0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Мы говорим: «Какой негодяй!» — а у самих азарт в глазах!

Мы говорим: «Какой негодяй!» — а у самих азарт в глазах!

— Нет, нет и нет! — Настойчиво заговорил Борменталь, — извольте заложить.

— Ну, что, ей-богу, — забурчал недовольно Шариков.

— Благодарю вас, доктор, — ласково сказал Филипп Филиппович, — а то мне уже надоело делать замечания.

— Все равно не позволю есть, пока не заложите. Зина, примите майонез у Шарикова.

— Как это так « примите»? — Расстроился Шариков, — я сейчас заложу.

Левой рукой он заслонил блюдо от зины, а правой запихнул салфетку за воротник и стал похож на клиента в парикмахерской.

— И вилкой, пожалуйста, — добавил Борменталь.

Шариков длинно вздохнул и стал ловить куски осетрины в густом соусе.

— Я еще водочки выпью? — Заявил он вопросительно.

— А не будет ли вам? — Осведомился Борменталь, — вы последнее время слишком налегаете на водку.

— Вам жалко? — Осведомился Шариков и глянул исподлобья.

— Глупости говорите… — Вмешался суровый Филипп Филиппович, но Борменталь его перебил.

— Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, я сам. Вы, Шариков, чепуху говорите и возмутительнее всего то, что говорите ее безапелляционно и уверенно. Водки мне, конечно, не жаль, тем более, что она не моя, а Филиппа Филипповича. Просто — это вредно. Это — раз, а второе — вы и без водки держите себя неприлично.

Борменталь указал на заклеенный буфет.

— Зинуша, дайте мне, пожалуйста, еще рыбы, — произнес профессор.

Шариков тем временем потянулся к графинчику и, покосившись на Борменталя, налил рюмочку.

— И другим надо предложить, — сказал Борменталь, — и так: сперва Филиппу Филипповичу, затем мне, а в заключение себе.

Шариковский рот тронула едва заметная сатирическая улыбка, и он разлил водку по рюмкам.

— Вот все у вас как на параде, — заговорил он, — салфетку — туда, галстук — сюда, да «извините», да «пожалуйста-мерси», а так, чтобы по-настоящему, — это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.

— А как это « по-настоящему»? — Позвольте осведомиться.

Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку и произнес:

— Ну желаю, чтобы все…

— И вам также, — с некоторой иронией отозвался Борменталь.

Шариков выплеснул содержимое рюмки себе в глотку, сморщился, кусочек хлеба поднес к носу, понюхал, а затем проглотил, причем глаза его налились слезами.

— Стаж, — вдруг отрывисто и как бы в забытьи проговорил Филипп Филиппович.

Борменталь удивленно покосился.

— Стаж! — Повторил Филипп Филиппович и горько качнул головой, — тут уж ничего не поделаешь — клим.

Борменталь с чрезвычайным интересом остро вгляделся в глаза Филиппа Филипповича:

— Вы полагаете, Филипп Филиппович?

— Нечего полагать, уверен в этом.

— Неужели… — Начал Борменталь и остановился, покосившись на Шарикова.

Тот подозрительно нахмурился.

— cratep… — Негромко сказал Филипп Филиппович.

— gut, — Отозвался ассистент.

Зина внесла индейку. Борменталь налил Филиппу Филипповичу красного вина и предложил Шарикову.

— Я не хочу. Я лучше водочки выпью. — Лицо его замаслилось, на лбу проступил пот, он повеселел. И Филипп Филиппович несколько подобрел после вина. Его глаза прояснились, он благосклоннее поглядывал на Шарикова, черная голова которого в салфетке сияла, как муха в сметане.

Борменталь же, подкрепившись, обнаружил склонность к деятельности.

— Ну-с, что же мы с вами предпримем сегодня вечером? — Осведомился он у Шарикова.

Тот поморгал глазами, ответил:

— В цирк пойдем, лучше всего.

— Каждый день в цирк, — благодушно заметил Филипп Филиппович, — это довольно скучно, по-моему. Я бы на вашем месте хоть раз в театр сходил.

— В театр я не пойду, — неприязненно отозвался Шариков и перекосил рот.

— Икание за столом отбивает у других аппетит, — машинально сообщил Борменталь. — Вы меня извините… Почему, собственно, вам не нравится театр?

Шариков посмотрел в пустую рюмку как в бинокль, подумал и оттопырил губы.

— Да дурака валяние… Разговаривают, разговаривают… Контрреволюция одна.

Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что во рту у него засверкал золотой частокол. Борменталь только повертел головою.

— Вы бы почитали что-нибудь, — предложил он, — а то, знаете ли…

— Уж и так читаю, читаю… — Ответил Шариков и вдруг хищно и быстро налил себе пол стакана водки.

— Зина, — тревожно закричал Филипп Филиппович, — убирайте, детка, водку, больше уже не нужна. Что же вы читаете?

В голове у него вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма, человек в звериной шкуре и колпаке. «Надо будет робинзона»…

— Эту… Как ее… Переписку энгельса с этим… Как его — дьявола — с Каутским.

Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и проглотил водку.

Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и спросил:

— Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного.

Шариков пожал плечами.

— Да не согласен я.

— С кем? С энгельсом или с каутским?

— С обоими, — ответил Шариков.

— Это замечательно, клянусь богом. «Всех, кто скажет, что другая…» А что бы вы со своей стороны могли предложить?

— Да что тут предлагать. А то пишут, пишут… Конгресс, немцы какие-то… Голова пухнет. Взять все, да и поделить…

— Так я и думал, — воскликнул Филипп Филиппович, шлепнув ладонью по скатерти, — именно так и полагал.

— Вы и способ знаете? — Спросил заинтересованный Борменталь.

— Да какой тут способ, — становясь словоохотливым после водки, об’яснил Шариков, — дело не хитрое. А то что же: один в семи комнатах расселился штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет.

— Насчет семи комнат — это вы, конечно, на меня намекаете? — Горделиво прищурившись, спросил Филипп Филиппович.

Шариков сьежился и промолчал.

— Что же, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким вы вчера отказали?

— Тридцати девяти человекам, — тотчас ответил Борменталь.

— Гм… Триста девяносто рублей. Ну, грех на трех мужчин. Дам — зину и Дарью Петровну — считать не станем. С вас, Шариков, сто тридцать рублей. Потрудитесь внести.

— Хорошенькое дело, — ответил Шариков, испугавшись, — это за что такое?

— За кран и за кота, — рявкнул вдруг Филипп Филиппович, выходя из состояния иронического спокойствия.

— Филипп Филиппович, — тревожно воскликнул Борменталь.

— Погодите. За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому сорвали прием. Это же нестерпимо. Человек, как первобытный, прыгает по всей квартире, рвет краны. Кто убил кошку у мадам поласухер? Кто…

— Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице, — подлетел Борменталь.

— Вы стоите… — Рычал Филипп Филиппович.

— Да она меня по морде хлопнула, — взвизгнул Шариков, — у меня не казенная морда!

— Потому что вы ее за грудь ущипнули, — закричал Борменталь, опрокинув бокал, — вы стоите…

— Вы стоите на самой низшей ступени развития, — перекричал Филипп Филиппович, — вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, и вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости о том, как все поделить… А в то же время вы наглотались зубного порошку…

Читать еще:  Христос и эпидемия. Бросил ли Бог человечество в беде?

— Третьего дня, — подтвердил Борменталь.

— Ну вот-с, — гремел Филипп Филиппович, — зарубите себе на носу, кстати, почему вы стерли с него цинковую мазь? — Что вам нужно молчать и слушать, что вам говорят. Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социалистического общества. Кстати, какой негодяй снабдил вас этой книжкой?

— Все у вас негодяи, — испуганно ответил Шариков, оглушенный нападением с двух сторон.

— Я догадываюсь, — злобно краснея, воскликнул Филипп Филиппович.

— Ну, что же. Ну, Швондер дал. Он не негодяй… Что я развивался…

— Я вижу, как вы развиваетесь после каутского, — визгливо и пожелтев, крикнул Филипп Филиппович. Тут он яростно нажал на кнопку в стене. Сегодняшний случай показывает это как нельзя лучше. Зина!

— Зина! — Кричал Борменталь.

— Зина! — Орал испуганный Шариков.

Зина прибежала бледная.

— Зина, там в приемной… Она в приемной?

— В приемной, — покорно ответил Шариков, — зеленая, как купорос.

— Ну, сейчас палить, — отчаянно воскликнул Шариков, — она казенная, из библиотеки!

— Переписка — называется, как его… Энгельса с этим чертом… В печку ее!

— Я бы этого Швондера повесил, честное слово, на первом суку, воскликнул Филипп Филиппович, яростно впиваясь в крыло индюшки, — сидит изумительная дрянь в доме — как нарыв. Мало того, что он пишет всякие бессмысленные пасквили в газетах…

Шариков злобно и иронически начал коситься на профессора. Филипп Филиппович в свою очередь отправил ему косой взгляд и умолк.

« Ох, ничего доброго у нас, кажется, не выйдет в квартире», — вдруг пророчески подумал Борменталь.

Зина унесла на круглом блюде рыжую с правого и румяную с левого бока бабу и кофейник.

— Я не буду ее есть, — сразу угрожающе-неприязненно заявил Шариков.

— Никто вас не приглашает. Держите себя прилично. Доктор, прошу вас.

В молчании закончился обед.

Шариков вытащил из кармана смятую папиросу и задымил. Откушав кофею, Филипп Филиппович поглядел на часы, нажал на репетитор и они проиграли нежно восемь с четвертью. Филипп Филиппович откинулся по своему обыкновению на готическую спинку и потянулся к газете на столике.

— Доктор, прошу вас, сьездите с ним в цирк. Только, ради бога, посмотрите в программе — котов нету?

— И как такую сволочь в цирк пускают, — хмуро заметил Шариков, покачивая головой.

— Ну, мало ли кого туда допускают, — двусмысленно отозвался Филипп Филиппович, — что там у них?

— У соломонского, — стал вычитывать Борменталь, — четыре какие-то… Юссемс и человек мертвой точки.

— Что за юссемс? — Подозрительно осведомился Филипп Филиппович.

— Бог их знает. Впервые это слово встречаю.

— Ну, тогда лучше смотрите у Никитиных. Необходимо, чтобы было все ясно.

— У Никитиных… У Никитиных… Гм… Слоны и предел человеческой ловкости.

— Так-с. Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков?

Недоверчиво спросил Филипп Филиппович.

— Что же, я не понимаю, что ли. Кот — другое дело. Слоны — животные полезные, — ответил Шариков.

— Ну-с и отлично. Раз полезные, поезжайте и поглядите на них. Ивана Арнольдовича слушаться надо. И ни в какие разговоры там не пускаться в буфете! Иван Арнольдович, покорнейше прошу пива Шарикову не предлагать.

Через 10 минут Иван Арнольдович и Шариков, одетый в кепку с утиным носом и в драповое пальто с поднятым воротником, уехали в цирк. В квартире стихло. Филипп Филиппович оказался в своем кабинете. Он зажег лампу под тяжелым зеленым колпаком, отчего в громадном кабинете стало очень мирно, и начал мерять комнату. Долго и жарко светился кончик сигары бледно-зеленым огнем. Руки профессор заложил в карманы брюк и тяжкая дума терзала его ученый с взлизами лоб. Он причмокивал, напевал сквозь зубы « К берегам священным Нила…» И что-то бормотал. Наконец, отложил сигару в пепельницу, подошел к шкафу, сплошь состоящему из стекла, и весь кабинет осветил тремя сильнейшими огнями с потолка. Из шкафа, с третьей стеклянной полки Филипп Филиппович вынул узкую банку и стал, нахмурившись, рассматривать ее на свет огней. В прозрачной и Тяжкой жидкости плавал, не падая на дно, малый беленький комочек, извлеченный из недр Шарикова мозга. Пожимая плечами, кривя губы и хмыкая, Филипп Филиппович пожирал его глазами, как будто в белом нетонущем комке хотел разглядеть причину удивительных событий, перевернувших вверх дном жизнь в пречистенской квартире.

Очень возможно, что высокоученый человек ее и разглядел. По крайней мере, вдоволь насмотревшись на придаток мозга, он банку спрятал в шкаф, запер его на ключ, ключ положил в жилетный карман, а сам обрушился, вдавив голову в плечи и глубочайше засунув руки в карманы пиджака, на кожу дивана. Он долго палил вторую сигару, совершенно изжевав ее конец, и, наконец, в полном одиночестве, зелено окрашенный, как седой Фауст, воскликнул:

— Ей-богу, я, кажется, решусь.

Никто ему не ответил на это. В квартире прекратились всякие звуки. В обуховом переулке в одиннадцать часов, как известно, затихает движение. Редко-редко звучали отдаленные шаги запоздавшего пешехода, они постукивали где-то за шторами и угасали. В кабинете нежно звенел под пальцами Филиппа Филипповича репетитор в карманчике… Профессор нетерпеливо поджидал возвращения доктора Борменталя и Шарикова из цирка.

Собачье сердце (15)

(СССР, 1988 г.)
Фантастика
Реж.: Владимир Бортко
В ролях: Владимир Толоконников, Евгений Евстигнеев, Борис Плотников, Роман Карцев, Нина Русланова, Ольга Мелихова, Алексей Миронов, Анжелика Неволина, Наталья Фоменко, Иван Ганжа

конечно, на меня намекаете?
Ну что ж, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким мы вчера отказали?

— 39-ти человекам.
— Так. 390 рублей.
С вас, Шариков, 130. Потрудитесь внести.
Хорошенькое дело! Это за что такое?

— За кран и за кота!
— Филипп Филиппович.
За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому сорвали приём!
Человек, как первобытный, бегает по всему дому и срывает краны!
Кто убил кошку мадам Поласухер, кто?
Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице.
Да она меня по морде хлопнула! У меня не казённая морда!
Потому что вы её за грудь ущипнули! Вы стоите.
Вы стоите на самой низкой ступени развития. Вы — ещё только формирующееся
слабое в умственном отношении существо. Все ваши поступки звериные.
И вы, в присутствии 2-х людей с университетским образованием
позволяете себе давать советы космического масштаба
и космической же глупости о том, как всё поделить!

— А сами в то же время наглотались зубного порошку. — Третьего дня.
Зарубите себе на носу, что вы должны молчать и слушать
молчать и слушать, что вам говорят! Учиться и стараться стать
хоть сколько-нибудь приемлемым членом социального общества.
Кстати, какой негодяй снабдил вас этой книжкой?
У вас все негодяи. Ну что ж, ну Швондер дал, чтоб я развивался.
Я вижу, как вы развиваетесь после Каутского. Зина!

— Зина!
— Зина!
Там, в приёмной. Она в приёмной?

— В приёмной. Зелёная, как купорос.
— Да. Зелёная книжка.
Ну, сейчас палить. Она ж казённая, с библиотеки!
Переписка, называется, Энгельса с этим. чёртом. В печку её!
Я бы этого Швондера повесил, честное слово. На первом суку.
Сидит эта изумительная дрянь в доме — как нарыв!
Мало того, что он пишет бессмысленные пасквили в газетах, да ещё.
Доктор, ради Бога, съездите с ним в цирк.
Только посмотрите в программе — котов нету?
И как такую сволочь в цирк допускают?
Ну, мало ли кого туда допускают. Что там у них?
Слоны и «Предел человеческой ловкости».
Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков?
Что же, я не понимаю, что ли? Кот — другое дело.
Слоны — животные полезные.
Ну и очень хорошо. Поезжайте и посмотрите на них.
Иван Арнольдович, покорнейше прошу, пива Шарикову не предлагать.
Уважаемая публика!
Честь имею представить вам знаменитую прорицательницу
мадемуазель Жанну из Парижа и Сицилии!
Мадемуазель угадывает прошлое, настоящее
и будущее!
А равно и семейные тайны.
Сделай загадочное лицо, дура.
Мадемуазель Жанна!
Однако не следует думать, что здесь какое-то колдовство или чудо.
Ничего подобного! Ибо чудес не бывает.
Как это доказал наш профессор Преображенский.
Всё построено на силах природы
с разрешения месткома и культпросветкомиссии.
И представляет собой виталлопатию!
На

Читать еще:  Алексей Леонов: От освоения космоса — к возрождению истории

Мы говорим: «Какой негодяй!» — а у самих азарт в глазах!

Батюшки рассказывают. О грехе осуждения.
Школа злословия: о грехе осуждения
Протоиерей Сергий Николаев

• Мы говорим: “Какой негодяй!” – а у самих азарт в глазах!
Чужая душа – потемки.
С грехом бранись, а с грешником мирись.
Русские пословицы.
Не судите никого; где — суд, там нет любви.
Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

…Когда видишь кого падающим, закрой скорее глаза да внутрь себя смотри, чтобы тоже не бухнуться.
Свщмч. Серафим (Звездинский), еп. Дмитровский (1883– ок. 1937).
Если хочешь испытывать дела других, то рассматривай добрые дела их, а не злые.
Святитель Иоанн Златоуст († 407).
Главное, остерегайтесь осуждения близких. Когда только придет в голову осуждение, так сейчас же со вниманием обратитесь: «Господи, даруй ми зрети моя согрешения и не осуждати брата моего».
Преподобный Нектарий Оптинский (1853-1928).
Никогда никого не осуждайте. Каждого, кто бы он ни был, встречайте с добрым чувством, с надеждой найти в нем одно хорошее, видя пред собой образ Божий.
Преподобный Никон Оптинский (1888-1931).
Когда осуждаешь, молиться так: Ведь это я, Господи, согрешаю, меня прости, меня помилуй.
Иеромонах Василий Оптинский (Росляков) (1960-1993).

Сердце наше является источником добрых, приветливых и разумных речей, но из него же исходят злоречие, клевета и осуждение. «Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой человек из злого сокровища выносит злое»(Мф. 12, 35), — говорит Спаситель. Так речь человека указывает на его духовно-нравственное состояние. Все мы помним слова: «Не судите, да не судимы будете», но грех осуждения так «легок», привычен и повсеместен, что совершенно не замечается нами.
Сплетней мы называем только то, что говорят о нас и наших близких. А то, что мы сами рассказываем о соседке, сослуживце или приятеле — это не сплетня, это «правда». Исключите из беседы разговоры о чужой жизни, быте, поступках — кажется, и говорить-то станет не о чем. А ведь за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день Суда. Советуя удаляться непотребного пустословия, апостол Павел пишет: «…неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же» (Рим. 2, 1).

Кто-то может возразить, что, мол, осуждаем мы лишь то, чего сами не делаем, что нам не свойственно, а, наоборот, противно. Нет, осуждением мы как раз выдаем, показываем свои свойства. Существует нравственный закон, знакомый и используемый криминалистами, педагогами и профессиональными психологами. Древние формулировали его так: подобный видит подобное. В одном из «Патериков» есть притча: три человека, которых ночь застала на дороге, увидели прохожего. Каждый по-своему определил причину, заставившую его покинуть свой дом в столь позднюю пору. «Этот человек вышел на ночное воровство», — подумал один. «Он идет на тайное свидание с блудницей», — решил другой. «Этот благочестивый человек поднялся столь рано, чтобы успеть к заутрене в соседний город, там нынче большой праздник», — подумал третий. Как видны здесь и сребролюбие первого, и блудные помыслы второго, и благочестие третьего.
Точно так же и мы обнаруживаем себя, высказывая суждение о ближнем.

Приему на работу в некоторые фирмы предшествует беседа с психологом. Психолог выясняет мне- ние претендента о бывшем начальнике, о соседях, о лечащем враче, теще, и, по его словам о других, делает заключение о нем самом. Таким образом, осуждая, мы действительно осуждаем сами себя. «От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12, 37), — говорит Спаситель. Впрочем, если Божий Суд для кого-то отдаленное и туманное будущее, то пусть хоть стыд обнаружить перед другими свои неблаговидные свойства заградит осудительные уста. Нам не всегда удается правильно увидеть событие, а уж тем более правильно истолковать его.

Преподобный Виталий, живя в Александрии, днем нанимался на работы, а ночь проводил в домах падших женщин. Весь город осуждал его, называя развратником. А между тем, в эти дома он приходил с тем, чтобы отдать женщинам на пропитание заработанные деньги, удерживая их от греха («Пролог», 22 апреля).

Иногда поводом к подозрению и осуждению может послужить один внешний вид человека. Святитель Тихон Задонский был болен водянкой, отечность придавала ему излишнюю полноту. Многие считали, что Владыка невоздержан в еде и упрекали его за объядение. Эти упреки и насмешки Святитель переносил кротко и с терпением.

Один врач подвергся пересудам и насмешкам за свой красный нос. Нос покраснел и опух по непонятной причине. Сотрудники же были уверены, что коллега попросту стал часто заглядывать в бутылку. На все оправдания и сетования несчастного они лишь понимающе улыбались. Через какое-то время выяснилось, что виновник всему — маленький подкожный клещ. Заболевание это настолько редкое, что даже сами медики почти не верили в него. После излечения окружающие решили, что товарищ их попросту «завязал».

Составляя свое мнение о человеке или его поступке, мы не в состоянии учитывать всех факторов, оказавших влияние на формирование этого человека, всех причин, побудивших совершить тот или иной поступок. Один Господь всеведущ. Люди рождаются с различными наклонностями, различными темпераментами, воспитываются в разных семьях, живут в разной среде. Все это оказывает влияние на формирование личности и на проявление ее в делах. Если ребенок в своей семье слышал постоянную ругань, был свидетелем безудержного винопития, семейных ссор, если никто не сказал ему: не кради, не ругайся, не обижай слабого, — то с возрастом множество сил потребуется ему для преодоления дурных привычек, рожденных дурным примером взрослых. Ощупью будет он искать нравственных правил в личной жизни. Но и велика будет ему награда, потому что видит Господь его усилия, в отличие от нас, грешных, судящих только по внешним поступкам человека.

А если ребенок родился в благополучной, благочестивой семье, ухожен, научен различать доброе от худого, но при этом любит мучить соседского кота или лазить в чужой сад за яблоками? То и здесь проявляются личные усилия, но направлены они уже в другую сторону — от хорошего к плохому. Мы же видим лишь «милые шалости». Замечательный пример приводит святитель Иоанн Златоуст. Две девочки-близняшки попали на невольничий рынок. Одну из них купила монахиня и воспитала в трудолюбии и благочестии. Другую купила блудница и сделала ее сначала свидетельницей, а потом и соучастницей своей распутной жизни. Неужели по смерти этих сестер Господь не учтет всех обстоятельств их судьбы? А мы? Могли бы мы учесть все? Для нас это невозможно. А потому не будем и пытаться произносить своего суда над другими. Все мы видим, как человек совершает грех, но не видим тех усилий, той внутренней работы, которую затрачивает он, чтобы не совершать греха. А в конечном итоге, для Господа важно именно это усилие, эта работа по преодолению греха. Для человека, который не курит, нет труда не курить, ему и не хочется. А для курильщика, бросающего курить, — это тяжелый труд. Результат один, а награда будет разная.

К одному настоятелю обратились с вопросом: «Кто у вас в монастыре самый благочестивый?». Настоятель ответил: «Повар. Имея от природы нрав вспыльчивый, огненный, этот повар постоянно сдерживает себя. И потому внешне не отличается от других иноков». Живя в обществе, мы не можем не видеть и не слышать о чьих-то проступках и даже преступлениях. Но сталкиваемся мы с чужими грехами не для того, чтобы осудить со- грешившего.

Читать еще:  Не в земле чуждей. Чем нам близки испанские святые

В «Древнем Патерике» читаем: Авва Агафон, когда видел какое-нибудь дело и помысл побуждал его к осуждению, говорил самому себе: «Агафон! Не сделай сам того же!». И помысл его успокаивался.
Другой преподобный, видя согрешающего брата, всегда плакал. «О чем ты плачешь?» — спросили его. «О себе. Сегодня он согрешил, а завтра — я», — был ответ.
(продолжение статьи завтра)

Мы говорим: «Какой негодяй!» — а у самих азарт в глазах!

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 599 560
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 564 292

— Ты знаешь нашего сына Хулио?

— Конечно, Мария, я знаю нашего сына Хулио.

— Так вот, Антонио, по-моему, наш сын растет негодяем.

— Да, Мария, я согласен с тобой. Наш сын Хулио – негодяй.

— Кто вон тот негодяй?

— Который идет сейчас вдоль плантаций?

— Это твой брат Хорхе, Мария.

— Какой же он негодяй, мой брат Хорхе! (Стук в дверь).

— Это я, Мария, твой брат негодяй Хорхе.

— Я узнала ужасную вещь. Наша служанка Хуанита – негодяй.

— Откуда ты это узнала, Мария?

— Она сама сказала мне это.

— Да, ей можно верить, ведь она – порядочная женщина. Как ужасно, Мария, наша служанка Хуанита – негодяй!

— Я давно хотел тебя спросить…

— Тебе не кажется, что я негодяй?

— Да, Антонио, иногда мне кажется, что ты негодяй.

— Что же ты теперь будешь делать, Мария? Ведь твой муж – негодяй.

— Антонио! Антонио! Антонио!

— Что случилось, Мария? Почему ты будишь меня среди ночи?

— Мне приснился страшный сон. Мне приснилось, что Игнасио Лопес – негодяй.

— Да, я как раз собирался сказать тебе, Мария. Игнасио Лопес – негодяй, мне сказал об этом Хосе.

— Хосе плохо говорит о людях? Какой негодяй?

— Да, Мария, Хосе негодяй.

— Значит, они оба негодяи?

— Да, Мария, Хосе и Игнасио Лопес – два негодяя.

— Ты помнишь нашего школьного учителя?

— Этого негодяя Луиса?

— Нет, того негодяя Пабло.

— Конечно, помню, Мария. Какой же он был негодяй!

— Так вот, Антонио, он бросил свою жену и оставил ее с тремя взрослыми негодяями на руках.

— Этого следовало ожидать, ведь жена Пабло тоже приличный негодяй.

— Да, все семейство Пабло – законченные негодяи.

— Ты знаешь, что у Диего прадедушка был знаменитым негодяем?

— Да, Мария? Чем же он был так знаменит, этот негодяй прадедушка Диего?

— Тем, что он сделал много хорошего для нашего города.

— Да, эти негодяи, жители нашего города, никогда не умели ценить хорошее.

— Да, Антонио. Ведь они все негодяи.

— У нас будет ребенок. Ты не рад?

— Я рад, Мария. Просто я подумал… Ведь он может вырасти негодяем.

— Он же будет играть во дворе с детьми нашего соседа Хуана Альберто. А они все – маленькие негодяи.

— Что же делать, Антонио? Наш будущий сын – негодяй!

— Какой Лопес, Мария?

— Ну, как же, негодяй Лопес, Антонио.

— Их много, Мария. Например, негодяй Хулио Лопес пытался вчера выброситься из окна, забыв, что он живет на первом этаже и у него на окнах решетки. А вот негодяй Игнасио Лопес проигрался вчера в казино, распустил сопли, поскользнулся на них и сломал ногу. Ты какого имеешь в виду?

— Я говорю о негодяе Густаво Лопесе. Он должен был прийти к нам ремонтировать плиту. Где он?

— Я не знаю, Мария. С тех пор, как две недели назад его похоронили, о нем ничего не слышно.

— Вот негодяй! А я так на него рассчитывала!

— Антонио? Антонио? Антонио!

— Это не Антонио, Мария.

— Антонио в командировке.

— А что ты здесь делаешь, негодяй Педро?

— Ах, да, я вспомнила. Ты вчера соблазнил меня и бросил.

— Как бросил, Мария? Я же здесь!…

— Ну, значит, можешь бросить. Вы, мужчины, все такие негодяи.

— Мария, но ведь я много раз говорил, что я люблю тебя и хочу на тебе жениться.

— Вот еще, стану я выходить замуж за первого попавшегося негодяя. И вообще, скоро приедет Антонио.

— Но ведь у нас есть еще полчаса.

— Да? Ну, тогда иди ко мне, мой негодяй Педро!

— А где наш сын негодяй Бенито?

— Он заперся в туалете и курит марихуану.

— Мою марихуану? Какой негодяй!

— Нет, Антонио. Наш сын негодяй Бенито курит марихуану, которую ему продает наш сосед негодяй Пабло.

— Тратить деньги на марихуану этого негодяя Пабло! Не мог попросить у отца. Какой он все-таки негодяй, этот наш сын негодяй Бенито!

— Да, Антонио. Оставь мне одну затяжку.

— Что, Габриэль? Ой…

— Да нет, Антонио. Просто я оговорилась. Конечно же ты Антонио, а никакой не Габриэль.

— Мария, ты что, спишь с этим негодяем Габриэлем?

— Ну, что ты, Антонио! С этим негодяем Габриэлем невозможно спать, он так громко храпит.

— Откуда ты это знаешь? Ты что, спишь с ним?

— Я? С этим негодяем Габриэлем? Нет, никогда!

— Пожалуйста. Я не сплю с этим негодяем Габриэлем, потому что я сплю с тобой, а тебя зовут Антонио, а не Габриэль.

— Пожалуй, ты права, Мария.

— Вот видишь. Спокойной ночи, Антонио.

— Антонио? Какой Антонио? Ты спишь с каким-то Антонио?

— И кто этот негодяй?

— А-а-а… Ну, спи, Мария.

— Спокойной ночи, Габриэль.

— Антонио. Антонио. Антонио!

— Почему ты не сразу отзываешься, Антонио?

— Я не могу с тобой разговаривать, Мария. Не имею права.

— А что случилось?

— Я связался с этим негодяем Фернандо Лопесом и мы вдвоем ограбили лавочку негодяя Хименеса, а продавщицу – старую негодяйку Луизу изнасиловали и убили. Мне кажется, я теперь тоже стал негодяем.

— Нет, Антонио, вы поступили правильно. Этого негодяя Хименеса давно пора было наказать – у него в лавке такие цены. Да и Луиза меня всегда раздражала.

— Но, я думаю, Мария, может, все-таки, не стоило ее убивать?

— Антонио, но ведь когда ты ее убивал, тебе было ее жалко?

— Вот видишь, ты раскаиваешься. Значит, ты не негодяй.

— Спасибо, Мария. Тогда я знаю, что делать с деньгами. Я потрачу их на благое дело.

— Отдашь в детский дом?

— Нет, куплю себе новую машину.

— Правильно, Антонио. Зачем этим маленьким негодяям деньги?

— Я хочу сообщить тебе радостное известие. У нас будет ребенок.

— Ура, ура!… но откуда он возьмется, Антонио?

— Как, откуда? Ты его родишь, Мария.

— Но я не умею, ведь я никогда этого не делала.

— Как, Мария? А как же наш сын негодяй Бенито и наши двойняшки?

— Ну, положим, никаких двойняшек у нас никогда не было, а насчет сына – это же было 14 лет назад, и я уже забыла, как это делается.

— Не страшно, Мария. Вспомни, как рожала Долорес в 108-й серии фильма «Я люблю тебя, пампа!» Уж если эта негодяйка сумела родить восьмерых, то ты, Мария, со своим высшим образованием…

— Ну, хорошо, допустим. А кто будет отцом нашего ребенка?

— Да кто угодно, Мария.

— Но только не этот негодяй Кадранко! У него дурно пахнет изо рта.

— Согласен, Мария. Я не допущу, чтобы у отца моего ребенка дурно пахло изо рта.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector