3 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Нисхождение во ад. Почему Бог попускает страдание и смерть?

Нисхождение во ад (О. Георгий Чистяков, с.8, №83)

Рубрики

Архив новостей

Нисхождение во ад (О. Георгий Чистяков, с.8, №83)

НИСХОЖДЕНИЕ ВО АД. ПОЧЕМУ БОГ ПОПУСКАЕТ СТРАДАНИЕ И СМЕРТЬ?

За последний месяц я похоронил шесть детей из больницы, где по субботам служу Литургию. Пять мальчиков и одну девочку – умершую от лейкоза семнадцатилетнюю красавицу, от которой осталась в иконостасе больничного храма икона святого великомученика Пантелеймона. Пять-шесть детских гробов в месяц – это статистика, неумолимая и убийственная. И в каждом гробу родной, горячо любимый, чистый, светлый, чудесный: Максимка, Ксюша, Настя, Наташа, Сережа.

За день я навестил трёх больных: Клару (Марию), Андрюшу и Валентину. Все трое погибают, тяжело и мучительно. Клара уже почти бабушка, крестилась недавно, но можно подумать, что всю жизнь прожила в Церкви – так светла, мудра и прозрачна. Андрюше – двадцать пять лет, а сыну его всего лишь год. За него молятся, наверное, сотни людей: достают лекарства, возят на машине в больницу и домой, собирают деньги на лечение – а метастазы повсюду. Прошло полдня. Умерла Клара. Умерла Валентина. Умерла Катя, девочка с огромными голубыми глазами из отделения онкологии, о чём мне сказали прямо во время службы. И так каждый день.

Легко верить в Бога, когда идёшь летом через поле. Сияет солнце, цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом: «И в небесах я вижу Бога» – как у Лермонтова. А тут – Бог, где Он? Если Он благ, всеведущ и всемогущ, то почему молчит? Если же так наказывает людей за их грехи или грехи их родителей (как считают многие), то Он уж никак не «долготерпелив и многомилостив» – тогда Он безжалостен.

Бог попускает зло для нашей же пользы либо когда учит нас, либо когда хочет, чтобы мы не впали в ещё больший грех, утверждали Богословы прошлого. Но мёртвые дети – разве это школа Бога? Или попущение меньшего зла, чтобы избежать большего?

Слово «верить» означает «доверять, вверять или отдавать себя». Но если Бог, хотя бы для нашего вразумления, умертвил Антошу, Сашу, Женю, Алёшу, Катю и т.д., то это злой демон, а не Бог, и зачем в него верить. Тогда, выходит, были правы те, кто в 1930-е годы разрушал храмы и жёг на кострах иконы, кто храмы превращал в дворцы культуры. Страшно.

Можно не думать об этом, а просто утешать тех, кому совсем плохо, и им всё-таки будет легче. Успокаивать, жалеть. Но это лекарство лишь на время усыпляет, снимает боль.

Господи, что же делать?

Я смотрю на Твой Крест и вижу, как мучительно Ты на нём умираешь. Смотрю на Твои язвы – и вижу Тебя мертва, нага, непогребенна. Ты в этом мире разделил с нами нашу боль. Ты восклицаешь, умирая на кресте: «Боже, Боже мой, почему Ты меня оставил?» Как один из нас Ты задал Богу этот страшный вопрос – и «испустил дух».

Христос, искупивший нас Честно́ю Своею Кровью, идёт по земле не как победитель, а именно как побеждённый. Он будет схвачен, распят и умрёт как преступник мучительной смертью.

Туринская плащаница – подлинная святыня со страшными следами кровоподтёков, со следами от язв, по которым современные патологоанатомы в деталях восстанавливают клиническую картину последних часов жизни Иисуса, свидетельствует о том. Его бросят все, даже ближайшие ученики. Его свидетелей тоже будут хватать и убивать, сажать в тюрьмы и лагеря. Со времён апостолов и до сего дня.

Смерть не отступает, тогда зачем всё это? Не знаю. Но знаю, что Христос соединяется с нами в беде, в боли, в Богооставленности: у гроба умершего ребёнка я чувствую Его присутствие. Христос входит в нашу жизнь, чтобы соединить нас перед лицом горя в одно целое, собрать вместе, чтобы мы не остались в момент беды один на один со страшным несчастьем, как некогда остался Он. Соединяя нас в единое целое перед лицом беды, Он делает то, что никто другой сделать не в силах. Так рождается Церковь.

Что мы знаем о Боге? Лишь то, что явил нам Христос [Ин. 1, 18]. А Он явил нам, кроме всего прочего, и Свою оставленность Богом и людьми – и именно в этой оставленности Он более всего соединяется с нами.

Грекам и римлянам всегда хотелось всё знать. Вся античная цивилизация основана на неутомимой жажде знания. И, став христианами, они захотели знать и о Боге тоже: может Он всё или нет (слово «Всемогущий» – один из эпитетов Юпитера). А вот: Бог «неизречен, недоведом, невидим, непостижим». И это мы знаем не из Богословия, а из молитвенного опыта Церкви, из опыта Евхаристии (и каждый священник непременно повторяет эти слова во время Литургии).

Так что кто виноват в боли, я не знаю. Но знаю, кто страдает вместе с нами: Иисус. Творящееся в мире зло не надо понимать – с ним надо бороться. Побеждать зло добром, как зовёт нас апостол Павел: больных лечить, нищих одевать и кормить, войну останавливать. А если не получается, если сил нет – тогда склоняться перед Крестом, хвататься за его подножие как за единственную надежду.

Один немолодой священник как-то сказал мне, что ему очень трудно судить о смерти и учить своих прихожан не бояться её, поскольку он сам никого из людей по-настоящему близких никогда не терял. Очень честно и очень верно. Мне всегда страшно смотреть на вчерашнего семинариста, который важно и мягко, но чуть-чуть свысока втолковывает матери, потерявшей ребёнка, что на самом деле это хорошо, что Бог так благословил, и поэтому слишком уж убиваться не надо.

«Бог не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы», – говорит нам Христос [Лк. 20, 38]. Но для того, чтобы эта весть вошла в сердце, каждому из нас необходим личный опыт бед, горя и потерь, опыт, ввергающий нас в бездну настоящего отчаяния, тоски и слёз. Эта весть входит в наше сердце только через собственные потери. Как школьный урок её не усвоишь. Смею утверждать: тот, кто думает, что верит, не пережив этого опыта боли, ошибается. Это ещё не вера, а лишь прикосновение к вере других, тех, кому бы нам хотелось подражать в жизни. И тот, кто, говоря о бессмертии, ссылается на соответствующую страницу катехизиса, вообще верит не в Бога, а в идола, имя которому – его собственный эгоизм. Вера в то, что у Бога все живы, даётся нам, только если мы делаем всё возможное для спасения жизни тех, кто нас окружает.

«Бога не видел никто никогда». И только одна нить соединяет нас с Ним – Христос, в человечестве Которого вся полнота Божия пребывает телесно. И только одна нить соединяет нас с Ним – имя этой нити Любовь.

В начале 20-й главы «Евангелия от Иоанна» мы видим Марию Магдалину, потом апостолов Петра и Иоанна – и чувствуем пронзительную боль, тоску, отчаяние, усталость, которыми пронизано всё в весеннее утро Пасхи. Эту же пронзительную боль и безнадежность я ощущаю всякий раз у гроба ребёнка – и сквозь слёзы и отчаяние верю: Ты воистину воскрес, мой Господь.

Но, всё-таки: почему болеют и умирают дети? Выскажу одну догадку. Бог вручил нам мир [Быт. 1, 29]. И мы сами, испоганив его, виноваты если не во всех, то в очень многих бедах. Если говорить о войне, то наша вина здесь видна всегда, о болезнях – она видна не всегда, но часто (экология, отравленная среда и т.п.). Мир в библейском смысле этого слова – мир, который лежит во зле, то есть человеческое общество – вот кто виноват.

В наших храмах среди святых образов есть «Нисхождение во ад» – Иисус на этой иконе изображён спускающимся куда-то в глубины земли, а вместе с тем и в глубины человеческого горя, отчаяния и безнадежности. В «Новом Завете» об этом событии вообще не говорится, только в апостольском «Символе Веры» есть эти два слова: «спустился во ад», и довольно много – в церковных песнопениях. Господь, страдая, спускается во ад, чтобы там разделить боль других. Он всегда зовёт нас с собою, говоря нам: «По мне гряди». Часто мы стараемся, действительно, идти вслед за ним. Но при этом, чтобы не видеть чужой боли, зажмуриваем глаза, затыкаем уши. Так, морги в больницах часто прячут на заднем дворе, чтобы никто никогда не догадался, что здесь иногда умирают.

Мы и теперь, будучи неверующими, пытаемся играть со смертью в «кошки-мышки», делать вид, будто её нет. Если же считаем себя верующими, то поступаем не лучше: говорим, что она, смерть, не страшна, что на то воля Божия, что не надо горевать по усопшему, потому что тем самым мы ропщем на Бога, и прочее. Так или иначе, подобно неверующим, мы так же отгораживаемся от боли смерти, заслоняем себя от неё, словно от удара занесённой над нами руки. А человеку, которому больно, пытаемся внушить, что это ему только кажется, что страшно и невыносимо, потому что он Бога не любит. И в результате того, кому действительно плохо, тяжело и больно, мы бросаем одного на самом трудном месте его жизненной дороги. А надо просто спуститься с ним вместе во ад, вслед за Иисусом – и почувствовать боль того, кто рядом, во всей её полноте, неприкрытости и подлинности, разделить её и пережить вместе.

Читать еще:  5 шагов к прощению — если не можешь себя заставить простить

Когда у моей восьмидесятилетней родственницы умерла сестра, с которой они вместе в одной комнате прожили всю жизнь, примерно через год она мне сказала: «Спасибо вам, что вы меня не утешали, а просто всё время были рядом». Думаю, что в этом и заключается христианство, чтобы быть рядом, вместе, ибо утешать можно человека, который потерял деньги или посадил жирное пятно на новый костюм, или даже сломал ногу. Утешать – это значит показывать, что то, что с кем-то случилось, не такая уж большая беда. К смерти близкого человека такое утешение отношения не имеет, здесь оно безнравственно.

Мы – как люди Страстной Субботы. Иисус уже снят с креста, и уже воскрес, ибо об этом повествует «Евангелие», но никто ещё не знает о Воскресении. Ангел ещё не сказал: «Его здесь нет. Он воскрес», и пока Его Воскресение – только чувствуется. И только теми, кто не разучился чувствовать.

По тексту о. Георгия Чистякова из «Записок московского священника» (1995 г.)

Нисхождение во ад. Почему Бог попускает страдание и смерть?

Алфавитный указатель:

Все имена на сайте

Рекомендуем

«Бог обращается к человеку шёпотом любви, а если он не услышан, то голосом совести; если человек не слышит и голоса совести, то Бог обращается через рупор страданий.» К. С. Льюис Подробнее . .

«Дело не только в том, что девочка, давно имевшая проблемы со здоровьем, потеряла его там окончательно. Дело в навсегда искалеченной душе. Никто не вернет человеку нескольких месяцев взаперти по абсурдному обвинению». Инокиня Евгения (Сеньчукова) – о том, почему она призывает молиться за Аню Павликову.

Как в богослужебно-производственном процессе был утерян Христос, в чем преимущества «безбожной» Европы, как мы решаем наши проблемы без Бога и что делать, если невозможно изменить мир и страну – рассказывает настоятель домового храма святых апостолов Петра и Павла в Санкт-Петербурге протоиерей Георгий Митрофанов.

Известный российский режиссёр Александр Сокуров дал Софико Шеварнадзе большое интервью и рассказал о своём видении истории. Сценарист, создавший ряд культовых фильмов, ответил на вопросы об отношении к Иосифу Сталину, перестройке, большевикам и советской власти.

Президент России Владимир Путин сравнил коммунизм с христианством, а мавзолей Владимира Ленина — с почитанием мощей святых. О том, что коммунистическое учение взяло от христианства на примере компартии СССР, рассказывает автор книги «На весах веры: От коммунистической религии к новым «святым» посткоммунистической России», доктор исторических наук, профессор СПбГУ Сергей Львович Фирсов

Впервые имя протоиерея Дионисия Поздняева оказалось на слуху в 1995-ом году. Тогда священник, узнав о российских летчиках, оказавшихся в индийской тюрьме, и что им грозит смертная казнь, обратился к главе ОВЦС МП (тогда еще митрополиту) Кириллу (Гундяеву) и к правозащитникам. Отец Дионисий крестил летчиков прямо в тюрьме, а в 2000-ом году, благодаря общим усилиям, они были освобождены.

Совет Федерации отправил на экспертизу школьный учебник истории для 10-11 классов, так как при описании событий на Украине в 2014 году авторы допустили формулировки, не устраивающие сенаторов. Историю, то есть, продолжают писать и переписывать, исходя из сиюминутных потребностей или того, что этими потребностями считается.

«Коммунистическая идеология очень сродни христианству»,- заявил Владимир Путин в фильме «Валаам», который был показан в прошлое воскресенье в эфире телеканала «Россия 1». Настоятель московского храма Троицы в Хохлах отец Алексей Уминский по просьбе «МБХ медиа» рассказал, что он думает об этом и других утверждениях президента.

Как 100 лет назад церковь отделялась от государства

2017 год был годом непростых столетних юбилеев. О двух русских революциях вспоминали, боясь сказать что-то лишнее: настолько большая часть нашей современной жизни определяется событиями тех лет, что порой проще промолчать.

Тридцать лет историк Анатолий Разумов ищет имена репрессированных и собирает по крохам их биографии. Он занимается этим ровно столько лет, сколько вообще говорят о репрессиях в новейшей истории России, — с 1987 года. Его «Ленинградский мартиролог» — это собрание из 16 томов, в них 50 тысяч имен и биографий только расстрелянных ленинградцев. Он — один из создателей мемориала «Левашовская пустошь» на месте бывшего расстрельного полигона НКВД.

Специалист по истории советских спецслужб Никита Петров читает интервью главы ФСБ Александра Бортникова, находит в нем старые мифы, подтасованные цифры, несуществующие документы, и объясняет, почему не нужно воспринимать его всерьез.

Почему целомудрие — это не система запретов, а близость супругов — не уступка греху, в чем сходство отношений супругов с единством Христа и Церкви, и как говорить об этом с детьми

Мы так и не смогли избавить от него себя и страну – даже за сто лет, прошедших после большевицкого переворота

«Революция, изменившая мир» — долго видел я в этой, набившей оскомину советской фразе только фигуру пропаганды. Теперь, в год столетия этой революции, должен признать: то, что свершилось в России в 1917-18 гг., действительно изменило мир — где больше, где меньше, а у нас в России — всецело, что называется — «до основания».

Андрей Десницкий: Немагическая формула
о том, почему бессмысленно спорить о переводе молитв

В СМИ прошла «сенсационная новость»: римский папа собрался переписывать молитву «Отче наш». И вместо «не введи нас во искушение» теперь у него в тексте будет стоять «не дай нам впасть в искушение».

Протоиерей Геннадий ФАСТ (род.1954) – священник, проповедник, писатель и богослов

Он родился в «вечной ссылке», вырос в семье меннонитов, а потом стал православным священником.

Фазиль Абдулович ИСКАНДЕР (род.1929) — писатель и поэт

«Совесть затрудняет жизнь, чтобы облегчить встречу с Богом». Фазиль Искандер

Андрей Сергеевич ДЕСНИЦКИЙ (род. 1968) — доктор филологических наук, научный сотрудник Института востоковедения РАН. Автор многих работ по библеистике и истории древней культуры [ + Видео | Апологетика ]

«Нет для христианина более важного вопроса, чем вопрос о спасении. Войду ли я в Царствие Божие, соединюсь ли со Христом и с любимыми людьми, или меня ждет вечная погибель? Собственно, всё христианство – поиск практического ответа на этот вопрос для каждого человека». Андрей Десницкий

Как же было нам не обозлиться?!
Рядом с Ним расселись беспардонно
Мотя из налоговой полиции,
Магда из массажного салона!

Я воображаю наши лица
В судный день, когда, поправ законы,
Рыболов, и мытарь, и блудница
Воссияют у Господня трона.

Эрик-Эммануэль ШМИТТ (род. 1960) — французский писатель, драматург, эссеист, романист и сценарист. Его пьесы были переведены и поставлены в более чем тридцати странах мира [+Видео]

«Я сам серьезно болел и тогда понял, как человек беззащитен в эти важные минуты, когда он теряет силы, когда приближается смерть. Я поправился, но почувствовал, что в моей ситуации было просто. неприлично выздоравливать. Мне было почти стыдно за это. И захотелось написать книгу, посвященную болезни, которая говорила бы о том, как надо болеть и как относиться к смерти». Э-Э Шмитт

Дивна ЛЮБОЕВИЧ (род. 1970) — сербская исполнительница православной духовной музыки Сербии, Византии, Болгарии и России. Основатель, регент, солистка и руководитель хора «Мелоди» [ +Видео | Музыкальная коллекция ]

— Вы исполняете иногда очень древнюю музыку. Вы воспринимаете создателей этих песнопений как людей очень далеких от Вас или как современников?
— Отношения человека с Богом за это время не изменились. То, что было важно для людей тогда, важно и сейчас. На самом деле мы все живем в одно время.

ДЖОТТО ди Бондоне (1267 -1337) — итальянский художник и архитектор эпохи Проторенессанса. Одна из ключевых фигур в истории западного искусства. Основатель итальянской школы живописи, разработал абсолютно новый подход к изображению пространства. Работами Джотто вдохновлялись Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело [ + Галерея ]

Михаил Афанасьевич БУЛГАКОВ (1891-1940) — писатель и драматург [ + Видео ]

«Есть в биографии Булгакова две даты, в которых я вижу нечто сокровенное. Знаменитый его разговор со Сталиным состоялся в Страстную Пятницу, а умер он в Прощеное Воскресенье». Алексей Варламов

Нисхождение во ад. Почему Бог попускает страдание и смерть?

Читайте также

Из «Записок московского священника». Впервые опубликовано в газете «Русская мысль».

За последний месяц я похоронил шесть детей из больницы, где каждую субботу служу литургию. Пять мальчиков: Женю, Антона, Сашу, Алешу и Игоря. И одну девочку — Женю Жмырко, семнадцатилетнюю красавицу, от которой осталась в иконостасе больничного храма икона святого великомученика Пантелеймона. Умерла она от лейкоза. Умирала долго и мучительно, не помогало ничто. И этот месяц не какой-то особенный. Пять детских гробов в месяц — это статистика. Неумолимая и убийственная, но статистика. И в каждом гробу родной, горячо любимый, чистый, светлый, чудесный. Максимка, Ксюша, Настя, Наташа, Сережа…

За последний день я навестил трех больных: Клару (Марию), Андрюшу и Валентину. Все трое погибают — тяжело и мучительно. Клара уже почти бабушка, крестилась недавно, но можно подумать, что всю жизнь прожила в Церкви — так светла, мудра и прозрачна. Андрюше — 25 лет, а сыну его всего лишь год. За него молятся десятки, даже, наверное, сотни людей, достают лекарства, возят на машине в больницу и домой, собирают деньги на лечение — а метастазы повсюду. И этот день не какой-то особенный, так каждый день.

Прошло полдня. Умерла Клара. Умерла Валентина. В Чечне погибло шесть российских солдат — а сколько чеченцев, не сообщают… Умерла Катя (из отделения онкологии) — девочка с огромными голубыми глазами. Об этом мне сказали прямо во время службы.

Легко верить в Бога, когда идешь летом через поле. Сияет солнце, и цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом. «И в небесах я вижу Бога» — как у Лермонтова. А тут? Бог? Где Он? Если Он благ, всеведущ и всемогущ, то почему молчит? Если же Он так наказывает их за их грехи или за грехи их пап и мам, как считают многие, то Он уж никак не «долготерпелив и многомилостив», тогда Он безжалостен.

Бог попускает зло для нашей же пользы либо когда учит нас, либо когда хочет, чтобы с нами не случилось чего-либо еще худшего — так учили еще со времен средневековья и Византии богословы прошлого, и мы так утверждаем следом за ними. Мертвые дети — школа Бога? Или попущение меньшего зла, чтобы избежать большего?

Если Бог все это устроил, хотя бы для нашего вразумления, то это не Бог, это злой демон, зачем ему поклоняться, его надо просто изгнать из жизни. Если Богу, для того чтобы мы образумились, надо было умертвить Антошу, Сашу, Женю, Алешу, Катю и т.д., я не хочу верить в такого Бога. Напоминаю, что слово «верить» не значит «признавать, что Он есть», «верить» — это «доверять, вверяться, вверять или отдавать себя». Тогда выходит, что были правы те, кто в 30-е годы разрушал храмы и жег на кострах иконы, те, кто храмы превращал в дворцы культуры. Грустно. Хуже, чем грустно. Страшно.

Может быть, не думать об этом, а просто утешать? Давать тем, кому совсем плохо, этот «опиум для народа», и им все-таки хотя бы не так, но будет легче. Утешать, успокаивать, жалеть. Но опиум не лечит, а лишь на время усыпляет, снимает боль на три или четыре часа, а потом его нужно давать снова и снова. И вообще страшно говорить неправду — особенно о Боге. Не могу.

Господи, что же делать? Я смотрю на твой крест и вижу, как мучительно Ты на нем умираешь. Смотрю на Твои язвы и вижу Тебя мертва, нага, непогребенна… Ты в этом мире разделил с нами нашу боль. Ты как один из нас восклицаешь, умирая на своем кресте: «Боже, Боже мой, почему Ты меня оставил?» Ты как один из нас, как Женя, как Антон, как Алеша, как, в конце концов, каждый из нас, задал Богу страшный это вопрос и «испустил дух».

Если апостолы утверждают, что Иисус умер на кресте за наши грехи и искупил их Своею кровию, то мы выкуплены (см. 1Кор 6,20; а также 1Петр 1,18-19), значит, мы страдаем не за что-то, не за грехи — свои, родительские, чьи-то. За них уже пострадал Христос — так учат апостолы, и на этом зиждется основа всего их богословия. Тогда выходит, что неизвестно, за что страдаем мы.

Тем временем Христос, искупивший нас от клятвы законныя честнОю Своею кровию, идет по земле не как победитель, а именно как побежденный. Он будет схвачен, распят и умрет мучительной смертью со словами: «Боже, Боже мой, почему Ты меня оставил?». Его бросят все, даже ближайшие ученики. Его свидетелей тоже будут хватать и убивать, сажать в тюрьмы и лагеря. Со времен апостолов и вплоть до Дитриха Бонхоффера, матери Марии и Максимилиана Кольбе, вплоть до тысяч мучеников советского ГУЛАГа.

Зачем все это? Не знаю. Но знаю, что Христос соединяется с нами в беде, в боли, в богооставленности — у гроба умершего ребенка я чувствую его присутствие. Христос входит в нашу жизнь, чтобы соединить нас перед лицом боли и беды в одно целое, собрать нас вместе, чтобы мы не остались в момент беды один на один с этой бедой, как некогда остался Он.

Соединяя нас в единое целое перед лицом беды, Он делает то, что никто другой сделать не в силах. Так рождается Церковь.

Что мы знаем о Боге? Лишь то, что явил нам Христос (Ин 1,18). А он явил нам, кроме всего прочего, и свою оставленность Богом и людьми — именно в этой оставленности Он более всего соединяется с нами.

Грекам, а вслед за ними и римлянам всегда хотелось все знать. На этом основана вся античная цивилизация. Именно на этой неуемной, бурлящей и неутомимой жажде знания. И о Боге, когда они стали христианами, им тоже захотелось знать — может Он все или нет. Отсюда слово «Всемогущий» или Omniрotents, один из эпитетов Юпитера в римской поэзии, которым очень любит пользоваться в своей «Энеиде» Вергилий. А Бог «неизречен, недоведом, невидим, непостижим» (это мы знаем не из богословия, нередко попадавшего под влияние античной философии, а из молитвенного опыта Церкви, из опыта Евхаристии — не случайно же каждый священник непременно повторяет эти слова во время каждой литургии), поэтому мы просто не в состоянии на вопрос «Может ли Бог все?» — ответить ни «да», ни «нет». Поэтому, кто виноват в боли, я не знаю, но знаю, кто страдает вместе с нами — Иисус.

Как же понять тогда творящееся в мире зло? Да не надо его понимать — с ним надо бороться. Побеждать зло добром, как зовет нас апостол Павел: больных лечить, нищих одевать и кормить, войну останавливать и т.д. Неустанно. А если не получается, если сил не хватает, тогда склоняться перед Твоим крестом, тогда хвататься за его подножие как за единственную надежду.

«Бога не видел никто никогда». И только одна нить соединяет нас с Ним — человек по имени Иисус, в Котором вся полнота Божия пребывает телесно. И только одна нить соединяет нас с Иисусом — имя этой нити любовь.

Он умер на кресте как преступник. Мучительно. Туринская плащаница со страшными следами кровоподтеков, со следами от язв, по которым современные патологоанатомы в деталях восстанавливают клиническую картину последних часов жизни Иисуса — вот действительно подлинная святыня для ХХ века. Весь ужас смерти, никем и никак не прикрытый! Посмотрев на картину Гольбейна «Мертвый Христос», герой Достоевского воскликнул, что от такой картины можно веру потерять. А что бы он сказал, если бы увидел Туринскую плащаницу, или гитлеровские концлагеря, или сталинщину, или просто морг в детской больнице в 1995 году?

Что было дальше? В начале 20-й главы Евангелия от Иоанна мы видим Марию Магдалину, потом апостолов Петра и Иоанна и чувствуем пронзительную боль, которой пронизано все в весеннее утро Пасхи. Боль, тоску, отчаяние, усталость и снова боль. Но эту же пронзительную боль, эту же пронзительную безнадежность, о которых так ярко рассказывает Евангелие от Иоанна, я ощущаю всякий раз у гроба ребенка… Ощущаю и с болью, сквозь слезы и отчаяние, верю — Ты воистину воскрес, мой Господь.

Пока писался этот очерк, умерла Клара, затем Валентина Ивановна, последним умер Андрюша — еще три гроба. Один мальчик признался мне на днях, что не верит в загробную жизнь и поэтому боится, что он плохой христианин. Я возразил ему на это, что трудности с восприятием того, что касается жизни за гробом, свидетельствуют как раз об обратном — о честности его веры.

И вот почему. Один, причем не очень молодой, священник как-то сказал мне, что ему очень трудно судить о смерти и учить своих прихожан не бояться ее, поскольку он сам никого из людей по-настоящему близких никогда не терял. Честно. Очень честно. И очень верно. Мне всегда страшно смотреть на вчерашнего семинариста, который важно и мягко, но чуть-чуть свысока втолковывает матери, потерявшей ребенка, что на самом деле это хорошо, что Бог так благословил, и поэтому слишком уж убиваться не надо.

«Бог не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы»,- да, об этом говорит нам Христос в своем Евангелии (Лк 20,38). Но для того, чтобы эта весть вошла в сердце, каждому из нас необходим личный опыт бед, горя и потерь, опыт, ввергающий нас в бездну настоящего отчаяния, тоски и слез, нужны не дни или недели, а годы пронзительной боли. Эта весть входит в наше сердце — только без наркоза и только через собственные потери. Как школьный урок ее не усвоишь. Смею утверждать: тот, кто думает, что верит, не пережив этого опыта боли, ошибается. Это еще не вера, это прикосновение к вере других, кому бы нам хотелось подражать в жизни. И более: тот, кто утверждает, что верит в бессмертие и ссылается при этом на соответствующую страницу катехизиса, вообще верит не в Бога, а в идола, имя которому — его собственный эгоизм.

Вера в то, что у Бога все живы, дается нам, только если мы делаем все возможное для спасения жизни тех, кто нас окружает, только если мы не прикрываем этою верой в чисто эгоистических целях, чтобы не слишком огорчаться, чтобы сражаться за чью-то жизнь или просто чтобы не было больно.

Но откуда все-таки в мире зло? Почему болеют и умирают дети? Попробую высказать одну догадку. Бог вручил нам мир («Вот я дал вам» — Быт 1,29). Мы сами все вместе, испоганив его, виноваты если не во всех, то в очень многих бедах. Если говорить о войне, то наша вина здесь видна всегда, о болезнях — она видна не всегда, но часто (экология, отравленная среда и т.п.). Мир в библейском смысле этого слова, мир, который лежит во зле, т.е. общество или мы все вместе, вот кто виноват.

В наших храмах среди святых икон довольно заметное место занимает «Нисхождение во ад» — Иисус на этой иконе изображен спускающимся куда-то в глубины земли, а вместе с тем и в глубины человеческого горя, отчаяния и безнадежности. В Новом Завете об этом событии вообще не говорится, только в Апостольском символе веры есть об это два слова — descendit ad inferos («спустился во ад»), и довольно много в наших церковных песнопениях.

Иисус не только страдает сам, но и спускается во ад, чтобы там разделить боль других. Он всегда зовет нас с собою, говоря нам: «По мне гряди». Часто мы стараемся, действительно, идти вслед за ним. Но тут…

Тут мы стараемся не видеть чужой боли, зажмуриваем глаза, затыкаем уши. В советское время мы прятали инвалидов в резервациях (как, например, на Валааме), чтобы никто их не видел, как бы жалея психику своих соотечественников. Морги в больницах часто прятали на заднем дворе, чтобы никто никогда не догадался, что здесь иногда умирают. И проч., и проч. Мы и теперь, если считаем себя неверующими, пытаемся играть со смертью в «кошки-мышки», делать вид, будто ее нет, как учил Эпикур, отгораживаться от нее и т.д. Иными словами, чтобы не бояться смерти, используем что-то вроде анальгетика.

Если же мы считаем себя верующими, то поступаем не лучше: говорим, что она не страшна, что на то воля Божия, что не надо горевать по усопшему, потому что тем самым мы ропщем на Бога и проч. Так или иначе, но подобно неверующим также отгораживаемся от боли, заслоняем себя от нее инстинктивно, словно от удара занесенной над нами руки, то есть тоже используем если не наркотик, то во всяком случае анальгетик.

Это для себя. А для других мы поступаем еще хуже. Человеку, которому больно, пытаемся внушить, что это ему только кажется, причем кажется, ибо он Бога не любит и т.д. и т.п. А в результате человека, которому плохо, тяжело и больно, мы оставляем наедине с его болью, бросаем одного на самом трудном месте жизненной дороги.

А надо бы просто спуститься с ним вместе в ад вслед за Иисусом — почувствовать боль того, кто рядом, во всей ее полноте, неприкрытости и подлинности, разделить ее, пережить ее вместе.

Когда у моей восьмидесятилетней родственницы умерла сестра, с которой они вместе в одной комнате прожили всю жизнь, примерно через год она мне сказала: «Спасибо вам, что вы меня не утешали, а просто все время были рядом». Думаю, что в этом и заключается христианство, чтобы быть рядом, вместе, ибо утешать можно человека, который потерял деньги или посадил жирное пятно на новый костюм, или сломал ногу. Утешать — это значит показывать, что то, что с кем-то случилось, не такая уж большая беда. К смерти близкого такое утешение отношения не имеет. Здесь оно больше чем безнравственно.

Мы — люди Страстной Субботы. Иисус уже снят с креста. Он уже, наверное, воскрес, ибо об этом повествует прочитанное во время обедни Евангелие, но никто еще не знает об этом. Ангел еще не сказал: «Его здесь нет. Он воскрес», об этом не знает никто, пока это только чувствуется, и только теми, кто не разучился чувствовать…

«Нисхождение во ад». Из «Записок московского священника» о. Георгия Чистякова

Дописали мы, стало быть, свой давешний постинг о сострадании, об отказе от сострадания и о предательстве — захотели, чтобы перевести дыхание, посмотреть френдленту — и тут на тебе! — разговор у о.Сергия Круглова по поводу книги К.С.Льюиса «Боль утраты» — и по ходу разговора возникшая ссылка на пострясающий текст о. Георгия Чистякова «Нисхождение во ад» — это размышления о страдании и сострадании, вызванные постоянным общением с детьми, умирающими от онкологических заболеваний.

Приводим отдельные куски — но сам текст небольшой, так что от всей души советуем прочитать целиком.

Легко верить в Бога, когда идешь летом через поле. Сияет солнце, и цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом. «И в небесах я вижу Бога» — как у Лермонтова. А тут? Бог? Где он? Если Он благ, всеведущ и всемогущ, то почему молчит? Если же Он так наказывает их за их грехи или за грехи их пап и мам, как считают многие, то Он уж никак не «долготерпелив и многомилостив», тогда Он безжалостен.

Бог попускает зло для нашей же пользы либо когда учит нас, либо когда хочет, чтобы с нами не случилось чего-либо еще худшего — так учили еще со времен средневековья и Византии богословы прошлого, и мы так утверждаем следом за ними. Мертвые дети — школа Бога? Или попущение меньшего зла, чтобы избежать большего?

Если Бог все это устроил, хотя бы для нашего вразумления, то это не Бог, это злой демон, зачем ему поклоняться, его надо просто изгнать из жизни. Если Богу, для того чтобы мы образумились, надо было умертвить Антошу, Сашу, Женю, Алешу, Катю и т.д., я не хочу верить в такого Бога. Напоминаю, что слово «верить» не значит «признавать, что Он есть», «верить» — это «доверять, вверяться, вверять или отдавать себя». Тогда выходит, что были правы те, кто в 30-е годы разрушал храмы и жег на кострах иконы, те, кто храмы превращал в дворцы культуры. Грустно. Хуже, чем грустно. Страшно.

Зачем все это? Не знаю. Но знаю, что Христос соединяется с нами в беде, в боли, в богооставленности — у гроба умершего ребенка я чувствую его присутствие. Христос входит в нашу жизнь, чтобы соединить нас перед лицом боли и беды в одно целое, собрать нас вместе, чтобы мы не остались в момент беды один на один с этой бедой, как некогда остался Он.

Что мы знаем о Боге? Лишь то, что явил нам Христос (Ин 1,18). А он явил нам, кроме всего прочего, и свою оставленность Богом и людьми — именно в этой оставленности Он более всего соединяется с нами.

Грекам, а вслед за ними и римлянам всегда хотелось все знать. На этом основана вся античная цивилизация. Именно на этой неуемной, бурлящей и неутомимой жажде знания. И о Боге, когда они стали христианами, им тоже захотелось знать — может Он все или нет. Отсюда слово «Всемогущий» или Omniрotents, один из эпитетов Юпитера в римской поэзии, которым очень любит пользоваться в своей «Энеиде» Вергилий. А Бог «неизречен, недоведом, невидим, непостижим» , поэтому мы просто не в состоянии на вопрос «Может ли Бог все?» — ответить ни «да», ни «нет». Поэтому, кто виноват в боли, я не знаю, но знаю, кто страдает вместе с нами — Иисус.

Вера в то, что у Бога все живы, дается нам только если мы делаем все возможное для спасения жизни тех, кто нас окружает, только если мы не прикрываем этою верой в чисто эгоистических целях, чтобы не слишком огорчаться или просто чтобы не было больно.

Человеку, которому больно, пытаемся внушить, что это ему только кажется, причем кажется, ибо он Бога не любит и т.д. и т.п. А в результате человека, которому плохо, тяжело и больно, мы оставляем наедине с его болью, бросаем одного на самом трудном месте жизненной дороги.

А надо бы просто спуститься с ним вместе в ад вслед за Иисусом — почувствовать боль того, кто рядом, во всей ее полноте, неприкрытости и подлинности, разделить ее, пережить ее вместе.

Когда у моей восьмидесятилетней родственницы умерла сестра, с которой они вместе в одной комнате прожили всю жизнь, примерно через год она мне сказала: «Спасибо вам, что вы меня не утешали, а просто все время были рядом». Думаю, что в этом и заключается христианство, чтобы быть рядом, вместе, ибо утешать можно человека, который потерял деньги или посадил жирное пятно на новый костюм, или сломал ногу. Утешать — это значит показывать, что то, что с кем-то случилось, не такая уж большая беда. К смерти близкого такое утешение отношения не имеет. Здесь оно больше чем безнравственно.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector