0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

«Маленький подмастерье» и большой человек – 10 вопросов о Солженицыне

«Маленький подмастерье» и большой человек – 10 вопросов о Солженицыне

Он родился, когда многие думали, что вот-вот – и все наладится, горести и невзгоды останутся в прошлом, наступит счастливая, свободная, а главное – справедливая жизнь. Одни считали этот строй идеальным и единственно возможным для процветания, а мелкие недостатки приписывали «человеческому фактору». Другие видели в красивой слаженной теории не просто изъяны, а катастрофические ошибки, способные привести ведомую толпу к гибели. Этот путь – от восхищения до категорического отторжения – суждено было пройти Александру Солженицыну.

Сто лет назад, 11 декабря 1918 года в Кисловодске у образованных и весьма состоятельных родителей родился мальчик Александр. Его отец, Исаакий Семёнович Солженицын, был казаком, участвовал в Первой мировой – отправился на войну добровольцем, позже стал белым офицером. Мать – Таисия Захаровна Щербак, была дочерью хозяина богатейшей на Кубани экономии. Исаакий Солженицын погиб за полгода до рождения сына, 15 июня 1918 года, по несчастному случаю на охоте.

Родители – Исаакий Семёнович и Таисия Захаровна «В юности, – вспоминал много позже Александр Исаевич, – надо мной реяла ранняя смерть моего отца (в 27 лет) – и я боялся умереть прежде, чем осуществлю свои литературные замыслы. Но уже между моими 30 и 40 годами я обрел самое спокойное отношение к смерти. Ощущаю ее как естественную, но вовсе не конечную веху существования личности».

После революции семья была разорена и жила в бедности. В 1924 году вынуждены были переехать в Ростов-на-Дону, где Саша закончил школу и поступил в университет. В школе его не принимали и часто посмеивались – за то, что носил крест, ходил в церковь, не хотел вступать в пионеры – в общем, за то, что был другим, иным, чего дети не любят и часто не могут принять.

В 1936 году Александр Солженицын пересмотрел свои взгляды, на время даже почувствовал себя ортодоксальным коммунистом, вступил в комсомол, увлекся историей и общественной жизнью. Несмотря на то, что еще со школы он увлекся литературой, писал эссе и статьи, в Ростовский государственный университет поступил на физико-математический факультет. В университете, как и в школе, учился на отлично.

В 1937 году Солженицын задумал большой роман о революции 1917 года, который впоследствии перерос в огромное произведение «Красное колесо» – многотомный труд с мельчайшими подробностями и массой фактической информации.

27 апреля 1940 года Александр женился на Наталье Решетовской, с которой вместе учился. В 1941 году блестяще окончил университет с квалификацией научного работника II разряда в области математики и преподавателя.

Спокойное течение жизни прервала война. Солженицын был признан «ограниченно годным» по здоровью, поэтому сразу мобилизован не был и в сентябре 1941 года вместе с женой получил распределение школьным учителем в Морозовск Ростовской области. Но его активные попытки добиться призыва на фронт вскоре увенчались успехом и уже 18 октября Александр Исаевич был призван Морозовским районным военным комиссариатом и определен ездовым в 74-й транспортно-гужевой батальон.

На фронте столкнулся со всеми тяготами и лишениями военной жизни, дослужился до капитана и был награжден орденом Красной Звезды.

Но война заставила его взглянуть на многие вещи по-другому. Что-то переломилось в его восприятии действительности, и в его дневнике, который он вел на протяжении всей военной жизни, появились скептические оценки.

В одном из писем другу он позволил себе рассуждать о послевоенном будущем страны в довольно нелестных выражениях. Такой дерзости соответствующие инстанции стерпеть не могли. 2 февраля 1945 года последовало телеграфное распоряжение заместителя начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР о немедленном аресте Солженицына и доставке его в Москву. Так писатель попал на Лубянку. 7 июля он был заочно приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей и вечной ссылке по окончании срока заключения.

Москва, Рыбинск, Загорск, Марфино, Бутырка, Казахстан… Чтобы не сойти с ума, он стал сочинять стихотворения – и заучивать огромные отрывки наизусть. О многом пришлось передумать, многое пересмотреть. В марксизме Солженицын разочаровался окончательно, и, возможно, именно в самые тяжелые минуты лагерной жизни он пообещал себе непременно выжить – выжить, чтобы ужасы пройденного не были погребены вместе со страдальцами, а стали известны всем. И обещание это Солженицын сдержал.

И уже тогда появилась убежденность в необходимости получения Нобелевской премии – не только для себя, но и для всех невинно заключенных, скитавшихся по всей необъятной родине из лагеря в лагерь, от унижения к унижению.

«Маленький подмастерье» и большой человек – 10 вопросов о Солженицыне

Многое в судьбах гениев всегда остается за кадром, поскольку духовные пути сокровенны. Можно лишь догадываться, что самое трудное на этих путях — побывав на дне бытия и достигнув вершин мировой славы, остаться с Богом.
О духовном и земном в судьбе Александра Исаевича Солженицына мы беседуем с его вдовой Наталией Дмитриевной.

— Наталия Дмитриевна, Вы прочитали сочинения студентов на тему «Солженицын и будущее». Как видите, у ребят — полное отсутствие иллюзий. Понравилось бы это Александру Исаевичу?
— Да, я думаю, он бы порадовался за ребят. Им не то что будет легче жить, но не так больно. Ведь всякое расставание с иллюзиями очень-очень болезненно.

— Но если нет иллюзий, то найдется ли в душе место поэзии, порывам к небу, к Богу? Вот Александр Исаевич этот высокий идеализм сохранял, мне кажется, до конца…
— Между иллюзиями и идеализмом — колоссальная разница. Иллюзии — это не столько свойство возраста, сколько функция жизненного опыта и адекватности этого опыта тому, что реально происходит. Отсутствие иллюзий означает трезвый взгляд. Это можно только приветствовать. Конечно, если трезвость не опрокидывается в цинизм.
А идеализм, если совсем кратко, это — признание духовного первоначала жизни. Всякий искренне верующий человек — идеалист. Он живет, быть может, без всяких иллюзий, но с идеалами — и совершенно неверно думать, что человек, лишенный иллюзий, не способен к идеальным порывам и движениям. И конечно, Александра Исаевича, который если не с юности, то с молодости жил без иллюзий, можно назвать идеалистом.

— В работах Александра Исаевича много провидческого. Но вот слово «пророк», ставшее штампом в статьях о Солженицыне, — оно его радовало?
— Нет, никогда. Он пожимал плечами, когда встречал его в прессе. У Александра Исаевича было постоянно пристальное и постоянно внимательное вглядывание в мировую историю и в историю России. Он неутомимо подымал огромный пласт исторических материалов, и я думаю, что вот эта жажда разгадки, питаемая еще любовью к родной земле и тревогой о будущем, и открывала ему пути каких-то нестандартных, часто интуитивных постижений. Даже не предсказаний, а умозаключений, выводов — и о прошлом, и о будущем. Иногда эти выводы оказывались верными.
Но сам он себя пророком не считал. Не только не радовался, но морщился, что это именно штамп, и достаточно поверхностный.

— Вообще-то мы, как народ, весьма жестки по отношению к своим гениям. Это к правителям мы снисходительны и часто готовы даже тиранов и сатрапов украсить цветами мифических добродетелей, а вот гениям, начиная с Пушкина, ставим в вину все: не на той женился, не с тем дружил, не того воспевал. Александр Исаевич тоже, кажется, ощутил на себе всю меру этой взыскательности…
— Что касается снисходительности к тиранам, то, вы знаете, никакой особенности нашего народа я тут совершенно не вижу. Это свойство всех народов, которые веками управлялись кесарями, — а в истории таких большинство. Если человек все равно никак не может повлиять на пирамиду власти, то ему легче жить в сознании, что по крайней мере его правитель обладает высокими качествами. Срабатывает и более древний инстинкт — задобрить властителя, от которого зависит жизнь.
А жесткость к своим гениям… Она, к сожалению, тоже коренится в человеческой природе. Конечно, разными людьми движут разные страсти. Одни хотят всех выровнять по Моське дедушки Крылова, чтобы все слоны были маленькими. Желание стащить с пьедестала любой авторитет, любого гения — и сказать: он такой же, как мы, ему просто повезло, и нет в нем никакого Божьего дара…

— Еще Пушкин писал Вяземскому про толпу, которая «в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. ».
— Именно так. А другая причина может быть противоположного свойства. Есть люди, которые так чтут носителя гениального дара, что предъявляют к нему сверхъестественные требования. Они хотят, чтобы «на солнце не было пятен», забывая, что и гений — человек.
А есть и третий разряд, самый малочисленный, но самый громкий — некоторые из тех, кто подвизается на том же поприще, но не имеет большого таланта. Это сальеризм. В общем, можно говорить о многих причинах, но они вовсе не кроются в характере русского человека, это всеобщее…

— Вспоминаю сейчас 1994 год, когда Вы с Александром Исаевичем и детьми вернулись в Россию, проехали через всю страну, — какая замечательная человеческая волна встречала вас! Сколько душевного тепла, искренней симпатии, совершенно необывательского интереса и замечательных лиц. Но потом все это куда-то ушло…
— Нет, славные лица никуда не делись, и пока Александр Исаевич мог ездить по России, он их везде встречал и продолжал получать письма со всей страны. Но параллельно было сначала глухое, а потом и явное противодействие той части наших медиа, властей, интеллигенции, которые боялись влияния Солженицына. Такие люди были и справа, и слева. Впрочем, как и сегодня. Достаточно открыть интернет, чтобы убедиться: на иных порталах злоба к Александру Исаевичу перехлестывает через край. Это меня нисколько не огорчает, а даже радует: значит, берет за живое, значит, он жив.

— А как Александр Исаевич реагировал на несправедливости, обиды, оскорбления?
— Так и реагировал: если бьют и справа, и слева — это только доказывает верность пути.

— Слово «народ» сейчас стараются почему-то не употреблять, заменяют его термином «население». Считается, что «народ» — это как-то пафосно, да и есть ли он? А Солженицын твердо и до конца говорил именно о народе и обращался к нему…
— Но тем не менее он очень, очень скорбел о тех изменениях в русском характере, которые несомненно произошли. Этому посвящены целые главы в книге «Россия в обвале». Он не сомневался, что мы остаемся народом, но народом тяжело больным, для которого не бесследно прошли страшные годы коммунизма и которому предстоит огромный труд по выволакиванию самого себя и новой перезакалке своего характера.

Читать еще:  Болеют ли дети COVID-19? Отвечает педиатр Роман Шиян

— Что в жизни страны более всего тревожило и беспокоило Александра Исаевича в последние годы и месяцы?
— Многое его сильно беспокоило. Он считал крайне горьким и опасным разрыв между бедными и богатыми в нашей стране. Это те самые грабли, на которые мы в России уже наступали, и Александра Исаевича поражало, что власти этим мало озабочены. Ведь это может обернуться для страны трагедией.
Он очень тревожился о нравственном состоянии народа, считал это состояние тяжелым. Его печалила порча русского языка. Впрочем, он верил всегда: язык не пресечется, не изуродуется окончательно, он переболеет всеми этими прививками. Как раз те вторжения, которыми больше всего возмущаются, не казались Александру Исаевичу опасными. Все эти англицизмы — это по большей части технические термины, они лишь обслуживают новые реалии, которые вошли в нашу жизнь, и в этом ничего страшного нет.

— В дни прощания с Александром Исаевичем я вдруг слышал в электричке удивленное: «Солженицын был еще и верующий. ». По дальнейшим репликам я понял, что имелось в виду: зачем Солженицыну — человеку очень сильному, не знавшему страха и не нуждавшемуся в утешении, — зачем ему нужна была вера, зачем ему Бог?
— Это такое очень распространенное заблуждение людей, далеких от веры. Они почему-то думают, что вера — это костыль. А каждый, кто пытается жить в вере, знает: требуется, напротив, большая сила, чтобы нести свою веру. Это совсем не расслабленное состояние. И нужно ведь по мере сил соработать Богу, а не только просить и просить. В своей Нобелевской лекции Александр Исаевич говорил о счастье художника, который знает над собой силу высшую и радостно работает «маленьким подмастерьем» под небом Бога.
Когда он ездил по России, на многолюдных встречах его часто спрашивали об отношении к религии. Я позволю себе привести его ответ студентам в Саратовском университете: «Будучи православным и, шире говоря, — христианином, я считаю религию высшим духовным даром, который может быть дан человеку. И только по несчастным обстоятельствам, искаженной эпохе, искаженной жизни, — люди иногда лишаются религии, теряют эту высшую связь. А религия — само слово — связь, связь с Высшим, с Вышним. Я глубоко сочувствую тем, кто эту связь потерял. Конечно, это совсем не значит, что атеист обязательно безнравственен. Есть атеисты высоконравственные — по душевным свойствам своим, по своему душевному строю. Атеист может быть и просто праведником. И все-таки Высший свет — отсутствует для него».

— Почему именно Донской монастырь стал местом упокоения Александра Исаевича?
— Он бывал там и до изгнания, и после возврата на Родину. Очень близко от Донского монастыря, в лагере на Калужской заставе, Александр Исаевич отбывал часть своего срока в 1945–46 годах. И он высоко чтил память Патриарха Тихона, который был заключен в Донском монастыре, а после смерти при загадочных обстоятельствах — похоронен там. Мы ходили поклониться его праху еще до высылки, он покоился тогда в Малом соборе. А сейчас его мощи лежат в раке в Большом соборе, и к ним в любое время не иссякает ручеек молящихся.
В некрополе монастыря похоронено немало людей, причастных русской культуре. И вот Александр Исаевич обратился к Святейшему Патриарху с поклонным прошением, нельзя ли ему быть там похороненным: «По сердцу мне — духовная, благоговейная — и так неразрывно связанная с Патриархом Тихоном — обстановка Донского монастыря…».
Да, место прекрасное, тихое и намоленное. Но с тех пор, как похоронен там Александр Исаевич, мне пока еще ни разу не пришлось побыть у могилы одной — люди идут все время, приносят цветы. Могила, как это ни странно звучит, очень и очень живет. И я, и наши сыновья глубоко благодарны Патриарху за это разрешение и благословение.
— Какой из русских святых был наиболее близок душе Александра Исаевича?
— Несомненно, преподобный Сергий Радонежский. Он сопровождал всю нашу жизнь. В Вермонте у нас была домашняя церковь, посвященная преподобному Сергию, на аналое лежал его образ. И Александр Исаевич всегда помнил и отмечал дни его памяти: в июле, в октябре… Читал детям его житие, потом прекрасную книгу Бориса Зайцева — она у нас в библиотеке вся размечена рукой Александра Исаевича.

— В 1994 году, сразу после возвращения в Россию, Вы тепло вспоминали о священнике православной церкви в Вермонте и о его матушке. Как у них сложилась жизнь? Сохранилась ли у Вас связь с этими людьми?
— Конечно. Мы очень дружны по сей день. Отец Андрей Трегубов и его матушка по-прежнему на том же приходе. Когда наши сыновья там бывают, то всегда их навещают. Трегубовы родом из Москвы, они оказались в Америке примерно в одно время с нами, поначалу он учился в Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке. Отец Андрей пишет иконы — он очень хороший иконописец, а матушка восстановила технику иконного шитья шестнадцатого века, очень много времени посвятила этому, шьет совершенно замечательные плащаницы на весь зарубежный православный мир.

— А службы в храме шли на английском?
— Да, на английском, но когда служили в домовой церкви отец Андрей, или отец Александр Шмеман, или епископ Григорий Аляскинский, с которым мы очень дружили, — то тогда служба шла, конечно, на церковнославянском. Наши мальчики легко выучились читать по-церковнославянски. Они выросли, можно сказать, в церкви и получили довольно крепкое церковное образование на практике. Они все трое были алтарниками, Ермолай еще и чтецом, Игнат — певчим, Степан — типиконщиком, выправлял богослужебные тексты на английском, библиотеку привел в порядок, будучи еще школьником.
Вообще обстановка Вермонта сильно помогла нам в том, чтобы дети росли нормально. Они долго и не представляли, что их отец сколько-нибудь знаменит. Вовсе не знали. Мы им этого не говорили, а в Вермонте не нашлось никого, кто бы им это сообщил. Там просто никому не было дела до известности Александра Исаевича, там о людях судят совсем по-другому.

— Вы с Александром Исаевичем были необыкновенно счастливы в детях, а потом и внуках. Мне кажется, что и сейчас Александр Исаевич остается скрепляющим центром Вашей семьи и останется им на многие-многие годы.
— Спасибо за добрые слова. Да, в детях — мы благословлены были. И Александр Исаевич, конечно, именно такой центр семьи. Но сам он всегда заботился о том, чтобы не подавлять, не быть приковывающим, припутывающим к себе центром. Он старался внушить сыновьям необходимость мужских шагов, крупных перемен в жизни. И это несколько раз проявилось очень конкретно.
Нам с Александром Исаевичем, конечно, хотелось, чтобы каждый из сыновей вырос личностью. Задатки личностей были в них с ранних лет, но он хотел, чтобы эти личности развивались каждый своим путем, чтобы каждый плыл под своими парусами. И он был для мальчиков таким ветром, теплым и сильным ветром, который дул им в спину — чтобы они шли в свою жизнь, чтобы они учились шагать своими ногами и думать своей головой. Так оно и случилось. И хотя сыновья очень похожи, очень близки по возрасту, очень дружны и разделяют друг с другом наиболее существенные жизненные установки, все трое — совсем разные.

— Как это ни странно, но у нас хуже всего знают корневые произведения русской классики. Читается и поглощается все, что связано с личной жизнью классиков, а главное обходится стороной. Не произойдет ли что-то подобное и с Солженицыным — литература о нем будет жадно читаться, а его главные произведения с почтением поставят на полку?
— Я не могу этого знать, но такое отношение к писателю у массового читателя характерно для всех стран. Всюду с гораздо большим интересом читают биографии знаменитых писателей, чем их произведения. То же, кстати, и с композиторами, и с художниками. К примеру, широкая публика лучше посмотрит фильм о Шуберте и будет муссировать обстоятельства его смерти, чем слушать его музыку. Но у каждого народа есть свой неразменный рубль, своя доля людей, которые читают, слушают самого художника. И совсем не обязательно, чтобы таких людей было большинство. «Ибо много званых, а мало избранных», однако они составляют закваску мира. Поэтому я нисколько не сомневаюсь, что не пресечется число людей, которым важно будет прямое общение со словом Солженицына. И они будут читать его произведения, в том числе и те, которые попали в такой бурный и сложный для общества момент, что тогда не могли быть прочитаны — «Красное колесо», к примеру.

— Фонд, созданный еще в 70-е годы на гонорары Александра Исаевича, очень много сделал для поддержки тех, кто пострадал от политических репрессий, и их семей. Но поколение людей, переживших сталинские лагеря, тюрьмы и ссылки, увы, уходит, и, очевидно, фонду придется как-то менять направление своей работы?
— Говорить об этом преждевременно. У нас все еще три тысячи постоянных получателей нашей регулярной помощи. А случается еще и нерегулярная. И хотя каждый год уносит немало наших подопечных, на их место тут же зачисляются следующие: кто чуть моложе или чуть короче сидел. Все эти люди оказались в самом плачевном положении, и поддержка им насущно нужна, и материальная, и моральная. Так что пока помощь бывшим узникам ГУЛАГа останется первой задачей фонда.

— А литературная премия Александра Солженицына — что ждет ее?
— Литературная премия вместе с изданием книжных серий составляет вторую, культурную задачу фонда. И она, несомненно, будет продолжаться. Только больно, что нет с нами теперь Александра Исаевича.

Маленький подмастерье и подсвечник

Жил когда-то дровосек. И был у него подмастерье, совсем еще мальчик. Вместе они ходили в лес по дрова. Однажды ходили они туда-сюда по лесу в поисках подходящего дерева и вдруг набрели на лестницу, ведущую в подземелье. Заглянул в этот мрак дровосек и не решился спуститься.

Читать еще:  Меня зовут Хайди. Моя жизнь так же важна, как и жизни других людей

— Эй, парень,- сказал он своему подмастерью,- спускайся. Если что-нибудь найдешь, обещаю отдать тебе половину.

Нырнул маленький подмастерье в эту темнотищу и осторожно, на ощупь стал спускаться. И добрался, наконец, до подземелья. Там он увидел три горы золота. Все подземелье так и сияло от него. На одной золотой горе сидел громадный орел. Вокруг другой обвился гигантский змей о трех головах. Около третьей прыгал черт и скалил зубы. Но маленький подмастерье был не из пугливых.

Он подошел к первой горе, прогнал орла и хотел взять золото. И тут сообразил, что такую гору золота ему не унести. Стал подмастерье оглядываться в поисках какого-нибудь мешка или сундука. А увидел лишь крохотную шкатулку. Только он ее взял в руки, как потемнело все кругом, налетел ураган и унес маленького подмастерья в неведомую даль. Очутился он в безлюдной каменистой пустыне. Ходил, плутал подмастерье среди камней, направо шел, налево сворачивал, в гору поднимался и спускался в ущелья. И, наконец, увидел море. Тогда он на берегу насобирал бревен и связал из них плот. На этом плоту он счастливо переплыл море и увидел город.

«Меня тут никто не знает»,- подумал подмастерье. — У кого попрошу помощи?»

Долго кружил он по городу — и остановился перед дверью одной корчмы. Корчмарь нанял его колоть дрова за ночлег и ужин. А на другой день сказал ему:

-За дрова я уже расплатился с тобой ужином. А больше ты мне не нужен. Поищи себе другое место.

Отправился подмастерье искать работу. Но нигде не мог ничего найти. Пришел он на городскую площадь и постучался в какую-то лавку.

-Что надо, малыш? — спросил его хозяин.

— Прошу вас,- сказал маленький подмастерье,- дайте мне монетку, чтобы я мог пообедать, не то я умру с голоду. Пожалел его торговец.

— Вот тебе,- сказал он,- два динара на два обеда.

Поблагодарил подмастерье хозяина, взял монеты и купил себе еды. А когда снова проголодался, опять пришел в ту же лавку. И на этот раз добрый человек дал ему две монетки. Но на третий день торговец сказал:

— Не могу больше давать тебе денег, сынок, а работы у меня никакой для тебя нет. Поищи где-нибудь в другом месте.

Вернулся маленький подмастерье в корчму, в свою темную каморку и стал думать, как бы заработать денег на еду, но так ничего и не придумал. Тогда он начал обшаривать карманы в надежде найти хоть грошик. Но вместо грошика нашел шкатулку. Ту самую, что подобрал в подземелье. Открыл он ее, а там лежит подсвечник с девятью чашечками для свечей.

«Эх,- подумал подмастерье,- было бы у меня девять свечек, зажег бы я их и стало бы светлее в моей каморке». Пошел он к хозяину корчмы и сказал:

— Дай мне девять монет, за них я отработаю тебе девять дней. Что ни скажешь, то и буду делать.

Согласился хозяин. Отработал подмастерье девять дней, получил девять динаров и купил себе на них девять свечек. Вставил он эти свечки в подсвечник, зажег. И, о чудо! Показались в дверях девять прекрасных дев. Они пели, играли на свирели, плясали до полуночи. А когда пробило двенадцать, каждая подошла к маленькому подмастерью и дала ему кошелек с золотом.

— Возьми, господин,- говорили они,- тебе может понадобиться.

И когда в руках у подмастерья оказались девять одинаковых кошельков, набитых золотом, все девять прекрасных дев исчезли…

Наутро подмастерье потребовал у корчмаря самый знатный обед. Корчмарь расхохотался и сказал ему:

— У тебя нет ни гроша, чтобы заплатить за кусок хлеба, а ты требуешь самый знатный обед, который найдется в корчме.

Тогда подмастерье показал корчмарю девять кошельков, туго набитых золотом, и ответил:

— Со своими динарами я могу купить всю твою корчму вместе со всеми обедами и ужинами.

Корчмарь глазам своим не поверил. Долго разглядывал он кошельки, а потом спросил:

— Откуда же столько золота, если вчера еще у тебя не было и гроша в кармане?

— Если я тебе расскажу, ты все равно не поверишь. Лучше приходи сегодня вечером ко мне в каморку. Только не забудь прихватить с собой девять свечек.

Вечером корчмарь принес девять свечей. Маленький подмастерье вставил их в свой подсвечник и зажег. И тут же в каморке появились девять прекрасных дев. Они пели, играли, плясали до полуночи. Потом каждая дала подмастерью кошелек золота, и тотчас же все они пропали. Много дней прошло с тех пор. Немало свечей догорело в каморке маленького подмастерья. Он так разбогател, что мог уже купить полгорода вместе с его корчмами и лавками. И никогда никому он не отказывал в помощи. Особенно тем, кто нуждался в ночлеге и еде.

Слух о прекрасных девяти девах разнесся повсюду. Долетел он и до султана в Царьграде. Собрал султан всех цареградских господ и их слуг и отправился: в тот город, где жил подмастерье.

— Слышал я,- сказал султан подмастерью,- что к тебе являются девять прекрасных дев и каждый раз одаривают тебя золотом. Может ли такое быть?

Подмастерье рассмеялся и ответил;

— Подожди, всемогущий султан, до вечера. А там приходи ко мне один. Да, и не забудь прихватить девять свечек.

Как только стемнело, султан уж был у дверей.

Подмастерье ваял девять свечек, вставил их в волшебный подсвечник, зажег. И в тот же миг появились девять прекрасных дев. Они пели, плясали, играли и ровно в полночь исчезли. А в руках маленького подмастерья оставили девять кошельков с золотом. Позавидовал султан такому богатству и решил отобрать шкатулку с волшебным подсвечником. На следующий вечер он явился к подмастерью со всеми цареградскими господами и их слугами. Как только султан и его придворные расселись на шелковых подушках, маленький подмастерье зажег девять свечек. В то же мгновение раздался гром и треск. И вместо девяти прекрасных дев ворвались в комнату девять здоровенных молодцов с дубинками. Они набросились на цареградских господ и стали их дубасить. Господа начали вопить, жаловаться, кричать. А когда дубинка добралась до султана, он взмолился, чтобы маленький подмастерье избавил его от молодцов.

— Я тебя полюбил, как родного сына! — кричал он. — А шкатулку оставь себе. Она мне не нужна!

Тогда подмастерье погасил свечи, и молодцы с дубинками исчезли. Так он проучил султана. А потом снарядил корабль, переплыл море и добрался до своих родных мест. Он и теперь, наверное, живет там счастливо, если не умер уже от старости.

Маленький подмастерье под небом Бога

«Господь мой благодатью Своею пробудил ум мой от смертного усыпания…»

Зададимся таким, к примеру, абстрактным вопросом: — «Что может сказать обычный человек, сказать что-то дельное и полезное — для пользы другого?» Имеется в виду – некий философский такой взгляд на эту нашу краткую, земную жизнь. Сделать, как бы, обобщающий вывод, посмотрев, как и из глубины самой жизни, так и со стороны ее — взгляд сторонний и оценивающий… Прежде всего, конечно, здесь предполагается жизненный опыт, без которого и сказать-то ничего нельзя.
«Молодость – это недостаток, который со временем проходит» — когда у молодости все только впереди, а позади почти ничего нет, то и поделиться ей практически нечем – нет этих жизненных опытов, нет знаний, все только предполагается в будущем… Это, своего рода, «недостаток личности», ее некая «неполноценность», которая со временем проходит… Так что, приобретенный опыт играет большую роль в жизни человека. Без опыта жизни – человек, как кукла пустая — говорили отцы Церкви.

Нас интересует вопрос в широком плане – описание жизни в ее объеме и полноте, в разности ситуаций и обстоятельств — в счастье и лишениях, во взлетах человеческого духа и в падениях его в пропасть отчаяния, радость жизни в общности с близкими, и в состоянии полного одиночества и оставленности всеми… Жизнь в разных плоскостях, красках, многообразии и сходстве, единстве и противоречии ее. Такое описание может дать только зрелый человек, повторим – имеющим опыт. И, наверное, он должен быть живым, пережитым лично, а не описательным только, когда собирают материал со стороны, а потом описывают это за письменным столом, в тишине кабинета.
Есть, к примеру, люди, занятые каким-либо делом в жизни, назовем их «специалистами», которые, избрав, допустим, ту же литературу (писательство) – сделали ее своей профессией, стали литераторами, и посвятили этому занятию все свое время. Они написали целые библиотеки, которые невозможно прочесть за одну человеческую жизнь. Литераторы описывают, как известно, и реальные события, и фантазируют — пишут о том, чего не было — фантасты… Другие же, стали литературными критиками — критикуют то, что написано первыми. Литература стала даже некой дисциплиной — открыли филологические факультеты, на которых ее изучают. Даже появился Литературный институт, где учат — как надо писать.
«Много интеллектуальных сил отняла у нашего народа горьковская «революция» в литературе, собравшая русских, да и не только русских писателей под знамя социалистического реализма. Казарменные порядки внедряла его же идея жесткой организации литературного процесса и оброненная им невзначай мысль о поточной «выпечке» поэтов и писателей в единственном в мире Литературном институте… » (И.Дроздов)
И если, человек обычный (не специалист), начнет писать, к примеру, о той же литературе, то ему могут сказать: — «Что ты лезешь в ту область, которую не знаешь? На то есть профессионалы, лучше тебя разбирающиеся в этом вопросе…» И они будут правы. Ученый, допустим, может сказать только о том, в чем разбирается, причем, в сугубо своей области (специализированной), также и врач, педагог и т.д.
Как показывать и изображать жизнь — учат кинорежиссеров и театральных постановщиков, как сыграть ее на сцене — учат актеров, то и другое стало профессиями также, и что бы постичь эти ремесла, им надо обучаться…
«Специалист — как флюс, полнота его одностороння» (Козьма Прутков)
Поэтому, обычному человеку, желающему описать что-то, не обладающему знаниями в этих, специфических областях, не стоит забираться туда, где он дилетант. Как ты можешь профессионально осветить историю, не разбираясь в ней? На это есть люди, ее изучающие, кстати, наука эта не точная, личность историка играет огромную роль, каждый описывает ее так, как лично он предполагает… Об этом говорят сами историки.
«Философий столько – сколько философов…» «Психология занимается только кожей…»
Такие выводы сделали люди, занимавшиеся этими науками. Есть еще и другие многочисленные прикладные дисциплины — социология, статистика… и много всяких прочих. И все эти науки не дают, конечно, полноты ответа на вопрос: — «Что же такое – человеческая жизнь, зачем человек приходит в нее, и так быстро из нее уходит?» Вот, что пишет о специализации французский философ Рене Генон:
«Специализация, порожденная аналитическим складом ума, дошла до такой степени, когда люди, испытавшие на себе ее влияние, уже не способны более даже представить себе науку, занимающуюся всей природой как таковой. Она неизбежно в качестве следствия влечет за собой узость воззрений. Но даже те, кто подмечают это обстоятельство, тем не менее, соглашаются принять его как неизбежное зло, порожденное таким накоплением детального знания, что усвоить его целиком не представляется возможным.
Детальное знание само по себе не имеет никакой ценности и никак не оправдывает отказ от того синтетического знания, которое должно было бы сложиться на его основе, так как, оставаясь ограниченным сферой относительного, синтетическое знание, тем не менее, стоит значительно выше знания простых фактов и деталей. С другой стороны, от них ускользает то обстоятельство, что сама невозможность объединить множество деталей и фактов проистекает из упорного нежелания сводить их к высшему принципу и из настойчивого стремления начинать всякое исследование снизу и извне, тогда как для придания науке подлинной умозрительной ценности совершенно необходимо использовать прямо противоположный подход.»
(«Кризис современного мира»)

Читать еще:  Нобелевская премия по химии — зачем нужна криоэлектронная микроскопия

И все же, чем может поделиться простец (человек простой, и в науках не искушенный), не обладающий какими-то специальными знаниями? Неужели ему сказать нечего про эту жизнь, которую он прожил? Причем, речь идет не о его биографии и судьбе, где каждый может написать «свой том…» А речь идет именно о выводе — полноценном обобщении (по возможности) о жизни, как таковой, итоговом результате, на основании жизненного опыта, знания ее, не с профессионального взгляда специалиста, а в ее естественном проявлении обычного человека — в общем смысле…
Есть ли такая область, которая описывает жизнь, именно со всех сторон, обобщает все пласты человеческой цивилизации в ее историческом развитии и, наконец, приносит пользу человеку? — «Да, есть такая область» — говорит нам религия. Это знания традиционные, метафизические. Именно эта наука (религия – это наука) описывает жизнь во всей ее полноте, в ее объеме и многогранности, касается всех людей – царя и пастуха, воина и земледельца, старца и отрока, зрелого мужа и юной девицы… Церковная история дает нам описание религиозного опыта человечества, т.к. жизнь любого человека замыкается, в итоге, на религию, т.к. есть Бог в этом мироздании, и есть вечная жизнь после смерти человека, и знание, которое дает нам эта наука — является главным для человека, как простеца, так и всякого рода специалиста…

«Только знание позволяет выйти за рамки ограниченности этого мира, и когда оно достигает сферы неизменного, то есть становится знанием чисто метафизическим, знанием самого Принципа, то есть Знанием в самой глубине своей сущности, оно само становится неизменным, так как всякое подлинное знание состоит в отождествлении с объектом этого знания, и в данном случае с самим Принципом.
В цивилизациях самым существенным является чисто метафизическая доктрина, а все остальное проистекает из нее либо как прямое следствие, либо как вторичное приложение к тому или иному частному уровню реальности. Это справедливо не только в отношении социальных институтов, но и в отношении наук, то есть тех форм знания, которые принадлежат сфере относительного, и которые в традиционных цивилизациях рассматриваются как продолжение или отражение знания абсолютного и принципиального…» (Р.Генон, там же)

Подвижники христианства описывали свой жизненный путь, ссылаясь, как на свой опыт, так и на опыт отцов Церкви. Но то – отцы, святые люди, избранники Божии. Отсюда и Жития святых, которые люди читают, знакомятся с их опытом и поучениями, себе во спасение. А какой же опыт у простого мирянина, что может сказать обычный человек, чем поделиться таким, что будет интересно и другим, опять же, принесет пользу? Наверное, это не просто история жизни, какой бы насыщенной она ни была, а та перемена, которая, вдруг с ним происходит, после того, как он обращается к Богу, и становится на путь покаяния — его «история покаяния»… Так как обращение к Богу, шаг навстречу Ему, предполагает и его истинное покаяние.
Ведь такая перемена удивительна, она имеет мистическую подоплеку, касается души, сердца и духа человека. Как только он проявит свою свободную волю — сделает этот первый шаг, то Бог пойдет навстречу – окажет помощь во всем, что ему потребно, именно для пользы его души – «кто к Богу, к тому и Бог…» И если человек имеет в себе склонность, то он садится за стол, и начинает описывать то, что с ним происходило и происходит, что он встретил на пути, с чем ознакомился, как это на него повлияло и изменило его…
В подтверждение этих слов, неверующим скептикам можно привести тьму примеров – это и переменившиеся рецидивисты, с тремя судимостями, которые уходят в монастырь, становятся чтецами на службах, начинают изучать Писание и отцов в убогой келье… Это и летчик-афганец, боевой офицер, который уверовал в Бога среди ужаса войны, стал подвижником, написал книгу о своей вере. Это и доктор наук, известный врач, на склоне лет ставший священником. Здесь же и недавний купец-миллионщик, раздавший свои миллионы и ушедший на Афон в келию монаха, и молодая девушка, из богатой семьи, отвергшая перспективное будущее, сразу переменившая свою прошлую жизнь, жизнь золотой молодежи, и ушедшая также в монастырь… Сразу — это когда Бог касается души человека, и призывает его вернуться в Отчий дом из земли чуждой…
Кто оспорит эти примеры и скажет, что они надуманы? Это и есть опыты из самой жизни, из самой ее глубины. Опыт, который поучает, заставляет задуматься, и дает возможность сделать этот обобщающий вывод. Сначала записки, такого «переменившегося» (и меняющегося) человека — только косые палочки в ученической тетради, слог детский, понятия наивны, знания малы. Но он старается, не оставляет своего занятия, продолжает записывать все, что ему встречается на этом, новом для него, пути. Одновременно с этим, он начинает проходить и свой обучающий курс — знакомится с религиозной литературой, делает выписки, анализирует, соотносит к своим обстоятельствам. Душа его начинает понемногу взрослеть, напитываться знаниями того, что ему действительно пригодится навсегда — и в жизни этой, и в будущей. Такие занятия становятся регулярными, они уже необходимы душе, как пища телу. Такую его работу никто не видит, кроме Бога, он «на работе Господней, на ней он начинает израбатывать свое спасение.» Мысли его, облекаются уже в слова такие, которые он узнал при своем обучении, они необычны и емки, они точно описывают состояния и чувства человека, которые он испытывает в душе. Такими словами не пользуется мир, он их не знает, и в них не нуждается. «Суемудрие и смиренномудрие, злострадание и умное делание, борьба с помыслами и лжеименный разум…» Это целая наука, где свои законы и понятия, свои слова и дела…
«Он пришел верующих в Него сделать новым умом, новой душой, новыми очами, новым слухом, новым языком духовным, одним словом – новыми людьми. А жизнь есть рождение от Бога свыше. Ибо без сего рождения душе невозможно жить, как говорил Господь: Аще кто не родится свыше, не может видети Царствия Божия… » (Ин.3,3)

Приходит понимание, что здесь нужна постепенность – не поняв малого, не осилишь большего, как теоремы в математике – на одной строится другая. Человек обрел свою школу, свой университет, о которых даже и не предполагал, что они существуют. Поначалу, когда огонь разгорался, он решил, что «скоро все у него встанет на свои места, скоро он разберется во всем», т.к. прилагает силы, не ленится и желание не ослабевает. Но, по прошествии времени, пришло понимание, что – «чем больше узнаешь, тем меньше знаешь, узнаешь новое — в арифметической прогрессии, а пребывает непознанного – в геометрической». Человек тогда поневоле смиряется, понимает, что невозможно, в короткий срок, ему отведенный, исчерпать этот океан знаний. Осознав это, он просто начинает смиренно двигаться по тому пути, какой ему выпал, довольствуясь тем, что Бог подает, понимая, однако, что учиться ему надо, непременно у профессоров этой науки — отцов Церкви, а не у сомнительных «учителей», чьи труды переполняют книжные развалы…

Отсюда, боевой клич — «вперед, в прошлое — к отцам Церкви. » Вот те литераторы, те «специалисты», которых и весь мир не достоин, вот их литература, которая сохраняется в веках, и время не властно над ней – она есть и будет, пока существует мир. А то, что она не нужна миру, так это проблема мира, и его выбор. Отцы дают карту, обозначают верстовые столбы, ставят указатели, описывают местность – «здесь холмы и овраги, там – пропасть, а это безопасный пологий подъем…» И все это надо изучить внимательно, без ошибок, т.к. они чреваты последствиями. Человек нашел дело, которому он полностью отдается, отдается тому учению, которое есть — «живая вода, текущая в жизнь вечную…» он «возвращается в Отчий дом, оставляет блуждание в стороне чуждой…»

«Очень распространенное заблуждение людей, далеких от веры, что вера – это «костыль». А каждый, кто пытается жить по вере, знает: требуется, напротив, большая сила, чтобы нести свою веру, это совсем не расслабленное состояние. И нужно ведь по мере сил со-работать Богу, а не только просить и просить. В своей Нобелевской лекции Александр Исаевич говорил о счастье художника, который знает над собой силу высшую и радостно работает «маленьким подмастерьем» под небом Бога.» (Интервью с Н.Д.Солженицыной в ж-ле «Фома», декабрь 08г.с.27)

И пусть насмешники насмехаются, когда, иной раз, поневоле застают его за этим делом. «Господа, еще не вечер, по которому будем судить день…» — написал он в своих Записках, так ответив на их насмешливую и снисходительную иронию…

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector