так вот самое главное — выводы за эти дни: очень важно, оказалось, проверить все свои знания на практике, на самой себе, и теперь уже с совсем другой долей ответственности я говорю следующее:

  • Любую боль надо лечить.
  • Даже очень сильную боль можно вылечить.
  • Врачи сегодня имеют право (и многие даже реализуют его на практике) отпускать домой с пятидневным запасом обезболивающих, даже если это опиаты. Это разрешено законом! (Рекомендации по вопросам совершенствования обезболивающей терапии даны в письмах Минздрава РФ: 27 февраля 2014 г. № 25-4/10/2-1277 «Об обезболивающей терапии нуждающимся пациентам при оказании им медицинской помощи», с акцентом на обезболивание детей — от 20 ноября 2014 г. № 25-4/10/2-8738 «По вопросу совершенствования доступности оказания обезболивающей терапии».)
  • Пить обезболивающие препараты надо по часам, по графику! Если не следуешь этому правилу, то там, где по графику мог помочь кетонал и парацетамол, на пике боли не помогает и трамал и уже нужен морфин или фентанил.

5 важных вещей, когда болеешь

Когда болеешь, важно знать правду. Важно знать правду про то, что будет за лечение, какие побочные эффекты, как будет болеть. Важно знать, насколько ты сможешь оставаться активным, что сможешь делать из привычного графика, а что потребуется отложить на после выздоровления.

Когда болеешь, и еще важнее — когда болит, очень важно честно рассказать близким, что происходит, потому что попытки решить и справиться со всем самостоятельно близкие люди трактуют совершенно иначе.

Сначала так: она рыдает без повода, наверное, это ПМС; она слишком много рыдает — наверное, у нее что-то случилось на работе; она рявкает и рычит — точно что-то случилось на работе; она не пускает нас в комнату и говорит по телефону с балкона или из ванной, чтобы мы не слышали; она лежала в больнице, у нее была операция, она снова ревет, она бледная и не ест и купила кучу таблеток — наверное, у нее рак.

А потом, после того как все расскажешь, они реагируют так: почему же ты сразу не сказала, ты нам не доверяешь; мы разве не должны быть вместе, когда что-то не так; неужели ты хотела бы, чтобы и мы тебе не сказали, если вдруг.

И они вообще-то правы. Близкие люди на то и близкие, чтобы быть рядом, когда плохо. Иначе какие же они близкие. И за что же их мучить неведением, подозрениями и такими жуткими ненужными страхами?

Когда болеешь, очень важно четко говорить, что происходит и чего ты хочешь. А то любимые близкие в попытке сделать «как лучше» делают «как всегда». У меня все болело, и сын Лёва хотел меня обнять — я рявкала. Муж Илья хотел лечь полежать рядом — я рявкала, и он шел спать в другую комнату. Потом они хотели меня все время чем-то накормить, потом узнать у меня очень четко, чем меня можно порадовать.

А я хотела только, чтобы перестало болеть и чтобы от меня отстали. Но я же партизан, я молчу. Все отстаньте. Я все сама. Насколько же стало проще, когда я нашла в себе силы сказать, что порадовать меня можно цветами и тишиной, что хочу я только воды, а если и побыть рядом, то просто тихо по руке меня погладить — и все. И еще, что я хочу включить кондиционер и выключить свет и закрыть шторы. И как же здорово, что близкие люди и правда хотят как лучше. И поэтому они слышат.

Очень важно, чтобы врачи, которые говорят «потерпите» или «если в покое не болит, то и хорошо», смогли бы почувствовать то, что чувствую эту неделю я или любой пациент с ХБС. (Хронический болевой синдром — патологическое состояние, приводящее к дезадаптации и снижению качества жизни пациента. По данным Всемирной организации здравоохранения, хронические болевые синдромы отмечают у 20% населения.)

Тогда они поняли бы, какой это ад, когда не болит только в покое, и лежишь, вытянувшись струной, и даже дышишь аккуратно. Как я хочу, чтобы каждый врач, который произносил эти слова хоть когда-то, понял бы, каково это: жить хотя бы с недельку с такой вот болью, которая лечится только по схеме и только опиатами.

Как бы я хотела, чтобы эти врачи почувствовали (как это почувствовала я) разницу между стандартным парацетамолом и кетоналом «на боль», как они привычно всем назначают, и правильной схемой «по графику», которую назначают те, кто обучен лечить болевой синдром. Тогда они сравнили бы свое восприятие мира, свою работоспособность, свое качество общения с родственниками при каждом из двух вариантов.

Очень важно, когда болеешь, обращаться к врачам сразу, а не ждать по паре лет, как я, в надежде, что рассосется. Потому что не рассасывается. И масштабы вмешательства через пару лет оказываются значительно больше, чем если не запускать.

Очень важно все-таки слушать врачей, и если они говорят, как и какие таблетки пить, какие мази мазать и какие свечки втыкать, — пить, мазать и втыкать именно то и так, как сказали, без самодеятельности (это, конечно, при условии, что с врачами по¬везло так, как повезло мне). Спасибо.

И еще за последние пару месяцев я поняла, что все-таки я не лошадь. Может, и не барышня, конечно. Но не лошадь. И надо научиться немного себя любить. На пользу делу. Так меня, может, на дольше хватит.

Мы не знаем, когда кому-то рядом с нами понадобится помощь.

8 800 700 84 36 — Горячая линия помощи неизлечимо больным людям (круглосуточно и бесплатно). Звоните, если вам или вашим близким срочно необходимо обезболивание, помощь хосписа, консультация по уходу или поддержка психолога.

Pro-palliativ.ru — просветительский ресурс о паллиативной помощи. Здесь собрано все о помощи в конце жизни, о правах пациента и его семьи, о принципах хосписной помощи и возможностях самостоятельного ухода за тяжелобольным человеком дома.

Благотворительный фонд помощи хосписам «Вера» работает с 2006 года и поддерживает тяжелобольных детей и взрослых по всей стране. Миссия фонда: сделать так, чтобы качественная помощь в конце жизни была доступна каждому, кто в ней нуждается. Поддержать работу фонда можно на сайте фонда в разделе «Я хочу помочь» или отправив смс с любой суммой пожертвования (например, «150») на короткий номер 9333.

По медицинским вопросам обязательно предварительно проконсультируйтесь с врачом

Нюта Федермессер о доступности обезболивающих препаратов и путях решения проблемы

Что нужно сделать в первую очередь, чтобы обеспечить обезболивающими всех нуждающихся пациентов с болевым синдромом, написала Нюта Федермессер.

Перед новогодними праздниками Госдума РФ приняла поправки в закон, которые упрощают доступ пациентов к наркотическим обезболивающим препаратам. Но они еще не вступили в силу.

А 6 января покончил с собой страдавший от страшных болей, вызванных онкологическим заболеванием, генерал-лейтенант ВВС Анатолий Кудрявцев.

Почему такие трагедии происходят снова и снова? Казалось бы, власти обратили внимание на проблему с получением обезболивания, прислушались к голосам пациентов, их родственников, НКО – и начали процесс изменений.

«За два года работы в этом направлении я полностью рассталась с иллюзиями, что сделать это легко и просто», — о причинах и возможных путях решения проблемы написала в своем блоге руководитель фонда «Вера». Для тех, у кого не было возможности прочитать текст на выходных, публикуем его сегодня:

«Это ужасно, что мы слышим крики и стоны необезболенных только после их громких самоубийств. Это страшно произносить, но хорошо, что журналисты не теряют интереса к этой теме, сегодня не продвинуться вперед без интереса извне, увы…

Я много говорила об этом и много писала, еще больше читала. Теперь вот изучила еще целый ряд документов. Я выложу несколько их фотографий в надежде, что вы прочитаете и сами оцените абсурдность существующих правил, а также поймете, что изменить эти тонны абсурда в один мах невозможно.

Что мы должны иметь в результате многих преобразований: любой человек на территории России, страдающий хроническим болевым синдромом или прорывом боли должен быстро получить обезболивающие препараты для облегчения страданий, независимо от диагноза, возраста, регистрации, гражданства, времени суток и дня недели.

За два года работы в этом направлении я полностью рассталась с иллюзиями, что сделать это легко и просто — достаточно лишь написать правильные документы. Это долгий путь.

Здесь задействованы очень многие ведомства: Минздрав должен подготовить и утвердить клинические рекомендации по лечению болевого синдрома у детей и взрослых, должен проработать вопрос о возможности обезболивания сотрудниками выездных служб у постели пациентов, о внесении изменений в массу нормативных документов, совместно с Минобром подготовить программы учебных курсов для студентов и для работающих медиков; МВД должны пересмотреть требования к охране помещений, где хранятся препараты; Росздравнадзор должен контролировать достаточное количество аптек, и препаратов в аптеках; ФСКН должны отделить работу с нелегальным оборотом наркотиков от контроля за предотвращением вывода медицинских наркотиков в нелегальный оборот; Минпромторг должен содействовать появлению на российском рынке таких форм опиоидных анальгетиков, которые были ли бы легки в применении и неинтересны потенциальным наркоманам (пластыри, капли, сиропы, леденцы, назальные спреи); СМИ должны содействовать информированию населения о правах пациентов и их близких, и все это только вершина айсберга; а чтобы все это работало — нужен контроль на государственном уровне, нужен заказчик и политическая воля.

И вроде в каждом из этих ведомств есть люди, разбирающиеся в вопросе и готовые эту махину двигать. Но нет толкового двигателя — Апанасенко и Хориняк сделали много, появился закон Герасименко, Бог даст он вступит в силу через полгода. Общественный совет при Ольге Юрьевне Голодец обсуждает множество вопросов, обезболивание лишь один из них, и там инициируют эту тему благотворительные фонды.

Читать еще:  Есть сцена в Библии, от которой я просто балдею

Что уже сделано?
На федеральном уровне внесены следующие изменения: продлен с 5 до 15 дней срок действия рецепта, что позволяет не мучиться в выходные и праздничные дни; теперь обезболивающий препарат может выписывать не только онколог, а любой врач, к которому обратился пациент с хроническим болевым синдромом; количество подписей на рецепте зависит от решения главного врача учреждения, то есть по закону достаточно и одной подписи — только лечащего врача; Росздравнадзор провел анализ и выявил все регионы, где недостаточно аптек и препаратов и назначил сроки для изменений; теперь выписывая пациента из стационара, можно дать ему с собой на руки обезболивающие препараты на срок до 5 дней; в новой версии московского приказа прописан прямой запрет на выписку пациентов, нуждающихся в обезболивании опиоидными анальгетиками, накануне выходных и праздничных дней; есть и другие позитивные изменения. На бумаге… Все на бумаге… На местах по факту все работает по-старому.

Имеем ли мы право радоваться прогрессу прошедшего года, прогрессу, который есть результат таких ужасающих событий, как самоубийство контр-адмирала Апанасенко и злоключения Алевтины Хориняк? Я не знаю, но знаю, что без двух этих имен усилия Кати Чистяковой, Дианы Невзоровой, Гузель Абузаровой и многих других людей, пытающихся как-то помочь пациентам с болевым синдромом, не увенчались бы и вовсе никаким успехом.

Не думаю, что можно радоваться. Пациенты страдают по-прежнему. Вот примеры последних дней…

Девочка в Красноярске. Чтобы обезболить ее, Катя Чистякова провела день в Минздраве, добилась разговора с министром Скворцовой и звонка ее заместителя по детству Байбариной в Красноярск, Диана Невзорова провела десятки телефонных консультаций, Катя Гордеева добилась съемки сюжета на НТВ, два специалиста из фондов «Вера» и «Подари жизнь» выехали экстренно в Красноярск с помпой для постепенного ввода морфина и на месте обучали врачей пользоваться помпой.

В хоспис имени Веры Миллионщиковой госпитализирована Катя, которая в подмосковном Реутове не может получить обезболивание в праздничные дни на дому, еще один малообеспеченный москвич тратит последние деньги на получение обезболивания в платной клинике в центре Москвы, так как его онколог в отпуске до 14 числа.

В Теплом Стане в Москве пациентка просидела в очереди 8 часов, однако так и не получила обезболивания, не успела.

В Алтуфьево пациентка с хроническим болевым синдромом получает трамал, трамал неэффективен, но ей не выписывают ни фентанил, ни морфин, так как она ходит в поликлинику своими ногами.

Ежедневно звонят люди, у которых болевой синдром только начался в праздники, и у них нет возможности получить очную консультацию специалиста, необходимую для первого назначения вплоть до 12 числа, врач к ним не придет, а они до врача не дойдут уже никогда. И это еще неделя страданий впереди. Думаю, многие бы застрелились, если бы был пистолет. И поверьте, в Москве ситуация лучше, чем во многих других местах. Правда, особенно плохо пациентам в Западном (там же жил и контр-адмирал Апанасенко) и Восточном округах и в Подмосковье, там нет ни хосписов, ни выездных служб.

В Фонд «Вера» звонят родители и родственники пациентов со всей страны, даже имея на руках рецепт, они не могут его отоварить — к концу года в аптеках выбраны препараты, остался только трамал и промедол или омнопон, нет ни фентанила, ни морфина, ни МСТ. Почему это не вылезает наружу? Потому что врачи, зная об отсутствии этих препаратов, продолжают выписывать трамал или промедол, убеждая пациента, что ему нужно именно это.

6 января вешается генерал ВВС. На шнурке, на ручке двери. До какого же унижения он должен был дойти… А я помню несколько месяцев назад мы добивались обезболивания для призера Олимпийских игр, тоже в ручном режиме… И если бы не его медаль, не добились бы.

Можно ли не радоваться появившимся изменениям? Ведь теперь у пациентов есть право на обезболивание, закрепленное законодательно в ФЗ 323 «Об охране здоровья граждан». Правда в законе написано «доступными методами», то есть, ну раз доступен только трамал — простите. Появился приказ МЗ 1175-н, в нем масса положительных моментов, я выше писала. Но только в регионах России, по принципу «береженого Бог бережет» продолжают писать, придумывать и наворачивать более сложные внутренние региональные приказы, противоречащие федеральному, и пациенты не чувствуют никаких изменений. Закон Герасименко вступит в силу только через полгода, да и опять же, в первые года два после этого надо будет понять, заработало ли, что не так…

Ну и главное, всех этих изменений не просто мало, их ничтожно мало, они практически бессмысленны, так как от цели, сформулированной в начале статьи, мы по-прежнему далеки.

Хотя, конечно, в ручном режиме, с привлечением тяжелой артиллерии, после случаев Апанасенко-Хориняк, решить можно почти каждый случай. Но ручной режим не очень подходит для страны, где необезболенными уходят десятки тысяч пациентов ежегодно…

И довольно нелепо, на мой взгляд, винить только систему, только Минздрав, только ФСКН. Такого масштаба задачи обвинениями не решаются. И тут важна ответственность каждого человека, отвечающего за обезболивание на местах. А для этого нужно общественное давление, просвещение населения, образование для врачей.

Однако и это не все. Сегодня врач несет уголовную ответственность просто за ошибку в назначении, за неправильно выписанный рецепт. При этом ни врач, ни медицинское учреждение, ни региональные органы исполнительной власти, ни Минздрав — никто не несет ответственности за страдания пациента, которых можно избежать.

Боль — показатель субъективный, и тогда, когда во всем мире специалисты руководствуются именно мнением пациента, в России просят потерпеть, не преувеличивать, независимо от уровня боли сначала назначают парацетамол, противовоспалительные, трамал, и оттягивают назначение морфина насколько возможно, только бы не связываться со сложностями хранения, транспортировки, выписывания, назначения… См. фото.

И врачей можно понять. (Хотя я не могу…). А пациент бесправен. И достаточно лишь написать в истории болезни, что болевой синдром не выражен или умеренный — и к врачу претензий не будет.
То есть одна из ключевых вещей — снять уголовную ответственность за ошибку в назначении, которая приравнивает врачей к наркобаронам, и установить ответственность за необезболенность.

Еще одна препона — прикрепление к аптекам. Получить обезболивание амбулаторный пациент может только по месту постоянной регистрации — а если прописан в Люберцах, квартиру снимаешь в Москве, или живешь с женой в Питере, то все, забудь, перед смертью придется пострадать.

А если ты ребенок, то ты обречен страдать от неграмотности даже самых ведущих специалистов, ведь даже в федеральных клиниках на уровне главврачей мамам внушают, что от морфина малыш умрет, а то, что без морфина страдает — так это болезнь такая. А врач не виноват. Он просто ничего не читает, его вовремя не научили английскому, а на русском статей про обезболивание днем с огнем… А если ребенок дома живет, и болит у него на дому, и родители хотят, чтобы он так до смерти дома и остался, то выписать ему обезболивание невозможно в детской поликлинике, зато возможно во взрослой, по месту регистрации одного из родителей, там, где нет детских врачей…

Что еще нужно и почему не работает то, что уже написано? Сейчас обсуждается возможность открепить пациентов от аптек и позволить получать обезболивание по платным, а не по льготным бесплатным рецептам. Это позволит привлечь больше аптек к работе с наркотическими обезболивающими, а пациентам позволит приобретать препарат там, где удобно, а не там, где мифическая прописка… Но ведь это будет нарушать права инвалидов, имеющих право на бесплатное лекарственное обеспечение… Дилемма… Тот факт, что инвалиды тратят деньги на массу дорогостоящих лекарств, которые не входят в список жизненно важных препаратов, никого не волнует. А наркотические обезболивающие тем временем очень дешевы.

Кроме этого необходимо изменить требования к хранению и перевозке препаратов. Это очень существенно снизит расходы медицинских организаций и освободит время для работы с пациентами у медицинского персонала (опять же, читайте материалы на фото). Было бы прекрасно, если бы сотрудники выездных служб могли брать препарат в аптеке своей организации и передавать в руки пациенту непосредственно у постели.

Самый важный шаг на сегодня, как нам кажется, это обеспечить возможность обезболивания для пациентов на дому при вызове бригад скорой/неотложной помощи. Скорые используют морфин лишь для обезболивания инфарктников и при ДТП. Пациентам с хронической болью они или предлагают трамал, или разводят руками. При этом пациенты в отчаянии продолжают вызывать скорую, это просто рецепт от чувства вины. Во многие семьи скорые приезжают до 5 раз в сутки. Представляете, какой это расход средств, и при этом, неэффективный…

Нужно массовое производство новых лекарственных форм, от морфина короткого действия, который нужен для лечения прорывов боли, до сиропов, леденцов и трансдермальных систем, которые позволяют держать концентрацию препарата в крови на нужном уровне и избегать резко выраженных побочных эффектов или передозировки, которая приводит к затуманиванию сознания и пугает родственников…

Никто практически из медиков не умеет у нас пользоваться шприцами-помпами, которые могут подкожно вводить жидкий морфин одновременно с несколькими другими препаратами, чтобы, во-первых, избежать лишних болезненных инъекций, а во-вторых, поддерживать нужную концентрацию препарата в крови длительное время. Однако, чтобы полностью легализовать использование таких помп, придется вносить новые изменения в приказы о списании препаратов.

Интересно, что в РФ сегодня даже посчитать нельзя, сколько больных нуждаются в обезболивании. Нет параметров, нет регистра, данные замалчиваются, мнение пациентов об уровне боли не учитывается. Это значит, что нельзя толком рассчитать и потребность в препаратах.

Надо обучать медиков, которые не только боятся, но и не знают, как работать с болевым синдромом. Не все знают о трехступенчатой для взрослых и двухступенчатой для детей лестнице обезболивания ВОЗ. Практически никто не умеет грамотно подключать для обезболивания успокоительные, психотропные препараты, нейролептики, антидепрессанты. Никто не думает о психологических аспектах болевого синдрома.

И все же самое главное, я настаиваю, и имею тут полную поддержку коллег — Кати Чистяковой, Дианы Невзоровой, Гузель Абузаровой, Ольги Осетровой, и многих других — это создать межведомственную комиссию, подотчетную непосредственно Правительству РФ, перед которой была бы поставлена цель в определенные сроки внести комплексные изменения во всю систему документов, регулирующую обезболивание — от производства сильнодействующих обезболивающих до противодействия их переходу в нелегальный оборот и контроля качества обезболивания на местах.

До 2009 года в РФ работал Правительственный Комитет по контролю наркотиков, который действовал в соответствии с международными нормами, занимался наукой, контролировал работу законодательных актов на местах, содействовал противодействию перехода медицинских наркотиков в нелегальный оборот. Может, этот комитет следует возродить, а ФСКН ограничить во вхождении в медицинскую сферу?

Читать еще:  Не подготовились к празднику? Не унывайте, радуйтесь!

Если бы я знала ответ… Но я не перестану этот ответ искать — для себя, для своего мужа, для своего папы, для своих друзей и их родителей, увы, и для своих детей, ведь большинство из нас будет нуждаться в сильнодействующем обезболивании рано или поздно.

А стареть, болеть и умирать мне все-таки хочется не в эмиграции…»

Нюта Федермессер: любую боль надо лечить. Как я проверила это на себе

Когда болеешь, надо знать правду – и честно рассказать близким

Нюта Федермессер руководитель московского Центра паллиативной помощи

Нюта Федермессер — руководитель московского Центра паллиативной помощи, основатель фонда помощи хосписам «Вера» — как и многие, ведет записи в Фейсбуке. С 2014 года по настоящее время набралось на целую книжку. Почитайте.

Это не про «Выздоравливайте!». А про то, что боль не надо терпеть, она жизнь портит, унижает и лишает работоспособности и любви близких! Я уже выздоровела! Ну, почти.

По итогам последних дней:

  1. Я очень люблю, когда дома тихо и чисто. Когда дома тихо и чисто из-за того, что дети и собака на даче, — я это ненавижу.
  2. Пришла в гости подруга, зашла в уборную, вышла и говорит:
    — Негостеприимно это, Нюта, такие книги держать в туалете.
    — Какие?
    — Ну вот, — говорит, — «Все так умирают», «Смерть и умирание», «Чего хочет умирающий», «Боль в конце жизни», «Старческая деменция — навыки коммуникации». Хорошо хоть есть еще «Мой самый эффективный год — навыки управления».
    Да, думаю, чтобы успеть прочитать все то, что лежит у меня в туалете, в спальне на подоконнике, и еще то, что стоит в кабинете на работе, нужен поистине продуктивный год.
  3. Я болею — и не поехала на дачу. Поехала моя подруга Шуля. Повезла моим воду и продукты. А теперь шлет мне оттуда фотографии Мишки на рыбалке, собаки в траве, сирени в вечернем свете. А я смотрю на эти фотографии и реву. Почему не я радуюсь сегодня своему прорастающему укропу и вдыхаю эту скошенную траву? Интересно, я такая сентиментальная, потому что болею? Или я болею и сентиментально реву, потому что просто дура уставшая?
  4. И теперь главное. Я болею. То есть сразу скажу, чтобы не отвечать ни на какие вопросы: я уже практически выздоровела и во вторник буду на работе, и все уже хорошо. Деталей не будет. Но. Я хочу записать свои наблюдения и хочу, чтобы их особенно врачи прочитали.

Любую боль надо лечить

Неделю я живу с адским болевым синдромом. Сначала, на момент выписки из больницы, меня обезболили хорошо. И я даже уснула вечером дома, проигнорировав ЦУ «выпить на ночь еще пилюлю». Среди ночи проснулась с болью. От боли или от безмозглости, не знаю, из меня вылетели все мои теоретические знания про то, что обезболиваться нужно по часам. Что дозировку надо подбирать индивидуально, что надо дать время, чтобы понять, работает ли выбранная схема.

Я первые пару дней или терпела, пока могла, или бросалась пить любые таблетки подряд, или звонила врачу и говорила, что ни хрена не работает и что это вообще за ад? Когда меня убеждали пить по схеме, я даже функционировала. Вполне на уровне.

Я сумела сходить на мероприятие фонда «Вера» и думаю, что те, кто не знал, не заметил, что я и стояла-то с трудом. На следующий день было совещание по работе, и я смотрела на часы, потому что точно знала, что вот через три-два-один час надо пить таблетку, иначе мозг будет получать только один-единственный сигнал — больно, — какое уж тут совещание?!

С обезболиванием, пусть и считая часы, я съездила на одну очень важную для меня встречу за город, и там меня раскусили только потому, что давно меня знают и сработало интуитивное «что-то с ней не так». Потом я решила, что все, хватит обезболиваться. Рабочие встречи закончились, впереди выходные, полежу дома — само пройдет. Не прошло.

Так вот самое главное — выводы за эти дни: очень важно, оказалось, проверить все свои знания на практике, на самой себе, и теперь уже с совсем другой долей ответственности я говорю следующее:

  • Любую боль надо лечить.
  • Даже очень сильную боль можно вылечить.
  • Врачи сегодня имеют право (и многие даже реализуют его на практике) отпускать домой с пятидневным запасом обезболивающих, даже если это опиаты. Это разрешено законом! (Рекомендации по вопросам совершенствования обезболивающей терапии даны в письмах Минздрава РФ: 27 февраля 2014 г. № 25-4/10/2-1277 «Об обезболивающей терапии нуждающимся пациентам при оказании им медицинской помощи», с акцентом на обезболивание детей — от 20 ноября 2014 г. № 25-4/10/2-8738 «По вопросу совершенствования доступности оказания обезболивающей терапии».)
  • Пить обезболивающие препараты надо по часам, по графику! Если не следуешь этому правилу, то там, где по графику мог помочь кетонал и парацетамол, на пике боли не помогает и трамал и уже нужен морфин или фентанил.

5 важных вещей, когда болеешь

Когда болеешь, важно знать правду. Важно знать правду про то, что будет за лечение, какие побочные эффекты, как будет болеть. Важно знать, насколько ты сможешь оставаться активным, что сможешь делать из привычного графика, а что потребуется отложить на после выздоровления.

Когда болеешь, и еще важнее — когда болит, очень важно честно рассказать близким, что происходит, потому что попытки решить и справиться со всем самостоятельно близкие люди трактуют совершенно иначе.

Сначала так: она рыдает без повода, наверное, это ПМС; она слишком много рыдает — наверное, у нее что-то случилось на работе; она рявкает и рычит — точно что-то случилось на работе; она не пускает нас в комнату и говорит по телефону с балкона или из ванной, чтобы мы не слышали; она лежала в больнице, у нее была операция, она снова ревет, она бледная и не ест и купила кучу таблеток — наверное, у нее рак.

А потом, после того как все расскажешь, они реагируют так: почему же ты сразу не сказала, ты нам не доверяешь; мы разве не должны быть вместе, когда что-то не так; неужели ты хотела бы, чтобы и мы тебе не сказали, если вдруг.

И они вообще-то правы. Близкие люди на то и близкие, чтобы быть рядом, когда плохо. Иначе какие же они близкие. И за что же их мучить неведением, подозрениями и такими жуткими ненужными страхами?

Когда болеешь, очень важно четко говорить, что происходит и чего ты хочешь. А то любимые близкие в попытке сделать «как лучше» делают «как всегда». У меня все болело, и сын Лёва хотел меня обнять — я рявкала. Муж Илья хотел лечь полежать рядом — я рявкала, и он шел спать в другую комнату. Потом они хотели меня все время чем-то накормить, потом узнать у меня очень четко, чем меня можно порадовать.

А я хотела только, чтобы перестало болеть и чтобы от меня отстали. Но я же партизан, я молчу. Все отстаньте. Я все сама. Насколько же стало проще, когда я нашла в себе силы сказать, что порадовать меня можно цветами и тишиной, что хочу я только воды, а если и побыть рядом, то просто тихо по руке меня погладить — и все. И еще, что я хочу включить кондиционер и выключить свет и закрыть шторы. И как же здорово, что близкие люди и правда хотят как лучше. И поэтому они слышат.

Очень важно, чтобы врачи, которые говорят «потерпите» или «если в покое не болит, то и хорошо», смогли бы почувствовать то, что чувствую эту неделю я или любой пациент с ХБС. (Хронический болевой синдром — патологическое состояние, приводящее к дезадаптации и снижению качества жизни пациента. По данным Всемирной организации здравоохранения, хронические болевые синдромы отмечают у 20% населения.)

Тогда они поняли бы, какой это ад, когда не болит только в покое, и лежишь, вытянувшись струной, и даже дышишь аккуратно. Как я хочу, чтобы каждый врач, который произносил эти слова хоть когда-то, понял бы, каково это: жить хотя бы с недельку с такой вот болью, которая лечится только по схеме и только опиатами.

Как бы я хотела, чтобы эти врачи почувствовали (как это почувствовала я) разницу между стандартным парацетамолом и кетоналом «на боль», как они привычно всем назначают, и правильной схемой «по графику», которую назначают те, кто обучен лечить болевой синдром. Тогда они сравнили бы свое восприятие мира, свою работоспособность, свое качество общения с родственниками при каждом из двух вариантов.

Очень важно, когда болеешь, обращаться к врачам сразу, а не ждать по паре лет, как я, в надежде, что рассосется. Потому что не рассасывается. И масштабы вмешательства через пару лет оказываются значительно больше, чем если не запускать.

Очень важно все-таки слушать врачей, и если они говорят, как и какие таблетки пить, какие мази мазать и какие свечки втыкать, — пить, мазать и втыкать именно то и так, как сказали, без самодеятельности (это, конечно, при условии, что с врачами по¬везло так, как повезло мне). Спасибо.

И еще за последние пару месяцев я поняла, что все-таки я не лошадь. Может, и не барышня, конечно. Но не лошадь. И надо научиться немного себя любить. На пользу делу. Так меня, может, на дольше хватит.

Мы не знаем, когда кому-то рядом с нами понадобится помощь.

8 800 700 84 36 — Горячая линия помощи неизлечимо больным людям (круглосуточно и бесплатно). Звоните, если вам или вашим близким срочно необходимо обезболивание, помощь хосписа, консультация по уходу или поддержка психолога.

Pro-palliativ.ru — просветительский ресурс о паллиативной помощи. Здесь собрано все о помощи в конце жизни, о правах пациента и его семьи, о принципах хосписной помощи и возможностях самостоятельного ухода за тяжелобольным человеком дома.

Благотворительный фонд помощи хосписам «Вера» работает с 2006 года и поддерживает тяжелобольных детей и взрослых по всей стране. Миссия фонда: сделать так, чтобы качественная помощь в конце жизни была доступна каждому, кто в ней нуждается. Поддержать работу фонда можно на сайте фонда в разделе «Я хочу помочь» или отправив смс с любой суммой пожертвования (например, «150») на короткий номер 9333.

По медицинским вопросам обязательно предварительно проконсультируйтесь с врачом

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector