1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Николай Казанский: Наука – это то, что можно объяснить ребенку

Николай Казанский: Наука – это то, что можно объяснить ребенку

С микенцами мы бы легко поговорили на бытовые темы

– Когда вы изучаете микенскую культуру, у вас есть собственное понимание, какими были эти люди. А мы смогли бы с ними поговорить, если бы встретили их?

– Мы могли бы с ними, безусловно, завести разговор и достаточно легко поговорить на бытовые темы. Они любили составлять длинные описи всего, перечисляя вещи вплоть до кожи на пару сандалий, поэтому, с этой точки зрения, бюрократы любой страны немедленно нашли бы с ними общий язык.

Но были и отличия, связанные с общими культурными достижениями, которые легче показать на примере религиозных представлений. Мы довольно хорошо знаем микенский пантеон и понимаем, что это было многобожие и что этих богов было намного больше, чем 12 олимпийцев. Больше 80 богов нам известно по именам, но их функции мы не очень знаем.

В первом тысячелетии часть из этих божеств проявляется иногда на местном уровне, как местночтимые, какие-то такие меньшие боги, но народную религию первого тысячелетия мы знаем отнюдь не в деталях. Однако в этом направлении были проведены крупные исследования, в том числе Мартин Нильссон написал монографию о греческой народной религии. Она переведена на русский язык.

Мы понимаем, что микенцы строили и дворцы, и укрепления, мы понимаем, что у них была определенная организация общества, что во главе этого общества стоял ванакт, рядом с ним находился воевода, что засвидетельствовано во втором тысячелетии в двух областях Греции. И народ в одном из текстов выступает как юридическое лицо.

Это свидетельствует о том, что было что-то, похожее на общину, и ее представитель имел право выступать в суде от имени этой самой общины.

У них был десятеричный счет – с этой точки зрения, мы бы тоже друг друга легко поняли. Циркуль уже существовал. Мы были бы очень удивлены их представлениям об окружающем мире, о небесном своде. Микенцы клали в могилы своих родных весы, сделанные из тончайшей золотой фольги. Очевидно, для того, чтобы тому, кто будет их принимать в загробном мире, было легче оценить их дальнейшую судьбу.

– Они верили в загробную жизнь?

– Определенно верили. Об этом говорят микенские гробницы, включая так называемую монументальную гробницу Атрея. Судя по некоторым другим находкам, они считали, что то добро и зло, что совершается на земле, будет как-то взвешиваться на небесах, и, с этой точки зрения, по крайней мере, для второго тысячелетия, мы можем с уверенностью говорить, что существовали понятия добра и зла. Я бы даже не исключил, что для праиндоевропейского времени эти понятия можно восстанавливать.

– А поэзия тогда уже была?

– Я уверен в том, что была, хотя бы потому, что мы не знаем ни одного народа, у которого не было бы фольклорных поэтических текстов. Для микенского времени не исключена также и поэзия, которая могла записываться. Разумеется, нашим источником являются гомеровские поэмы, в которых обнаруживаются формы, отчетливо восходящие к микенскому времени. Есть и описания предметов, которые могут относиться только к микенскому времени, как, например, кубок Нестора.

Описание Гомера соответствует археологическим находкам, которые в восьмом веке до н. э. были неизвестны. В Греции архаического периода была достаточно скромная жизнь, никаких золотых кубков не было в употреблении, поэзия сохраняла воспоминания о былой роскоши, причем формы слов, описывающих древний предмет, сохраняют особенности языка микенского времени.

Мы знаем, что, когда специально описываются какие-то окружающие нас предметы, это свидетельствует о хорошо развитой поэтической традиции. Поэтому, с моей точки зрения, мы можем говорить о существовании поэзии у древних микенцев.

– А у вас есть понимание, был ли Гомер как таковой, или трудами Гомера назвали труды нескольких поэтов?

– Механического составления текста гомеровских поэм не было, что же касается общего замысла, то общий замысел мог обсуждаться несколькими людьми. Когда мы читаем Катулла, то у нас не возникает никаких сомнений в том, что Катулл был один и он один писал. С другой стороны, мы не должны забывать, что жили-были неотерики («новые поэты», молодые римские поэты I в. до н. э.), с которыми все это обсуждалось. Это была своя система взглядов, и многое из того, что мы оцениваем как авторскую находку того же Катулла, на самом деле могло быть плодом обсуждения со своими единомышленниками.

Мы знаем, что в Греции были школы певцов, я сейчас сижу напротив портрета Ивана Ивановича Толстого, который написал книгу «Аэды», посвященную именно этим школам. Мы знаем, что это творчество было очень традиционное и творчество устное. Другое дело, что в микенское время кому-то приходило в голову записывать поэзию, и это случай, когда в фольклор попадает литературный текст.

А такие случаи нам хорошо известны, когда фольклористы во время экспедиций записывают как фольклор стихи Кольцова, и все исполнители уверены, что это чистое народное творчество. Здесь перед исследователями стоит очень много проблем, но скепсис, что для микенского времени не могло существовать никаких литературных жанров, мне кажется избыточным.

По крайней мере, мы вполне вправе предполагать несколько вещей. До нас дошли записи судебных заседаний, купчие как жанр деловой письменности. Дошло на глине и нечто вроде погодных записей, но только чисто хозяйственных. В последнее время стало совершенно ясно, что писцов не учили писать на глине, их учили писать чем-то вроде кисточки по какому-то материалу, вроде хорошо выделанной кожи. И когда краской пишут на сосудах, то те же микенские знаки прорисованы намного более тщательно, и они сложнее, чем когда на глине они отражаются в огрубленной форме.

– До нас эти тексты, написанные кисточкой, не дошли?

– Дошли написанные краской на сосуде указания, что содержит или кому принадлежит сосуд. Мы можем сравнить, как выглядит текст курсивный, как его называют, и стандартный текст на глиняной табличке.

– Переводы Гомера на русский язык – «Илиады» и «Одиссеи» – вам кажутся идеальными? Лучше быть не может?

– Интерпретация гомеровского текста продолжается, уточняются и отдельные чтения, и понимание текста, поэтому современный русский прозаический перевод с обширным комментарием был бы удачной идеей.

Ставшие классическими переводы Гомера на русский язык старше, чем переводы древнегреческой трагедии Иннокентия Анненского, Ф. Ф. Зелинского, Вяч. Иванова. Тем самым с точки зрения русской культуры ситуация на самом деле идеальная. Мы имеем слегка архаизированный перевод «Илиады» и «Одиссеи», сделанный в первой половине XIX века, так что в русской языковой культуре мы наблюдаем что-то вроде имитации реальной истории греческого языка и греческого восприятия.

И, конечно, у поэм Гомера были исключительно талантливые переводчики Николай Иванович Гнедич и Василий Андреевич Жуковский. Сейчас опубликованы черновики переводов Жуковского, показывающие, как он работал над осмыслением двусоставных слов, взвешивая варианты, предложенные предшественниками. Все это результат исследований, проводившихся в Томском университете, где хранится архив и библиотека Жуковского.

В конце XIX – начале XX века над переводами работали такие замечательные поэты, как Иннокентий Анненский, Вячеслав Иванович Иванов. На самом деле, это позволяет нам лучше, чем кому-нибудь другому, видеть, что было в Греции. Это были люди с изумительной подготовкой в области классической филологии и с тончайшим чувством родного языка.

Елицы

Настоящий подарок с любовью и заботой! Подарите вашему близкому Именной Сертификат о том, что за него была подана записка и отслужен Молебен о его Здравии и Благополучии всем Святым в Даниловом монастыре. Подать записку на молебен и получить Сертификат. Пример Сертификата можно посмотреть ЗДЕСЬ

Николай Казанский: «Филологическая безграмотность российского общества не поддается описанию»

Николай Казанский: «Филологическая безграмотность российского общества не поддается описанию»

Авторизуйтесь, чтобы не видеть рекламы в этом блоге
Николай Николаевич Казанский (род. 1952) – специалист в области классической филологии и сравнительно-исторического изучения индоевропейских языков, доктор филологических наук. С 2001 по 2016 гг. директор, а ныне научный руководитель Института лингвистических исследований РАН, член Бюро Отделения историко-филологических наук РАН (2002). Ниже размещен фрагмент из большого интервью, которое он дал научному журналисту Наталии Дёминой для портала «Правмир». Полностью его можно прочесть на сайте издания.

Читать еще:  Письмо первое: об Истинном Свете и евангельских предостережениях

На самом деле мне очень и очень повезло. Повезло и с тем, что тогда, в 60-е годы, еще происходило обсуждение общих научных и художественных проблем, люди встречались для того, чтобы поговорить об устройстве мироздания. Филологи читали книги и слушали о частицах и об антимирах. Тогда это всех интересовало, и в этом интересе объединялись и поэты, и ученые, и инженеры, и просто люди, которые следили за тем, что происходит кругом. Сейчас это намного труднее из-за разобщенности языков науки. Сейчас уже редко звучит мысль, что можно рассказать о теории относительности за 5 минут пятилетнему ребенку. Между тем на самом деле наука – это то, что можно объяснить ребенку.

Наука, когда ставятся глобальные вопросы, куда-то ушла и заменилась ремесленничеством, и эта тенденция кажется мне исключительно опасной. Мне повезло потом и с учителями, и с друзьями, с теми, с кем сталкивала жизнь. При этом, слава Богу, среди моих друзей есть и компьютерщики, и люди, которые занимаются инженерными вещами. Я не живу внутри маленького филологического мирка, где мы между собой общаемся и больше никого не видим и не слышим. Опасность самоограничения внутри одной специальности сейчас не только присутствует, но и становится угрозой, плодящей в обществе непонимание.

. Филологическая безграмотность российского общества в целом совершенно не поддается описанию. Даже начиная с самых простых вещей… Я могу по пальцам одной руки перечислить издательства, которые сохранили корректоров. Считается, что достаточно нажать на кнопку компьютера, чтобы механически исправить ошибки, но даже в заявке на грант компьютер пытается мне изменить слово «грант» на слово «гранд». Что же говорить о литературном тексте? Общество не может существовать без таких вполне приземленных вещей, как выверенный, вычитанный текст, и кончая высокими рассуждениями об этом тексте.

Обсуждения текстов, почему одно хорошо, а другое – плохо, должны начинаться со школьной скамьи и продолжаться дальше, если хотите, в достаточно свободной форме семинарских занятий. При том, что сейчас и аспирантуру превратили в «третий уровень образования» с лекциями, которые совершенно не нужны взрослым людям, а нужна самостоятельная работа часов по 10 в библиотеках, потому что отнюдь не все книги существуют в интернете, это одно, и журналы, которые в интернете могут просто отсутствовать, особенно отечественные журналы.

Между тем, для правильного осмысления недостаточно прочитать книгу и сказать, что ты о ней думаешь. Вообще, положено, если ты ссылаешься на книгу, прочитать все рецензии, которые вышли на эту книгу, для того чтобы понять, как и что из содержащегося в ней обсуждают, в чем упрекают, что ставят в заслугу. Я специально просматриваю диссертации, которые попадают в ВАК, так вот за 15 лет я не встретил там ни одной ссылки на рецензию. Список литературы есть в конце, но рецензии не упоминают и не читают. Между тем, даже когда речь идет об этимологических словарях, рецензии очень полезны, потому что этимологии отдельных слов оспариваются как раз там, и это важно учитывать.

Жалобы на то, что научные работники не читают друг друга, я впервые услышал, став аспирантом. Эту традицию мы свято храним, друг друга не читаем, но кроме этого еще и само писание рецензий как-то ушло. Между тем, Антуан Мейе в одном номере журнала мог поместить 30 своих рецензий на разные книги. То есть на каждую книжку, которую он прочитал, он пишет короткое резюме: «Основная идея книги такая, материал использован корректно», «это понравилось», «это не понравилось» или «замечу, что в этом примере ошибка». Ничего больше не надо, но сейчас при том, что у нас есть и Живой журнал, и Фейсбук, и Твиттер с Телеграмом, и что хотите, а обсуждения книг и статей фактически нет, рецензий как таковых нет, и это, безусловно, плохо.

– Как вам кажется, ВАК должен существовать или нет?

– Вы знаете, если бы я считал, что не должен существовать, я бы там не был, но проблем с научной аттестацией очень много. Самая главная проблема, которую я видел на протяжении тех 15 лет, что я был членом Президиума, состоит в том, что только один раз и, увы, не по гуманитарным наукам Президиум взял и присвоил за кандидатскую диссертацию докторскую степень. Вот это ужасно, потому что мы в ВАКе выступаем только в роли кнута, мы всё бюрократизируем и не поощряем по-настоящему хорошие работы. А ведь есть абсолютно блестящие диссертации, я могу назвать немало людей, которые бы заслуживали докторской степени просто за то, что они уже сделали. И здесь не нужно смотреть на формальные вещи, есть у него 5 публикаций, или 25, или 15, сколько там требуется, а просто потому, что у другого человека во всем мире таких результатов и таких знаний нет.

Недавно исполнилось 90 лет Сергею Евгеньевичу Яхонтову, кандидату филологических наук. Если нужно было решать какую-то настоящую проблему, то он ее решал, зная десятки языков и будучи замечательно начитанным во всей лингвистической литературе. И отсутствие инициативы ВАКа в направлении поощрения блестящих диссертационных работ меня очень сильно смущает, потому что молодые люди понимают, что есть ступенька, на которой все равны, публикации в подобающих журналах имеются, текст написан, его признали превышающим планку, которую, слава Богу, ВАК еще кое-как держит, получаешь кандидатскую степень… И присуждение докторской степени ученым, защищающим в качестве кандидатской диссертации труд мирового уровня, могло бы оказать очень сильное воздействие на все научное сообщество.

Одна такая работа защищалась у нас в институте лет 5 назад. На защиту я специально просил приехать Вячеслава Всеволодовича Иванова, который твердым голосом произнес: «Следует присудить докторскую степень», но ВАК и ухом не повел. Думаю, что мой коллега так кандидатом и останется, потому что отдельно докторскую он писать не будет. Сейчас в нашем институте будет защищаться кандидатская диссертация, 500 страниц, про язык, который прежде не был описан.

– Как вам кажется, как можно преодолеть разобщенность разных дисциплин? Или назад возврата нет?

– Я бы сказал, что самый простой способ – это разговаривать друг с другом. Я вспоминаю не без ностальгии и даже не без некоторого отчаяния выставки новых книг, новых поступлений в Библиотеке Академии наук. По вторникам весь университет и все институты РАН собирались в БАН, а филологи – у нас в институте, потому что здесь проходили выставки новых поступлений, хотелось пересмотреть всё, и это было место профессионального общения коллег. Сейчас же мало того, что из-за отсутствия подписки нас держат в минимум трехлетнем отставании к доступу к свежим научным журналам. Вы не можете взять и прочитать журнал в день его выхода, если у вас нет подписки. А на нас экономят, говорят, что через 3 года журналы поступят в бесплатный доступ. «Пожалуйста, вам надо только подписаться на базу данных, и дальше вы можете спокойно эти статьи прочитать». Но в базы данных попадают не все журналы… Раньше было живое обсуждение, когда люди встречались и обсуждали. «А вы видели эту статью? Как она вам показалась?» А сейчас этого нет.

Сейчас в ходу очень узкая специализация. Если ты – физик, то «зачем я буду разговаривать с этими лириками?», если ты – филолог, то «зачем мне ядерная физика?». И лишь очень небольшая группа людей способна радоваться возможности междисциплинарного общения. Слава Богу, такие есть люди среди филологов, это прекрасно.

Николай Казанский: «Филологическая безграмотность российского общества не поддается описанию»

На самом деле мне очень и очень повезло. Повезло и с тем, что тогда, в 60-е годы, еще происходило обсуждение общих научных и художественных проблем, люди встречались для того, чтобы поговорить об устройстве мироздания. Филологи читали книги и слушали о частицах и об антимирах. Тогда это всех интересовало, и в этом интересе объединялись и поэты, и ученые, и инженеры, и просто люди, которые следили за тем, что происходит кругом. Сейчас это намного труднее из-за разобщенности языков науки. Сейчас уже редко звучит мысль, что можно рассказать о теории относительности за 5 минут пятилетнему ребенку. Между тем на самом деле наука – это то, что можно объяснить ребенку.

Наука, когда ставятся глобальные вопросы, куда-то ушла и заменилась ремесленничеством, и эта тенденция кажется мне исключительно опасной. Мне повезло потом и с учителями, и с друзьями, с теми, с кем сталкивала жизнь. При этом, слава Богу, среди моих друзей есть и компьютерщики, и люди, которые занимаются инженерными вещами. Я не живу внутри маленького филологического мирка, где мы между собой общаемся и больше никого не видим и не слышим. Опасность самоограничения внутри одной специальности сейчас не только присутствует, но и становится угрозой, плодящей в обществе непонимание.

Читать еще:  Эльвира Китнис: То, что происходит в Европе, – это провал

. Филологическая безграмотность российского общества в целом совершенно не поддается описанию. Даже начиная с самых простых вещей… Я могу по пальцам одной руки перечислить издательства, которые сохранили корректоров. Считается, что достаточно нажать на кнопку компьютера, чтобы механически исправить ошибки, но даже в заявке на грант компьютер пытается мне изменить слово «грант» на слово «гранд». Что же говорить о литературном тексте? Общество не может существовать без таких вполне приземленных вещей, как выверенный, вычитанный текст, и кончая высокими рассуждениями об этом тексте.

Обсуждения текстов, почему одно хорошо, а другое – плохо, должны начинаться со школьной скамьи и продолжаться дальше, если хотите, в достаточно свободной форме семинарских занятий. При том, что сейчас и аспирантуру превратили в «третий уровень образования» с лекциями, которые совершенно не нужны взрослым людям, а нужна самостоятельная работа часов по 10 в библиотеках, потому что отнюдь не все книги существуют в интернете, это одно, и журналы, которые в интернете могут просто отсутствовать, особенно отечественные журналы.

Между тем, для правильного осмысления недостаточно прочитать книгу и сказать, что ты о ней думаешь. Вообще, положено, если ты ссылаешься на книгу, прочитать все рецензии, которые вышли на эту книгу, для того чтобы понять, как и что из содержащегося в ней обсуждают, в чем упрекают, что ставят в заслугу. Я специально просматриваю диссертации, которые попадают в ВАК, так вот за 15 лет я не встретил там ни одной ссылки на рецензию. Список литературы есть в конце, но рецензии не упоминают и не читают. Между тем, даже когда речь идет об этимологических словарях, рецензии очень полезны, потому что этимологии отдельных слов оспариваются как раз там, и это важно учитывать.

Жалобы на то, что научные работники не читают друг друга, я впервые услышал, став аспирантом. Эту традицию мы свято храним, друг друга не читаем, но кроме этого еще и само писание рецензий как-то ушло. Между тем, Антуан Мейе в одном номере журнала мог поместить 30 своих рецензий на разные книги. То есть на каждую книжку, которую он прочитал, он пишет короткое резюме: «Основная идея книги такая, материал использован корректно», «это понравилось», «это не понравилось» или «замечу, что в этом примере ошибка». Ничего больше не надо, но сейчас при том, что у нас есть и Живой журнал, и Фейсбук, и Твиттер с Телеграмом, и что хотите, а обсуждения книг и статей фактически нет, рецензий как таковых нет, и это, безусловно, плохо.

– Как вам кажется, ВАК должен существовать или нет?

– Вы знаете, если бы я считал, что не должен существовать, я бы там не был, но проблем с научной аттестацией очень много. Самая главная проблема, которую я видел на протяжении тех 15 лет, что я был членом Президиума, состоит в том, что только один раз и, увы, не по гуманитарным наукам Президиум взял и присвоил за кандидатскую диссертацию докторскую степень. Вот это ужасно, потому что мы в ВАКе выступаем только в роли кнута, мы всё бюрократизируем и не поощряем по-настоящему хорошие работы. А ведь есть абсолютно блестящие диссертации, я могу назвать немало людей, которые бы заслуживали докторской степени просто за то, что они уже сделали. И здесь не нужно смотреть на формальные вещи, есть у него 5 публикаций, или 25, или 15, сколько там требуется, а просто потому, что у другого человека во всем мире таких результатов и таких знаний нет.

Недавно исполнилось 90 лет Сергею Евгеньевичу Яхонтову, кандидату филологических наук. Если нужно было решать какую-то настоящую проблему, то он ее решал, зная десятки языков и будучи замечательно начитанным во всей лингвистической литературе. И отсутствие инициативы ВАКа в направлении поощрения блестящих диссертационных работ меня очень сильно смущает, потому что молодые люди понимают, что есть ступенька, на которой все равны, публикации в подобающих журналах имеются, текст написан, его признали превышающим планку, которую, слава Богу, ВАК еще кое-как держит, получаешь кандидатскую степень… И присуждение докторской степени ученым, защищающим в качестве кандидатской диссертации труд мирового уровня, могло бы оказать очень сильное воздействие на все научное сообщество.

Одна такая работа защищалась у нас в институте лет 5 назад. На защиту я специально просил приехать Вячеслава Всеволодовича Иванова, который твердым голосом произнес: «Следует присудить докторскую степень», но ВАК и ухом не повел. Думаю, что мой коллега так кандидатом и останется, потому что отдельно докторскую он писать не будет. Сейчас в нашем институте будет защищаться кандидатская диссертация, 500 страниц, про язык, который прежде не был описан.

– Как вам кажется, как можно преодолеть разобщенность разных дисциплин? Или назад возврата нет?

– Я бы сказал, что самый простой способ – это разговаривать друг с другом. Я вспоминаю не без ностальгии и даже не без некоторого отчаяния выставки новых книг, новых поступлений в Библиотеке Академии наук. По вторникам весь университет и все институты РАН собирались в БАН, а филологи – у нас в институте, потому что здесь проходили выставки новых поступлений, хотелось пересмотреть всё, и это было место профессионального общения коллег. Сейчас же мало того, что из-за отсутствия подписки нас держат в минимум трехлетнем отставании к доступу к свежим научным журналам. Вы не можете взять и прочитать журнал в день его выхода, если у вас нет подписки. А на нас экономят, говорят, что через 3 года журналы поступят в бесплатный доступ. «Пожалуйста, вам надо только подписаться на базу данных, и дальше вы можете спокойно эти статьи прочитать». Но в базы данных попадают не все журналы… Раньше было живое обсуждение, когда люди встречались и обсуждали. «А вы видели эту статью? Как она вам показалась?» А сейчас этого нет.

Сейчас в ходу очень узкая специализация. Если ты – физик, то «зачем я буду разговаривать с этими лириками?», если ты – филолог, то «зачем мне ядерная физика?». И лишь очень небольшая группа людей способна радоваться возможности междисциплинарного общения. Слава Богу, такие есть люди среди филологов, это прекрасно.

Эпидемиолог Николай Филатов: Никакого пика коронавируса в регионах России не будет. В Москве начался — в Москве и закончится

Для капельных инфекций основная роль – скученность, плотность населения. У нас второго такого региона в России с такой плотностью как в Москве нет Фото: Михаил ФРОЛОВ

Данные за 27 мая обнадеживают: за сутки в России выявлено 8338 новых случаев заражения коронавирусом. Это меньше, чем накануне. Последние нескоько дней цифры держатся на уровне 1 мая. 161 человек, к сожалению, скончался. Выздоровели 11079 человек. При этом ситуация с распространением в Москве, как считают эксперты, самая напряженная по сравнению с другими регионами России, но при этом контролируемая. Уже несколько дней количество новых заболевших в несколько раз меньше количества выздоровевших. Так не пора ли выходить из режима самоизоляции, сколько можно сидеть?

Эти вопросы в эфире Радио «КП» (97,2 FM в Москве) мы задали врачу-эпидемиологу, доктору медицинских наук, профессору, члену-корреспонденту Российской академии наук Николаю Филатову.

Ситуация неплохая. И будет улучшаться

— Николай Николаевич, как можно оценить динамику последних недель – и летальных случаев, и снижения количества выявленных заражений?

— Что касается динамики, то должен сказать, что уже где-то недели две разница между количеством выявленных и обследованных увеличивается. Это говорит о том, что искать вирус в популяции становится труднее. Это благоприятный фактор. То, что летальность у нас выросла (на сегодня в суммарном исчислении – 1% летальности), это плохой показатель. Это говорит о том, что мы еще правильно лечить коронавирусную инфекцию не умеем.

Что касается эпидемического процесса, нам не нужно себя сравнивать с другими странами. Везде свои подходы. А любая социальная особенность влияет на эпидемический процесс.

Хорошо было бы, если бы мы детей выпустили, поскольку они до сих пор у нас в изоляции находятся. Циркуляция вируса в России в основном идет среди взрослого населения.

— Николай Николаевич, куда выпустят детей, на улицы? Наступает летний сезон…

— Он наступает. А вот две недели назад можно было детей в школы и детские дошкольные учреждения отпустить, они бы спокойно походили. Уверяю вас, что динамика была бы значительно лучше, чем она сейчас. И смертей было бы меньше, потому что вирус потерял бы вирулентность, и активность эпидемического процесса была бы лучше. Но даже при той стабильности наших ограничительных мер — мы их держим сегодня достаточно интенсивно, отпускаем совсем по чуть-чуть… Это говорит только об одном. Что у нас ситуация, в общем-то, неплохая, и в начале июня она будет более активно улучшаться.

Читать еще:  Великий четверг: почему целый год стоит ждать этот день

Филатов Николай Николаевич. Фото Анатолия Морковкина /ТАСС

Всю жизнь по домам не просидишь!

— Территория России большая. Некоторые утверждают, что в Москве пик пройден, дальше коронавирус отправился в регионы, там нужно ждать увеличения этой кривой.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но если не будут собирать стариков в регионах, никакого дополнительного пика там не будет. Пик закончится в Москве. Он начался в Москве и закончится в Москве. Для капельных инфекций основная роль – скученность, плотность населения. У нас второго такого региона в России с такой плотностью нет. Даже Санкт-Петербург по плотности уступает Москве намного. Поэтому не надо говорить, что там будет какой-то всплеск. Ничего не будет, никакого всплеска. Вот сейчас все напуганы коронавирусной инфекцией. Слушаешь радио – из каждого динамика звучит одно и то же: смертельный вирус, смертельная опасность и пр. Просто смерть с косой ходит по земле. А ведь средняя ежедневная смертность, если сравнивать 19-й год и 20-й не намного различается, в принципе одно и то же.

— Ну ведь люди сидят дома, меньше автомобильных аварий, меньше вирусных инфекционных заболеваний…

— А может быть, мы вообще всегда будем дома сидеть?! Человеку нужен коллектив, нам нужно общение. Общаться только через гаджет – это как-то, на мой взгляд, неправильно.

— Последняя информация из Франции сейчас поступила. Президент Франции господин Макрон сказал, что перчаточный и масочный режим во Франции будет обязателен до тех пор, пока не появится вакцина. То есть мы будем выходить из карантина, сказал он, но все это сохранится – перчатки и маски.

— Когда господин Макрон в последний раз почитал какую-то книжку или какой-то научный труд по вирусологии, эпидемиологии? Успешный менеджер рассуждает: вот так будет. Ну, пусть так будет во Франции. Нам зачем? Тем более что перчатки никак не спасают от коронавируса и не защищают, даже на миллиграмм не защищают, ни насколько. Через кожу, через руки не заразишься коронавирусной инфекцией. Заразишься, только вдыхая коронавирусный аэрозоль, который в воздухе. Не на руках, не на ушах, ни на чем.

Слушаешь радио – из каждого динамика звучит одно и то же: смертельный вирус, смертельная опасность Фото: Иван МАКЕЕВ

— С перчатками понятно. А с масками?

— Маски – для больных. Если больной человек остается дома, чтобы он меньше вирусную нагрузку осуществлял на других жильцов в квартире, ему надо предложить маску. А всем остальным маска зачем?

Герпес есть у 80 процентов населения, но из этого шуму не делают

— Но есть статистика. 40% выявленных с коронавирусом – бессимптомные. Именно этим и объясняется: носите маску, потому что вы даже не подозреваете, болеете вы или нет, являетесь ли вы носителем или нет.

— Я всё прекрасно понимаю. Но если мы обследуем 100% москвичей, россиян на вирус герпеса, мы тоже процентов 80 найдем, что люди инфицированы. Так что с нами делать? У нас есть вирус папилломы человека, у нас есть два десятка вирусов, которые постоянно живут в нашем организме. И что?

— Николай Николаевич, здесь вопрос только в том, что те вирусы, которые вы упоминаете, поддаются лечению, они известны, а здесь вроде как столкнулись с неизвестной штукой.

— Как они поддаются? Скажите, кого полностью вылечили с герпетической инфекцией? Это персистирующий вирус (постоянно живет в организме, — прим. ред.). Вот вы чуть-чуть иммунную систему ослабили, ножки застудили, тут же выскочит герпес на губах, на носу, на каких-то других частях тела. К этому мы уже привыкли – вот простудка выскочила. То, что 60% зараженных коронавирусом только имеют клинику (клинические проявления — прим. ред.), а 40% не имеет клиники, говорит о том, что вирус пустяковый, а из него создали глобальную проблему.

— А как же летальность, смертность?

— Вы посмотрите на другие. Грипп H1N1, грипп-2009 Калифорния, который назвали пандемическим. Называть пандемическим его оснований не было, но, тем не менее, его назвали. Но там 14,5% летальность. Не 0,92, не 1%, а 14, в 15 раз больше.

— Николай Николаевич, а кому же тогда это выгодно? Теряют же все. Накануне сообщили, что массовая вакцинация в России может начаться уже осенью. И люди задают вопрос: если мы переболели, зачем нам вакцинироваться, если у нас есть антитела?

— В 1969-м году в Москве была эпидемия гриппа H1N1, гонконгский вариант. 2 января 1969-го года, на пике эпидемии, в сутки в Москве заболело 102 тысячи человек. Это не те, кто был активно выявлен, это люди, которые болели, у которых было заболевание, высокая температура, они плохо себя чувствовали, то есть была клиника. Это не носители, которых вы назвали. Бессимптомная форма – значит, человек здоров. Вот это нужно понять. Значит, его иммунная система с этим вирусом справляется, и не надо вмешиваться, организм сам справится с этой инфекцией. У человека с бессимптомной формой возбудитель во внешнюю среду выделяется слабовирулентно, потому что он не может вызвать там заболевание. И он другому человеку меньший вред причинит, чем тот, который вышел от больного с клиническими проявлениями.

Человеку нужен коллектив, нам нужно общение Фото: Владимир ВЕЛЕНГУРИН

Посмотрите у нас по коронавирусной инфекции. Максимум на пике было 6 тысяч заболевших. 12 выявляли в какой-то период, но половина из них были бессимптомные. Поэтому говорить об эпидемии. Ни смертность это не показывает, ни количество зараженных… Это страх, который нагнали на всех. Когда человек сидит дома и видит, что в подъезд заходят люди в скафандрах, в защитных костюмах, он понимает, что что-то здесь такое опасное, серьезное, и, естественно, пугается. Не надо пугать людей.

В середине июня коронавирус уйдет в спячку.

— Если немного в будущее посмотреть, что вероятнее произойдет: он ослабнет или наша иммунная система к нему приспособится?

— Всегда происходит саморегуляция паразитарной системы. И на нашу иммунную систему, коллективный иммунитет, как сейчас говорят, будет влиять коронавирус, который циркулирует, и наша иммунная система будет влиять на его вирулентность. Вот вы говорите: вакцина. Уже делали же вакцину против MERS – остановили производство. Почему? Потому что оказалась невостребованной. Не нужна. Нет больных. И с этим COVID-19 будет то же самое. Конечно, хорошо, что мы будем иметь вакцину против этого вируса, но необходимость в ней будет сведена к минимуму. Да, можно директивным методом взять и включить в календарь прививок. Но в календарь лучше включить вакцину против вируса папилломы человека.

— Китайские ученые пытаются сейчас найти связь между погодой и распространением коронавируса – дескать, чем жарче, тем его меньше, инфицирование происходит при температуре воздуха от 0 до 20 градусов тепла. Есть мнение по этим данным?

— Я могу сказать только одно. Ультрафиолет, конечно, убивает вирус. Он рвет цепочки между нуклеотидами в ДНК или РНК, поэтому имеет достаточно высокий противобактериальный эффект. Но есть еще вещи, которые сегодня слабо изучены. Почему-то вирус гриппа, с которым работают в лабораториях, в летний период теряет свою активность. Он находится в лаборатории, там температура одна и та же, какого-то дополнительного ультрафиолета там нет, но он в какой-то момент перестает работать – как в спячку впал, и из нее потом выходит уже осенью. Почему? Неизвестно. Есть вещи, которые еще слабо изучены. Никто не может сказать, что происходит в возбудителе, что меняет его вирулентность.

— Развитие ситуации на лето, как вам это видится?

— Я думаю, что две летних недели мы еще активно половим коронавирус в популяции, а потом он просто уйдет в спячку, и нам его даже найти будет трудно. Мои знания в области развития эпидемического процесса позволяют сделать такой вывод. Может быть, кто-то считает иначе. Я не претендую на истину в последней инстанции.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Анна Попова, главный санитарный врач России, — о борьбе с пандемией: Мы выиграли время. Теперь важно удержать результат

Руководитель Роспотребнадзора ответила на вопросы обозревателя «Комсомольской правды» Александра Гамова (подробности)

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector