0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

«Небом единым жив человек» Памяти Андрея Вознесенского

Культура / Литература :

В первый день лета, 1 июня, скончался поэт Андрей Вознесенский. В мае 2010 года ему исполнилось 77 лет.

Ночью можно было увидеть его белый, светящийся в темноте силуэт – Вознесенский бродил по потайным тропинкам Переделкино и в эти моменты… сочинял стихи. Он писал не за письменных столом, не в кабинете, а вышагивал стихи, выслушивал, высматривал их.

Неоднозначный, футуристически-сложный и самобытно-яркий, неиссякаемый источник литературных споров и любимейший пример для подражания у молодых поэтов – таким он вошел в историю русской поэзии.

Своими воспоминаниями об Андрее Андреевиче с корреспондентом портала «Православие и мир» поделилась поэт Олеся Николаева, близко знавшая мастера.

Смерть Андрея Андреевича Вознесенского – огромная потеря: для поэзии и для всей нашей культуры. Он долго болел, но парадоксальная вещь – невозможно было себе представить, что поэт Андрей Вознесенский умрет. Казалось, он будет всегда. Ведь практически до последних месяцев, несмотря на болезнь, он продолжал писать стихи.

Весть о смерти Вознесенского застигла меня в поезде, я ужасно растеряна, убита ею. Потому что около этого поэта прошла моя жизнь, да что говорить – жизнь всего моего поколения. Во времена советской власти его стихи были глотком свободы, дерзновения, знаком того, что даже в условиях несвободы у человека все-таки есть возможность экзистенциального выживания. Я помню, как мы ходили на его поэтические вечера, как учили его строки наизусть. Вознесенский был символом времени, одним из ярчайших символов.

Мне кажется, глубоко неправы те, кто говорит, что в советское время читатели любили Вознесенского исключительно потому, что были отлучены от поэзии Серебряного века. Безотносительно того времени, когда люди были обделены чтением подлинной русской поэзии, Вознесенский – поэт самобытный, со свежим восприятием слова, живыми реакциями, не похожий ни на кого из своих предшественников. Неслучайно на поэтическую территорию, которую он открыл, тут же хлынула огромная волна его последователей и эпигонов. Это верный признак того, что он нашел какую-то новую ноту, интонацию, стилистическую фигуру — то есть сотворил нечто еще не бывшее в русской поэзии.

Для меня лично смерть Вознесенского – невосполнимая утрата. С Андреем Андреевичем мы дружили с самой моей юности. Еще когда я была начинающим поэтом, он доброжелательно относился к моим стихам и поддерживал меня. Потом мы просто стали добрыми товарищами, вместе ездили в поездки, побывали в 1988 году на фестивале «Русская поэзия», который проходил в Гренобле и Париже. Мы были соседями в Переделкино – его дом был самым близким к моей даче, и у нас была маленькая потайная калитка между участками, через которую мы ходили друг к другу разговаривать и читать стихи.

Весной и летом Андрей Андреевич ходил в белой одежде. Ночью можно было увидеть его белый, светящийся в темноте силуэт – он бродил по потайным тропинкам Переделкино и в эти моменты … сочинял стихи. Вознесенский писал не за письменных столом, не в кабинете – он вышагивал стихи, выслушивал, высматривал их. Темнота или густые летние сумерки – и человек в белом костюме движется и слушает стихотворный ритм…

Я нередко встречала его в эти поздние часы, но было невозможно подойти к нему, чтобы не прервать этот потаенный разговор с самим собой и миром – страшно было нарушить его поэтическое настроение. Строчка, рефрен из одного из лучших его стихов «Васильки Шагала» — «Небом единым жив человек» — на самом деле не риторическое восклицание. Он и правда ходил под этим небом и, видимо, действительно, ничто ему, кроме неба, не было нужно так сильно, так насущно.

Точно так же Вознесенский ходил, когда еще было живо знаменитое Пастернаковское поле, простиравшееся между дачей Пастернака и местным кладбищем. О нем написана легендарная строчка Бориса Леонидовича – «Жизнь прожить – не поле перейти». Сейчас поле совершенно убито новорусскими бездарными застройками, а когда-то, еще совсем недавно, по нему ходил Андрей Андреевич – обращенный к небу, отрешенный от всего и погруженный в то, что нашептывало ему его дарование, его Муза.

Андрею Вознесенскому удалось удивительно пристойно и честно сохранить себя в те времена, когда поэту было совершенно невыносимо жить – в брежневские годы. Потому что он умел полностью уходить в свое Дело, и по большому счету, именно это его и спасало.

Я думаю, самый главный урок, который Вознесенский может преподать молодым поэтам, только начинающим свой творческий путь, — слушать себя и свой талант. Ведь стихотворная форма Вознесенского, самая прихотливая, самая неожиданная, его невообразимые метафоры и сравнения – это все росло изнутри, из внутренней жизни, это не было никогда украшательством, не придумывалось извне. Простым подражанием поэтическому почерку великих поэтов, шитьем по лекалам прошлых мастеров настоящей поэзии не создать – нужно вложить в нее свое сердце, как это делал Андрей Андреевич.

У него было особое устройство поэтического слуха, которое позволяло ему слышать рифму там, где профанное ухо ее не улавливает. Но самое главное – он умел обнажить эту рифму, выпустить ее в мир – сделать понятной людям. А нам, чтобы услышать то, что слышал Вознесенский, нужно отключить банализированное, схематическое восприятие.

Это есть торжество творческой личности, когда является такой поэт, чей голос всегда отличим среди прочих. Всегда найдутся искусные подражатели, но это все равно будет территория Вознесенского, его образ, его лексика, его интонация и ритм.

Такая самобытность дорогого стоит, особенно в наше время, когда в литературу приходят штампованные, на один лад причесанные или наоборот на один лад растрепанные стихотворцы, и когда совершенно ни во что вменяется сама личность поэта, которая, по сути, является основой и стержнем творчества.

Читать еще:  «После травмы я понял: никто ничего не будет делать за меня»

Потому что если ее нет, этой личности, если нет творческой воли – и талант будет растрачен, и человек окажется разрушенным силой впустую растраченного дарования. У Вознесенского, помимо поэтического дара, была вот эта сила. В любые, самые темные и сложные времена, он мог сгруппироваться, отринуть от себя все суетное, лишнее – и заниматься своим Делом – улавливать среди какофонии мира гармоничные звуки, которые соединяют нас с идеальной реальностью.

«Небом единым жив человек» Памяти Андрея Вознесенского

НЕБОМ ЕДИНЫМ ЖИВ ЧЕЛОВЕК

Достигли ли почестей постных,

рука ли гашетку нажала,

в любое мгновенье не поздно –

«Двенадцать» часы ваши пробили,

но новые есть обороты.

Ваш поезд расшибся. Попробуйте

Вы к морю выходите запросто,

спине вашей зябко и плоско,

как будто отхвачено заступом

и брошено к берегу прошлое.

Не те вы учили алфавиты,

не те вас кимвалы манили.

Иными их быть не заставите –

Так Пушкин порвал бы, услышав,

что не ядовиты анчары,

И начал сначала.

Начните с бесславья, с безденежья.

Злорадствует пусть и ревнует

былая твоя и нездешняя –

А прежняя будет товарищем.

Не ссорьтесь. Она вам родная.

Безумие с ней расставаться.

вы прошлой любви не гоните,

вы с ней поступите гуманно –

как лошадь ее пристрелите.

Не выжить. Не надо обмана.

Я на болотной тропе вечерней

встретил бобра. Он заплакал вхлюп.

красной эмали передний зуб.

Вставши на ласты, наморщась жалко

(у них чешуйчатые хвосты),

хлещет усатейшая русалка.

Ну, пропусти! Ну, пропусти!

Метод нашли, ревуны коварные.

Стоит затронуть их закуток,

выйдут и плачут

Выйдут семейкой, и лапки сложат,

и заслонят от мотора кров.

«Ваша сила – а наши слезы.

В глазках старенького ребенка

слезы стоят на моем пути.

Ты что – уличная колонка?

Ну, пропусти, ну, пропусти!

Может, рыдал, что вода уходит?

Может, иное молил спасти?

Может быть, мстил за разор угодий?

Слезы стоят на моем пути.

Что же коленки мои ослабли?

Не останавливали пока

ни телефонные Ярославны,

ни бесноватые вопли царька.

Или же заводи и речишник

вышли дорогу не уступать,

чтоб я опомнился, супостат?

Будьте бобры, мои годы и долы,

не для печали, а для борьбы,

Будьте бобры, как молчит без страха

совесть, ослепшая спозарань,

«Но пасаран! Но пасаран!»[1]

Непреступаемая для поступи,

непреступаемая – о господи! –

Я его крыл. Я дубасил палкой.

Я повернулся назад в сердцах.

Но за спиной моей новый плакал –

непроходимый дурак в слезах.

Песня сингапурского шута

Оставьте меня одного,

люблю это чудо в асфальте,

Я так и не побыл собой,

я выполню через секунду

людскую мою синекуру.

Душа побывает босой.

Оставьте меня одного,

изгнанник я, сорванный с гаек,

что так доживешь до седин

под пристальным сплетневым оком

то «вражьих», то «дружеских» блоков…

Как раньше сказали бы – с богом

оставьте один на один.

Свидетели дня моего,

вы были при спальне, при родах,

на похоронах хороводом.

Оставьте меня одного.

Оставьте в чащобе меня.

Они не про вас, эти слезы.

Душа наревется одна –

где кафельная береза,

положенная у пня,

омыта сияньем белесым.

Гляди ж – отыскалась родня!

Я выйду, ослепший как узник,

и выдам под хохот и вой:

«Душа – совмещенный санузел,

где прах и озноб душевой.

Поэты и соловьи

поэтому и священны,

как органы очищенья,

а стало быть, и любви».

Лик Ваш – серебряный как алебарда.

В Вашей гостинице аляповатой

в банке спрессованы васильки,

Милый! вот что́ Вы действительно любите,

с Витебска ими раним и любим.

Дикорастущие сорные тюбики

с дьявольски выдавленным

Сирый цветок из породы репейников,

но его синий не знает соперников.

Марка Шагала, загадка Шагала –

рупь у Савеловского вокзала!

Это росло у Бориса и Глеба

в хохоте нэпа и чебурек.

Во поле хлеба – чуточку неба.

Небом единым жив человек.

В них витражей голубые зазубрины

с чисто готической тягою вверх.

Поле любимо – но небо возлюблено.

Небом единым жив человек.

В век ширпотреба нет его, неба.

Доля художников хуже калек.

Давать им сребреники нелепо –

небом единым жив человек.

Как занесло васильковое семя

на Елисейские на поля?

Как заплетали венок Вы на темя

Гранд Опера, Гранд Опера!

В небе коровы парят и ундины.

Зонтик возьми, выходя на проспект.

Небом единым жив человек.

Ваши холсты из фашистского бреда

за Пиренеи несли через снег.

Свернуто в трубку запретное небо,

но только небом жив человек.

Не протрубили трубы господни

над катастрофою мировой –

в трубочку свернутые полотна

воют архангельскою трубой.

Кто целовал твое поле, Россия,

пока не выступят

Твои сорняки всемирно красивы,

хоть экспортируй их, сорняки.

С поезда выйдешь – как окликают!

Поле пришпорено васильками,

как ни уходишь – все не уйдешь…

Вечером выйдешь – будто захварываешь,

во поле углические зрачки.

Ах, Марк Захарович, Марк Захарович,

все васильки, все васильки…

Не Иегова, не Иисусе,

ах, Марк Захарович, нарисуйте

непобедимо синий завет –

Небом Единым Жив Человек.

Не придумано истинней мига,

чем раскрытые наугад –

недочитанные, как книга, –

разметавшись, любовники спят.

«Не возвращайтесь к былым возлюбленным…»

Небом единым жив человек

Небом единым жив человек

Белоруссия для Вознесенского — не только Бедуля, много еще имен, и среди них Марк Шагал.

Как же он «Шагал» — ведь он летал. Над шляпками крыш, метелками деревьев. Волоокие взгляды коров, петушиные алые гребни провожали его. Он парил в синем пространстве. Это Вознесенский сразу увидел. Еще в феврале 1962-го, едва они познакомились. Тогда Марк Захарович подарил юному поэту рисунок — голубая дева в обнимку с ягненком летела над Эйфелевой башней.

Читать еще:  Вячеслав Бутусов: Обращение к Богу надо выстрадать

С тех пор до самой смерти Шагала в 1985-м они с Вознесенским встречались постоянно — «и в квартирке художника над Сеной, и в доме его дочери Иды, которая была ангелом для вернисажей, а позднее на юге, где его муза и супруга Вава — бакинка Валентина Григорьевна — вносила олимпийскую гармонию в наш суетный быт». Шагал сделал иллюстрации к стихам Вознесенского «Гетто в озере».

В небе коровы парят и ундины.

Зонтик раскройте, идя на проспект.

Родины разны, но небо едино.

Небом единым жив человек.

(«Васильки Шагала». 1973)

«Небо, полет — главное состояние кисти Шагала, — писал Вознесенский в эссе „Гала? Шагала“. — Вряд ли кто из художников так в буквальном смысле был поэтом, как этот сын витебского селедочника. Безумные василькового цвета избы, красные петухи, зеленые свиньи, загадочные саркастические козы — все увидено взглядом поэта. Не случайно его любил Аполлинер». Он и умер, «взвиваясь в небо, летя», — когда его в кресле-каталке поднимали в лифте на второй этаж его дома, утонувшего в зелени Поль де Ванса. «На его картинах парят горизонтальные скрипачи, ремесленники, влюбленные. Он к ним присоединился».

Шагал жил во Франции с 1922 года, тоскуя о своем Витебске и считая Россию родиной. В энциклопедиях советских его называли «французским художником». Выставок его в СССР не было, имя старались не упоминать. Почему? Эмигрант! Хотя Шагал декорировал когда-то — к празднованию первой годовщины Октября — улицы Витебска, назначенный самим Луначарским на должность «Уполномоченного по делам искусств в Витебской губернии». Город украсили его панно «Мир хижинам — война дворцам». Однако «волевой Малевич, — как пишет Вознесенский в том же эссе, — вскоре стал духовным властелином Витебска. К нему перебежали ученики Шагала. Самолюбивый художник покидает родной город, а через пару лет и страну».

В 1960-х, вслед за Вознесенским, к Шагалу потянулись ходоки. Он быт и модным, и загадочным. Едва ли не каждый писатель и поэт, прилетая в Париж, искал возможности встретиться с художником. Каждый искал в художнике его небесную суть и земную основу. Вознесенский все же оказался ближе всех — своими «Васильками Шагала». Может, оттого, что почувствовал тоньше — как художник художника.

Юрий Трифонов вспоминал, как жена его показала Шагалу открытку с репродукцией старой картины — на темном коричневом фоне стоят чуть косо старомодные часы в деревянном футляре: «Он держал ее далеко от глаз, смотрел долго, пристально, как на чужую работу. И вдруг пробормотал едва слышно, не нам, а себе: „Каким надо быть несчастным, чтобы это написать“… Я подумал, что он пробормотал самую суть. Быть несчастным, чтоб написать. Потом вы можете быть каким угодно, но сначала — несчастным».

Роберт Рождественский написал стихи «Марк Шагал» (1982): «Он стар, он похож на свое одиночество. / Ему рассуждать о погоде не хочется. / Он сразу с вопросом — а вы не из Витебска? / Пиджак монотонный на лацканах вытерся…»

И Зоя Богуславская — уже после того, как Шагал побывал у них с Вознесенским в Переделкине в 1974-м, вспомнит его слова в своем эссе «Коллажи Парижа»: «Не могу забыть деревья в Подмосковье, — говорит он, чуть не захлебываясь. — Я так хотел бы описать русскую природу! Там у деревьев особый наклон, формы, все другое. В этих ветвях и наклонах столько для меня близкого! Я бы мечтал все это на полотно перенести, но уже поздно, все поздно…»

Тот приезд Марка Шагала в Москву — первый за десятилетия разлуки — Вознесенский помнил хорошо и вот как об этом рассказал в «Гала? Шагала»:

«Он был мужественным, этот тихий удивленный человек. Однажды мне довелось стать свидетелем тому. В июне 1973 года я был с выступлениями в Париже. В это время Шагал, приняв приглашение Министерства культуры, собирался приехать к нам. Это был первый его визит после отъезда в двадцатые годы и, увы, как оказалось теперь, единственный. Он расспрашивал — какая она нынче, Москва? Есть ли на улицах автомобили? Он помнил Москву разрухи двадцатых годов. Полет был назначен на понедельник. Тогда был рейс Аэрофлота.

Увы, в субботу стряслось страшное. На глазах парижан во время демонстрации на Парижской авиавыставке красавец „Ту-144“ потерпел в небе аварию и разбился. Погибли наши испытатели. Накануне я разговаривал с ними. Заснятый момент катастрофы показывали по нескольку раз на телеэкране в замедленном темпе. Мы с ужасом вновь и вновь проглядывали эти кадры.

В стихах „Васильки Шагала“ я так записал это:

С вами в душераздирающем дубле

видели мы — как за всех и при всех

срезался с неба парижский „Туполев“.

В небе осталось шесть человек.

Шагала отговаривали лететь на „Ту“. Советовали или отменить полет, или лететь на „Эр Франс“. Шагал полетел в понедельник.

Я прилетел в Москву несколько дней спустя после приезда Шагала. Он поехал с женой Вавой (Валентина Бродская, дочь сахарозаводчика Лазаря Бродского, была известной владелицей лондонского салона моды. — И. В.) и Надей Леже (Надежда Ходасевич-Леже, кузина поэта Владислава Ходасевича, сама была художницей и муж ее, Фернан Леже — известный художник. — И. В.).

В Большом театре мы смотрели с ними балет „Кармен-сюита“. В фойе, идя к выходу, Вава потеряла в толпе тяжелую брошь. Пыталась вернуться за ней, но волна людей празднично шла навстречу. Вава только махнула рукой. Так теряют что-то в море „на счастье“.

Приехав к нам на дачу в Переделкино, Шагал остановился на середине дорожки, простер руки и остолбенел. „Это самый красивый пейзаж, какой я видел в мире!“ — воскликнул он. Что за пейзаж узрел мэтр? Мне было неловко за наш забор. Это был старый покосившийся забор, бурелом, ель и заглохшая крапива. Но сколько поэтичности, души было в этом клочке пейзажа, сколько тревоги и тайны! Он открыл ее нам. Он был поэтом. Не случайно он любил Врубеля и Левитана».

Читать еще:  «Господи, пошли мне такси». Почему мы не молимся, а только требуем

Вознесенский вспоминал еще одну поездку: в 1970 году художник позвал его съездить вместе в Цюрих, на открытие шагаловских синих витражей в соборе Фраумюнстер. Витражей было пять — «Пророки», «Скрижали Завета», «Лестница Иакова», «Сион» и «Распятие». Шестой — «Сотворение мира» — появится шесть лет спустя. На торжественном открытии витражей поэта поразила толпа брейгелевских персонажей, разодетых в меха и бриллианты. Роскошные рожи расплывались в выпуклых стеклах витражей, как в зеркалах из комнат смеха. «Почему они такие?» — спросил он Шагала. «Ах, Андрей, — ответил художник. — Это богатые семьи. И они смешиваются только друг с другом… Вырождение!»

Выставку работ Шагала в Москве открыли в 1987-м к его 100-летию — благодаря усилиям директора Музея им. Пушкина Ирины Антоновой и письму Вознесенского генсеку Горбачеву. Это будет второе его обращение — первый раз поэт писал ему по поводу музея Пастернака (до этого, если быть точным, Вознесенский обращался лишь раз к Брежневу — в связи с похоронами отца). Известный недостройщик перестройки разрешил, и выставку открыли. «Сейчас принято только ругать прошлых лидеров, но надо и добро помнить», — позже заметит Вознесенский.

В том же году поэт побывает в Витебске:

«В Витебском театре я спросил аудиторию: „Кто за музей Шагала?“ Зал проголосовал „за“. Я пошел к городскому начальнику. Тот тоже был „за“, уверовав, что музей на благо городу, он принесет колбасу и дороги. Однако после моего отъезда прибыл официальный комиссар из столицы и разъяснил, что я — масонский агент, а Шагал — враг народа и т. д.

Тогда же появилась статья в „Вечернем Минске“, подписанная зав. отделом Института философии и права АН БССР В. И. Бовшем: „Поэт А. Вознесенский выступил инициатором крикливой компании в связи со 100-летием со дня рождения художника-модерниста М. Шагала, связанного с Белоруссией фактом своего рождения, но с 1922 года и до смерти в прошлом году проживавшего во Франции и США. В творческом и гражданском отношениях он противостоял нашему народу“».

Но в пику товарищу Бовшу Вознесенского поддержит писатель Василь Быков: «…белорусская интеллигенция благодарна Андрею Вознесенскому, напечатавшему свой очерк о Шагале в „Огоньке“ и в этом порыве опередившему любого из нас. Конечно, поначалу мы должны были написать о Шагале у нас, в Белоруссии. Но у нас, к сожалению, до сих пор существует разброд по отношению к имени, к творческому наследию ныне всемирно известного художника. Снова повторяется прежняя, почти библейская истина: нет пророка в своем отечестве».

Музей в одноэтажном домишке художника на улице Покровской откроется в 1992 году.

«Кто целовал твое поле, Россия, / пока не выступят васильки? / Твои сорняки всемирно красивы, / хоть экспортируй их, сорняки. / С поезда выйдешь — как окликают! / По полю дрожь. / Поле пришпорено васильками, / как ни уходишь — все не уйдешь…»

Не Иегова, не Иисусе,

ах, Марк Захарович, нарисуйте

непобедимо синий завет —

Небом Единым Жив Человек.

В семьдесят четвертом году вышел сборник Вознесенского «Выпусти птицу!» — с этими самыми стихами о летающих художниках и мужиках.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

В концертном зале имени Чайковского прошел вечер памяти Андрея Вознесенского

Его стихами восхищались сразу несколько поколений, называли его голосом эпохи, связующим звеном между русской классикой и поэзией второй половины XX века. В этом году Андрею Вознесенскому могло бы исполниться 85. И весь год проходит под знаком поэта. Накануне его друзья и поклонники собрались в зале Чайковского, чтобы еще раз прикоснуться к прекрасному.

… ах, Марк Захарович, нарисуйте

непобедимо синий завет —

Небом Единым Жив Человек.

«Люди поэзии, каждую осень мы собираемся в зале Чайковского», — писал Андрей Вознесенский. И сегодня в юбилейный вечер стихи поэта вновь зазвучали с любимой сцены.

на даче стучат топорами,

мой дом забивают дощатый.

«Все свои дни рождения Андрей Андреевич устраивал авторские вечера в зале Чайковского, буквально 10 или 11 лет подряд», — вспоминает Зоя Богуславская.

Его поэзия вопреки. Она влюбляла и собирала тысячные залы Политехнического. Притягивала и не отпускала.

коровники в амурах,

райклубы в рококо!

«Когда я в первый раз увидела его, была совершенно очарована Андрей Андреевичем, потому что он невероятно трогательный и у него такой взгляд распахнутый, открытый. Ну я влюбилась в этом момент», — сказала актриса Алиса Гребенщикова.

В этот юбилейный вечер близкие, коллеги, друзья — те, для кого Андрей Вознесенский не просто голос эпохи.

«Жизнь все время напоминает какие-то стихи, и только большой поэт еще задолго до модного слова «креативность» был в поэзии абсолютно креативным человеком», — сказал поэт Владимир Вишневский.

«Та энергетика, которая присуща поэзии и всему творчеству Андрея Андреевича, безусловно, сегодня находит отклик», — говорит кинорежиссер Вадим Абдрашитов.

Именно этот редкий дар «озвучивать время» сделал Андрея Вознесенского понятным тысячам людей.

речь мою прерывают.

топают к автоматам,

сунут жетон оплаты,

вытянут сок томатный,

некогда думать, некогда,

в оффисы — вагонетки,

есть только брутто, нетто —

быть человеком некогда!

Поэма «Оза» любимой Зое Богуславской зазвучала уже после известного «Убирайтесь из страны вон, господин Вознесенский!» Но он выдержал, выжил. Его антимиры зажгли звезду Театра на Таганке.

«Его полюбила вся осмысленная молодежная аудитория Советского Союза. Юрий Петрович Любимов придумал новый жанр — поэтическое представление», — вспоминает актер Вениамин Смехов.

Андрей Вознесенский для многих стал проводником в мир театра. Владимир Машков со сцены вспомнил: для поступления в училище выбрал именно его стихотворение:

На балконе он стоит

И прохожим говорит:

Не забудьте про часы!»

«Андрей Андреевич, мы вас никогда не забудем. Вы — наше время», — сказал актер.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector