0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Майя Кучерская: Писатель должен оставаться свободен

Человек не вещь, чтобы его бросать

Ее «Современный патерик» в свое время рассказал о непростой жизни церкви 90-х. Ее «Константин Павлович» в серии ЖЗЛ выдержал второе переиздание. О новых и старых книгах Майя Кучерская поговорила с «РГ».

Майя, говоря о герое своего романа в ЖЗЛ, вы четко акцентировали «сквозную линию» судьбы Константина, его нежелание быть частью официоза. Как выражалось в нем это «я — человек частный»?

Майя Кучерская: Когда читаешь жизнеописания людей, принадлежавших к царскому роду, понимаешь степень их несвободы. Есть обывательское представление, что они в шелка одевались, в золоте купались. Ничего подобного! На каждом шагу ты всем должен. И Константина (а он был искренним человеком) ужасно раздражали рамки, ритуалы, лицемерие, которого при Русском дворе, как при любом, было достаточно. Еще одна грань — отстаивание права не только на частную, но и на свободную жизнь. Люблю кого хочу, делаю что хочу. Но, пока жив был его непредсказуемый и нервный папенька, Константин трепетал, не смел. В отличие от Александра, о предстоящем покушении на императора он, кажется, не знал. И после гибели Павла, хотя отношения Константина и Александра оставались очень теплыми, Константин не забывал должок. Александр воспрепятствовать ему ни в чем не мог — получил бы в ответ: «А ты папу убил». Типичный русский мальчик Константин.

Майя, вы производите впечатление такой филологической девушки. Вы себя таковой считаете? Публика — наверняка.

Майя Кучерская: Это она зря. Хотя в юности мне и правда очень хотелось заниматься филологией, и больше ничего. Но академической карьеры, несмотря на все диссертации, у меня не сложилось. В итоге я всем довольна: филология занимает изрядную часть жизни, но не главную.

Мы с вами про филологию. А, говорят, треть населения вообще не читает книг. Как вы объясните, зачем надо читать?

Майя Кучерская: «Зачем» читают учебники, познавательную литературу, из чтения изящной словесности извлечь прямую пользу невозможно. Поэтому остается любить ее бескорыстно. Вот Лев Николаевич Толстой. В каждой его строке дышит такая красота и такая правда, даже когда он врет. Вот поэзия Тютчева, Мандельштама. Научиться жить у литературных героев невозможно, хотя пройти их путем, часто не очень праведным, небесполезно.

Эти «неправильные» пути вы тоже прокладывали для читателей. Влюбиться в чужого мужа («Тетя Мотя»), в монаха и духовника («Бог дождя»). Говорят, за это в вас много кидали камней.

Майя Кучерская: Это ведь и до сих пор продолжается. Мои проклинатели не поняли элементарного даже из области христианской любви. Я им глубоко сочувствую. Чаще ругаются женщины одинокие, с несложившейся судьбой.

Когда-то вы взялись писать «повесть о пошлости». Не вышло?

Майя Кучерская: За время пути собачка. выросла! Повесть превратилась в роман «Тетя Мотя». Мне действительно хотелось уловить неуловимое, паутину пошлости в отношениях, даже любовных, и паука-пошляка — героя по фамилии Ланин. Но. роман получился не только об этом.

Вас волнует женственность. Тетя Мотя — в работе и книгах, ни грамма сексуальности. И вдруг расцветает красотой и страстью. Но открыл в ней это не муж Коля, а женатый любовник Ланин. А она все равно возвращается к мужу. Так про что роман: про то, как женщине любить через силу?

Майя Кучерская: Об истинной женственности так мало сказано в мировой литературе! Даже в Евангелии про это немного. Все патриархальные модели, когда женщина была только мать и только жена, давно разрушены. Мне интересно понять, что происходит с женщиной. Как в изменившихся обстоятельствах ей сохранить женственность, раскрыться в своем призвании. Но вот написала целый роман, а так и не знаю, что это — женственность, женщина. Но уж точно не так называемая кошка. Женственность связана с женским изводом любви. Не знаю, насколько моя героиня стала женственной, но она понимает, что такое любовь. И раскрывается, благоухая обожанием и жертвенностью.

Добрая треть романа написана от лица мужа Коли, сисадмина из провинции, парня, который «не парится», любит девчонок и компьютерные игры. Думаете, вы этих Коль знаете, можете влезть им в головы?

Майя Кучерская: Конечно, я их не знаю! Это была попытка рассказать об ином сознании, о «не своём» человеке. Хотелось вернуть голос человеку заведомо не говорящему, бессловесному. Это был занятный эксперимент. Получилось или нет? Понятия не имею! Пусть сами Коли скажут.

А что они говорят?

Майя Кучерская: Коли таких книжек не читают, им это не нужно! Все отклики получила от таких же, как я. Единственное, что могу с какой-то долей уверенности сказать: такой Коля вряд ли пойдет в Православную церковь. И если будет искать духовный путь, обратится скорее к Востоку, к дао.

Ваша героиня и Коля друг другу совершенно не подходят. У вас у самой в жизни не так?

Майя Кучерская: Я живу в теплице. Мой муж — филолог, кандидат наук, устным словом владеет превосходно, вполне говорлив. В близком кругу таких тоже нет. Но это же сконструированная ситуация. Мне хотелось заострить тему неравного брака. Любой брак — неравный. Любой — мезальянс. Любые он и она, даже если созданы друг для друга, две ничем не похожие вселенные. Разное воспитание, корни, представления обо всем. Тропинки друг к другу приходится искать, независимо от того, кто перед тобой: сисадмин или филолог-однокурсник. С этим сталкиваются все, кто решил стать мужем и женой. Даже если они друг друга очень любят. Даже если из одного круга. Семейная жизнь, как любой творческий процесс, тяжела.

Хорошо, но можно было, например, убедиться, что этот муж — не он? А он, единственный, там, за углом?

Майя Кучерская: Понимаю вопрос. Особенно активно его задавали мои европейские знакомые, читавшие «Тетю Мотю» по-русски. Как это возможно, спрашивали? Почему она не разведется на следующий же день? Ну ошиблась, бывает. Разведись. Отвечаю, дорогие европеянки: Мотя — русская женщина. Наследница огромного культурного, социального, религиозного женского капитала. В ее сердце клеймо долготерпеливой русской бабы. Вроде бы нет оснований терпеть этого невыносимого мужика. Но она терпит. В основе этого долготерпения христианские ценности.

Спрятанные очень глубоко: героиня ваша далека от Церкви.

Майя Кучерская: Да, они глубоко. Иногда они даже не осознаются. И все-таки оказываются основой жизни. Жена должна быть одного мужа жена, а муж — одной жены муж! Я понимаю, что это идеал, но это так красиво, так глубоко, это восхождение на эту высокую, недоступную вершину. Увы, человек слаб. И редко когда готов идти так далеко. Что тут скажешь. Действительно столько счастливых вторых да и третьих браков. И как хорошо, когда люди все-таки находят свое счастье. Мне только не нравится, когда они идут к нему, топча другого. Редко ведь расстаются по взаимному согласию, чаще кто-то уходит, бросает. Меня это убивает. Бросают вещи, а человек не вещь!

Но почему человек должен тратить свою единственную жизнь на ошибку, пускай свою же?

Майя Кучерская: Я совсем не хочу превращаться в строгую бабушку, которая сидит и морализаторствует. И все-таки отвечу. А ответственность? За поступки нельзя не отвечать. Убил — сиди в тюрьме. Вышла вот за этого замуж, а где у тебя были глаза? Но именно в этих отношениях, в заключении браков, столько самообмана, непонимания своих возможностей и своих пределов, самонадеянности тупой. Желания быть, как все. И очень мало любви вот к этому человеку, твоему избраннику. Если бы было больше любви, возможно, семьи и не распадались бы никогда.

Ахилла

Главное Меню
  • Главная
  • ИсторииРелигия
  • Майя Кучерская: поступки важнее веры

Майя Кучерская: поступки важнее веры

29 января 2018 Ксения Волянская

Автор «Бога дождя», книги, которая десять лет назад стала для меня откровением и потрясением, побывала в Екатеринбурге. Конечно, я не могла пропустить творческую встречу с Майей Кучерской, и вечером 19 января в Ельцин центре мне удалось задать пару вопросов из заготовленных в блокноте.

Pussy Riot и чувства верующих

— В 2012 году вы подписали обращение православной интеллигенции патриарху с просьбой проявить милосердие и обратиться к светским властям с ходатайством о помиловании участниц Pussy Riot. Как бы вы сейчас прокомментировали отношение патриарха к этому делу?

— Как давно это было! Патриархия – часть государственной машины. Что в этой ситуации мог сделать патриарх? Сказать «нет, давайте их простим»? Да, это было бы и благородно, и красиво. Но тогда у нас тут же отменили бы патриаршество или его самого. Вероятно, к этому он был не готов.

— А к закону о защите чувств верующих как вы относитесь?

— Не понимаю, зачем он? Верующий не нуждается в защите, тем более его чувства. Они хранятся в сердце – зачем их защищать, от чего? Если только от самого верующего.

На следующий день, после мастер-класса Майи по литературному мастерству, мне удалось задать ей и остальные вопросы – не только мои, но и присланные читателями «Ахиллы».

Церковь девяностых и Церковь сегодняшняя

— В интервью 2013 года вы сказали: «Когда мне приходится снова соприкасаться и с «Патериком», и с «Богом дождя», я испытываю довольно острую ностальгию. По той светлой, романтической церковной эпохе 1990-х… По той чистоте, ясности взгляда… Мне жаль, что сегодня и церковь другая, и страна, и я». В чем изменилась Церковь, и как изменились вы?

— Тогда церковь для многих стала средоточием надежд. В 1990-е в нее хлынули молодые люди, интеллигенция, припали как к источнику воды живой. Я в их числе. Все тогда верили, что эпоха церковного подполья кончилась, церковь действительно станет независимой от государства, что времена искусственной изоляции церкви от общества позади, а значит, новообращенные христиане своей верой и любовью изменят мир.

Читать еще:  Преподобный Силуан Афонский: 6 историй из жизни, 7 изречений

Но выяснилось что? Что это иллюзии. Церковь земная от государства оторваться не смогла. Любой иерей, который дерзал говорить что-то, противоречащее официальной политике, например, выступать за смягчение наказания тем же «пусям», подвергался гонениям. Однако не поэтому неофиты не изменили мир. Обнаружилось: чтобы изменить что-то вокруг к лучшему, сначала надо самому стать другим, сделаться бескорыстным, сильным и мудрым. А это требует огромных усилий, постоянной духовной работы, многолетней борьбы с собой. Постепенно мне открылся смысл слов апостола Павла: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». Это было про меня. Я даже выписала эти слова на листок и повесила над столом – но даже после этого все не слишком изменилось.

— Как вы объясняете феномен успеха «Исповеди послушницы» Марии Кикоть? Книга получилась больше сострадательной или обличительной?

— Успех есть, но, насколько я понимаю, особенно широкий в кругу посвященных. Больше других Марии были благодарны те, кто прожил похожий опыт. Это очень важно – заговорить, наконец, о том, с чем сталкиваются послушницы в монастырях. Доносительство, дедовщина и социальное – хм – неравенство, постоянные унижения, давление, перегрузки физические… Мне бесконечно жаль каждую такую девочку, которая приходит в монастырь полная надежд, веры в идеальную игуменью и в идеальную себя, которая все снесет и стерпит, а потом станет святой. И вот эти ожидания расплющивают человеческие слабости, и чужие, и свои, российская бедность, то обстоятельство, что монастырю нужны вовсе не молитвенницы, а рабочие мозолистые руки, которые будут делать свою работу даже до смерти. Тяжко? Невыносимо! Выговорить это нужно. Хорошо, что это случилось. Теперь осталось понять, почему так.

Ведь нового в этой книге сказано не много. Человек грешен, власть развращает, деньги тем более, неучтенные денежные потоки еще того больше, а любить другого по-настоящему, по-христиански – сложно. Что тут нового? Я была в замечательном екатеринбургском музее писателя Федора Решетникова, и сотрудница музея процитировала впечатления Решетникова о мужском монастыре в Соликамске, где он прожил около двух лет. Решетников пишет, что монахи и мясо едят, и ворота ломают — и так было всегда. Единицам удавалось жить праведно, но всегда были и те, кто правила нарушал. А большинство, как и в любом сообществе, составляли середнячки, которые умели приспособиться.

Чему же мы удивляемся? Хорошо, конечно, что слова эти сказаны, но дальше надо пытаться понять, что делать. Сами по себе эти признания ничего не изменят. Что-то я не помню, чтобы патриарх как-нибудь среагировал на эту книгу. Очевидно, патриархии не нужны перемены. Можно предположить, что не последнюю роль здесь играет бизнес. Крупные монастыри для патриархии — источник обильных доходов. (Об экономике церкви написана замечательная книга Николая Митрохина — я к ней всех отсылаю, там сказано все ясно и компетентно.)

Церкви действительно необходимы деньги: храмы должны строиться, ремонтироваться, потом отапливаться и освещаться, монахинь надо кормить, одевать, лечить, батюшкам кормить их огромные семьи. Как все это осуществить? Пожертвований не хватает. Значит, надо заниматься бизнесом — это нормально. Ненормальна только ложь. Почему бы не разрешить церкви официально заниматься «непрофильным» бизнесом? С уплатой налогов, как и всем. И давайте сделаем бюджет церкви прозрачным, давайте допустим туда гласность. Тогда многие болезни церкви, связанные с финансами, будут исцелены. Как ни удивительно, тяжкая жизнь послушниц с экономикой, как в общем и любая политика, связана напрямую.

— Повлияло ли на ваше отношение к книге то, что Мария впоследствии отошла от Церкви?

— Мария Кикоть призналась, что больше не верит в Бога. Очень жаль. Хотя и понятно: видимо, все, что с ней случилось в монастыре, к этому привело. Это существенное уточнение: исповедь верующей послушницы и исповедь неверующей послушницы — разные вселенные. Как и вселенные атеиста и верующего – разные, подчиняющиеся разным законам.

Хотя чем дальше живу, тем больше думаю: поступки важнее веры. Слишком много я видела тех, кому их декларируемая вера ничуть не мешала совершать кошмарные поступки. Батюшки, которые бросают своих матушек с шестью или восьмью детьми, тайные разводы, романы… Все это покрыто тайной, понятно, почему, но эти истории каждый знает. Слаб человек, что тут поделаешь, по-настоящему плохо тут только то, что в такие истории обычно пробирается ложь, лицемерие, когда женатый монах проповедует аскезу и воздержание. По мне, так уж лучше атеист, живущий по-христиански.

— Это похоже на идею отца Сергия Желудкова об «анонимных христианах»…

— Но это не отрицает и того, что вера может и часто делает человека лучше, искренних христиан тоже, к счастью, немало.

Церковные болезни: замалчивать или обсуждать?

— «Исповедь послушницы», «Ахилла» — множество исповедей о травмирующем опыте в церкви. Истории разные, но их роднит травма, полученная от собратьев, от Системы. У многих же верующих реакция отторжения: мы не хотим этого знать, они сами виноваты, они были неверующими. Что делать церковному обществу с этим опытом, с этой правдой?

— Не заметать ее под ковер. Конечно, грань между публично рассказанной горькой правдой и хамовым грехом тонка. У наших близких — мам, пап — есть недостатки, но мы не рассказываем про них всем, мы покрываем их любовью. Да. И все же существуют системные болезни, которые шире наших семейных отношений и которые необходимо лечить. Например, мой папа алкоголик, а у нас в стране не лечат алкоголиков. Я должна говорить о необходимости создавать больницы, менять систему здравоохранения, чтобы вылечить своего папу. И тут никакого хамства. Вот почему об этих проблемах важно говорить. Вот почему из этих двух путей — замалчивать и обсуждать — второй лучше. Он болезненный, но нарывы лучше вскрывать. Неприятно смотреть, как течет кровь и гной, но только так рана очищается, только так появляется надежда на исцеление.

Лесков и «Современный патерик»

Вы пишете книгу о Лескове. А кто из современных священников или церковных людей сейчас мог бы стать персонажем Лескова?

— Все могли бы. Мало что изменилось, церковный мир ведь очень консервативен. Гениальность Лескова в том, что он увидел церковные типажи, запечатлел их в слове. И «сила есть, ума не надо» дьякон Ахилла, и правдолюбец Савелий Туберозов, которого обламывает жизнь и бездушная консистория, и тихий праведник отец Захария.

— В «Патерике» тоже немало типажей.

– Да, и типичных, и вполне конкретных батюшек, названных по имени. Отец Артемий Владимиров, например. Всегда буду ему благодарна за то, что он не обиделся на мою пародию на него, увидел в ней любовь, и «улыбнулся». В этом столько доброты.

Протоиерей Дмитрий Смирнов: благодарить или негодовать?

— В «Евангельской истории» у вас есть благодарность отцу Дмитрию Смирнову — продолжаете ли вы быть благодарной ему? Как относиться к его порой шокирующим, эпатажным высказываниям: это юродство или что?

— В той книге я благодарю его за то, что он читал ее, думал, как сделать ее совершеннее, и после его подсказок книга действительно стала намного лучше.

Я не готова войти в круг экспертов по высказываниям отца Дмитрия. Я знаю лишь то, о чем обычно молчат: он далеко не молод, не слишком здоров, но у него два детских дома, и он по-прежнему находит средства на их содержание, спасая этих брошенных мальчиков от сумы и тюрьмы. Он создал целую империю и сотни рабочих мест. Да, он немножко батюшка-бизнесмен, но его главный бизнес – помощь людям. Рядом с Благовещенским храмом разбит чудесный сад. Все, к чему он прикасается, становится красивым. У него тонкий художественный вкус.

Я не разделяю его взгляды на роль церкви в сегодняшнем мире, вот совсем. Я стараюсь не слушать и не читать его публичные комментарии, чтобы не расстраиваться зря. Потому что опять же: есть слова, а есть дела. Из спасенных им можно составить город. Кто из нас с вами уберег хотя бы одного человека от самоубийства? От черного отчаяния? От наркомании, алкоголизма, от голодной смерти? Мы сделали хотя бы тысячную часть того, что сделал он? Я – точно нет. Вы предлагаете мне его судить?

Мы ничего не знаем. Момент нашей смерти будет моментом нашего бесконечного изумления перед тем, что мы увидим. Мы всех меряем своими мерками, все знаем лучше Бога и решаем за Него чужие судьбы и участи. Но, может быть, нужно проявить смирение, к которому нас призывает христианство?

— Все мы в неофитский период мечтали вырастить наших детей верующими, церковными людьми. Удалось ли вам это?

— Оба моих старших ребенка (девочке 19, мальчику 17) постепенно перестали ходить в церковь. Иногда они ходят – на Пасху, на Рождество, не скрывая, что это ради меня, ну, и к тому же им приятно вспомнить юные годы. Они прекрасные дети, любящие, чистые, нежные, но церковь перестала быть им интересна. Видимо, потому что они не находят в ней ответы на мучающие их вопросы. Не понимают, как соединить законы, которым подчиняется современный мир, и христианство. И ищут другие пути. Не думаю, что тут нужно кого-то винить. Церковь такая, какая она есть, и если нашим детям она перестала быть домом, ну, не заталкивать же их туда насильно! Остается им просто доверять. Младшая дочка еще в светлом возрасте любви к маме, поэтому она охотно ходит со мной в храм, и в воскресную школу, ей там интересно. Но я готова к тому, что в одно солнечное воскресное утро и она скажет: мам, я лучше посплю.

— Вы этого боитесь?

— Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Хорошо, если есть, куда прийти и согреться, если тебе есть к кому обратиться за помощью — бывают невыносимо тяжкие ситуации в жизни, в которых никто, кроме Бога, тебе помочь не сможет. И если ты лишаешься этой точки опоры, становится тяжелее и холоднее. Мне хотелось бы, чтобы у моих детей эта точка опоры была – и вера, и церковь. Но я также знаю, что невозможно никого заставить делать то, что он не хочет, взрослых людей тем более. Они сами должны захотеть прийти, пожелать именно этого тепла. Объятия Отчи распахнуты, дверь церкви всегда открыта, и когда они заново созреют, они придут. Или нет. Но это будет их свободный выбор. Каким бы он ни был, это не помешает им быть добрыми, честными, хорошими в общем.

Читать еще:  Как не надо учить с ребенком стихи наизусть

— Почему после всего, что вы увидели в церкви, вы остались верующим человеком?

— Не знаю. Во мне по-прежнему живет потребность бывать каждое воскресенье в церкви – вот и все. Кому-то негативный опыт, полученный в церкви, мешает в нее приходить — мне нет, я люблю наши храмы, праздники, святых, песнопения, я рада, что существует исповедь, причастие, и что Господь близко. Я могла остаться в 90-х в Америке и там процветать, но я вернулась в нищую Россию, потому что просто физически не могла находиться в чужой стране.

И в церковь ходить – физическая потребность. Вот и хожу.

Фото Ксении Волянской

Если вам нравится наша работа — поддержите нас:

Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340

Или с помощью этой формы, вписав любую сумму:

Майя Кучерская: Писатель должен оставаться свободен

«Человек состоит из двух частей. Из Бога и работы». Борис Пастернак

Майя Кучерская – известная российская писательница, ведущий литературный критик, кандидат филологических наук, и этот список регалий можно продолжать бесконечно долго, поскольку Майя – очень многогранная личность.

В начале июня писательница, впервые побывавшая в нашем городе 25 лет назад, снова посетила Нижний Новгород и прочитала увлекательную лекцию в новом гуманитарном лектории «Я знаю». Тема звучала так: «Писатель в России – призвание или профессия?». Майя Кучерская поделилась со слушателями своими представлениями о литературном мире в России и на Западе и четко обозначила различия между русским и европейским/американским взглядами на писательство и литературу.

В качестве преамбулы к своему выступлению Майя прочитала фрагмент из своего романа «Тетя Мотя», действие которого, кстати говоря, разворачивается на территории Нижнего Новгорода, а точнее – на Нижегородской ярмарке, и тем самым сразу же заинтересовала нижегородскую публику.

Люди, находящиеся в зале, моментально погрузились в художественный мир текста и внимательно следили за повествованием, пытаясь уловить каждую деталь, каждый звук, каждый запах, каждый вкус, каждое событие.

Затем писательница перешла к самому главному – лекции-беседе. Она углубилась в историю и рассказала о формировании взглядов на писательское мастерство в России и в мире. С глубокой грустью в глазах, Майя Кучерская сравнила русскую литературную среду с пустыней Сахарой, которая с течением времени становится все более и более засушливой, ведь в России книжный рынок невелик, современных писателей издают два-три издательства, да и писательскому мастерству учить не принято, поскольку здесь бытует мнение, что писатель, как пророк, от рождения должен обладать особым талантом и научить писать невозможно.

В конце лекции-беседы Майя ответила на главный вопрос, вынесенный в название:

«Писатель в России – профессия?», — «Нет, конечно» — с большой уверенностью утвердила она. Ведь если ты пишешь книги не для массового читателя, жить на литературные заработки невозможно.

После завершения лекции, нам удалось еще немного побеседовать с Майей Кучерской. За чашкой чая писательница рассказала журналу «ИЛИ» о своем творческом процессе, о назначении писателя и о конкуренции мировыми классиками.

Признание таланта

«Обычно тяга к сочинительству пробуждается рано, уже в подростковом возрасте. Я не исключение. Лет в 10 я начала писать первые фрагменты, которые должны были стать книгами, так я тогда думала, но не стали ими. Потом долго писала стихи и совсем не подозревала, что на самом деле я не по поэтической части.

Спустя некоторое время отправилась в литературный кружок, где мне сказали: «У тебя стихи прозаика». А не про белочек. Собственно, после этого момента я и начала писать прозу. Но активная, серьезная работа началась уже когда мне было, скажем, лет двадцать, двадцать два.

Если честно, я страшно долго стеснялась сама себе признаться, что писательство – это как раз то, что я люблю больше всего на свете. Мне казалось, есть вещи и поважнее – наука там, филология или преподавание. Но сейчас я, наконец, поняла: самую большую радость мне доставляет именно процесс сочинения текстов, даже не важно, каким он получится в итоге. Я пишу – и я счастлива!

Машина Времени

Если бы у меня была возможность родиться в другое время, я бы с радостью перенеслась в девятнадцатый век. Мне ужасно хочется поглядеть на Л. Н. Толстого. Хочу увидеть его, но не молодым и не старым, а в зрелости, годы создания «Карениной», например, – хочу услышать его голос, посидеть с ним за одним столом, побывать на знаменитых литературных чтениях публичных, но это было уже позже, заодно, увидела бы И. С. Тургенева.

Я много сейчас занимаюсь Лесковым: пишу его биографию, но, наверное, если бы нам удалось увидеться, это была бы жуткая встреча, потому что слишком я много о нем знаю, в том числе и то, что он пытался скрыть. Образ Лескова я себе вполне ясно представляю: и его взор горящий, который был описан современниками. Его страстность, желчь, и многие другие черты вполне четко складываются в моем воображении в один единый характер. С Толстым такого нет, представление о нем у меня довольно размытое, от того и интересно.

Поэзия серебряного века

Книга, которая меня изменила? Наверное, поэтический сборник в желтой обложке, который назвался «Русская поэзия начала XX века», в серии «Библиотека всемирной литературы». Суперобложку мама велела снимать, и я читала ее так. Там я впервые прошла стихи Осипа Мандельштама (но с ним было мне сложно тогда), Анну Ахматову (вот тут все было так ясно), Игоря Северянина (мороженое из сирени! Ах!) , Бориса Пастернака, Марины Цветаевой, которые буквально с ума сводили своим захлебом лирическим.

Выяснилось: ХХ поэтический век — это не только Маяковский, не только Эдуард Асадов, стихи которого я, вместе с другими девчонками, переписывала в тетрадку в пионерском лагере. Оказалось, стихи Асадова – это вообще не поэзия, а что-то совершенно другое, такие угловатые дворовые баллады, скорей. Этот сборник открыл для меня новую вселенную. В ней царил совершенно другой стихотворный строй, другой язык, и я просто завороженно перечитывала и перечитывала эти стихи, часто не улавливая смысла написанного, но «во всем старалась дойти до самой сути», как говорил один из авторов этого сборника.

О творческом процессе

Творчество – превращение человека в бога, в творца. Творчество – это создание чего-то принципиально нового – того, чего не было никогда прежде. Никогда прежде не было этого художественного мира, этих героев, этих событий. Превращение в бога – это момент великой свободы и момент огромной ответственности.

Каким образом происходит? Это происходит эвристическим путем: взлет, инсайт, и в голове уже появляется образ, звук, символ, начитаешь обращать внимание на все детали окружающего мира, на эту реку Волгу, слившуюся с Окой, на кораблик, парящий по этой реке, на птичку, усевшуюся на ветке за окном. Потом происходит еще одно чудо: все эти детали сливаются воедино, и на выходе получается рассказ.

Творец рожден для «служенья муз»

Как только писатель начинает ориентироваться на запросы современного читателя, он лишается свободы и перестает быть «творцом». Это дурно сказывается на качестве его произведений, поэтому ориентироваться можно и нужно только на самого себя.

Если кому-то понравится то, что получится в итоге – хорошо, это великая радость. Я благодарна своим читателям за то, что они есть, за то, что они меня любят, читают, со мной спорят, за то, что они иногда недовольны мной. Это нормально, это живое. Меня с моими читателями связывают очень трепетные, я бы даже сказала, родственные отношения, и я высоко это ценю.

Букинистические магазины «нового формата» — повод для восхищения

К книжным магазинам, цель которых – не заставить посетителя купить ту или иную книгу, а приобщить его к литературе, поговорить с ним, рассказать о литературных новинках, я отношусь с огромным восхищением. Так было раньше, в книжных лавках, когда книгопродавец становился советчиком. Так в маленьких магазинчиках и в Европе сейчас, хотя таких магазинчиков и там все меньше. Это очень здорово, когда продавец – твой друг и вас объединяет общая любовь, к слову, знанию.

Если эта традиция возвращается хотя бы в Нижнем Новгороде, то это счастье, потому что литература – это не только книги, не только авторы, это и разговоры о книгах, которые помогают построить эту связь между писателем и читателем, которые формируют целый спектр разнообразных мнений об одном произведении.

Как выжить современному писателю в условиях конкуренции с классиками?

В реальности нет никакой конкуренции, потому что классические произведения все реже и реже оказываются в руках читателя. Люди все неохотнее читают их. Я сужу об этом по собственным студентам, будущим журналистам, гуманитариям! Современный читатель, конечно же, хочет читать о себе сегодняшнем, о настоящем мире, а не о том, что было задолго до нашего рождения. Понятно, что такое чтение ему может предоставить только современный автор, поэтому никакой конкуренции нет, на мой взгляд.

О литературной критике

Критиковать – не в смысле громить, а в смысле разбирать и анализировать, всегда интересно произведения не похожих на тебя писателей. Мне интересно писать о тех, с кем было бы интересно побеседовать. А если книга дурная, плоская, зачем вообще за нее браться? Понять же хорошая книга или нет, достаточно просто. Стоит прочитать первую страницу, сразу же становится очевидно, как автор обращается с языком, с героями, миром. И тут даже не важен ее сюжет, важно, как это сделано. Чтобы оценить сюжет, надо заглянуть в середину и в конец, но это лишь после того, как язык тебя очаровал.

Читать еще:  Каждый отец больного ребенка испытывает чувство вины

Вот такой интересной строчкой в биографии Майи Кучерской стала эта лекция-беседа. Мы надеемся, что перерыв между этой и следующей поездкой будет не таким долгим, как в прошлый раз, ведь Нижний Новгород всегда готов встречать таких интересных людей, беседовать с ними и учиться у них.

Разве одно другому противоречит? Интервью с Майей Кучерской

— Известность пришла к вам с «Современным патериком» и «богом дождя». Но в то же время выходят и другие ваши книги — биография великого князя Константина Павловича, например, или «Евангельская история для детей», которые гораздо менее известны. Вы были к этому готовы, вас это не уязвляет?

— Как может уязвлять дыхание ветра? Сегодня ветер подул туда, а завтра сюда, послезавтра вообще пообещали штиль. Кто мог предположить, что «бог дождя», придуманный в 1996-м, переписанный в 2006-м, в 2007-м окажется так успешен? К этому невозможно было подготовиться. И сейчас можно только радоваться, что столько людей прочли мои книги, а как там дальше сложится — Бог знает. Пока же — зюд-зюд-вест и полный вперед.

— Ваш роман «бог дождя» получил премию «Студенческий Букер». Один из членов жюри — Александр Цыганков, студент, написавший эссе о романе «бог дождя», заметил о «Современном патерике», что «сказать однозначно, какую цель писательница преследует — рассмешить или сблизить читателя с Церковью — не представляется возможным». Но для себя писательница Кучерская на этот вопрос отвечает?

— Писательница Кучерская погружается в глубокую задумчивость. И никак не может понять, почему между «рассмешить» и «сблизить» поставлен разделительный союз «или». Разве одно другому противоречит?

— В «манифесте» «Студенческого Букера», где обозначены требования, которым должны отвечать отбираемые произведения, есть и такое: «Не оставлять читателя перед духовной пустотой». Но многие видят в финале «бога дождя» именно это: героиня (или даже все герои) останавливаются перед пустотой. А о том, что книга не антицерковная, свидетельствует не текст, а скорее личность автора, признающего себя православным христианином. Или читатели просто недостаточно внимательны к тексту?

— Да, тем «многим», которым кажется, что героиня останавливается перед пустотой, остается только посочувствовать. Главная героиня вырвалась из плена, ценой душевной боли, отъезда из родной страны, из которой ей совсем не хотелось уезжать, ценой прощания с любимым человеком. Какая ж тут пустота? Это преодоление, движение вперед. Если и пустота, то пустота простора, открытого моря, которое надо пересечь — примерно так. Что же до других персонажей, отца Антония и Петры — то и там никакой пустоты, просто они сломали хребет своей прежней жизни, выбрали другой путь, и за этот выбор кто посмеет их осудить? Может быть, только тот, кто сам без греха.

— Вы говорили, что сейчас вы гораздо больше внутренне удалены от главной героини, чем 15 лет назад. Значит, для вас Анины поиски — уже пройденный этап. Почему вы решили, что вновь затронуть эту тему необходимо, что этот роман нужен современному читателю?

— Да нет же! Этот роман нужен был не читателю, а мне. Мне важно было с этим текстом наконец расстаться — внутренне. А для этого нет способа лучше, чем опубликовать его. Отпускаешь книжечку на волю, она летит себе по свету, а тебе наконец легче.

— Но ведь книга уже была опубликована?

— Была, но в 1998 году, в журнале «Волга», которому я и по сей день благодарна, однако прочли ее в итоге совсем немногие. И никаких странствий текста по белому свету не получилось, получилось скорее домашнее его чтение крайне узким, хотя и симпатичным кругом читателей. Так что пусть и с подачи издательства «Время», но тем не менее и по своей воле я решила напечатать эту вещь снова. Целый год переписывала, строчку за строчкой. Просто добавляла в прежний вариант слова, воздуха. Закончила. И — оп! Роман оказался нужен не только мне, но и «современному читателю».

— Кажется, церковным людям читать «бога дождя» тяжелее, чем нецерковным. Поэтому большинство отрицательных отзывов именно с этой стороны. Но немало и положительных, хотя они чаще звучат в том ключе, что книга «полезная» (в смысле назидательная), и некоторые пастыри даже «прописывают» ее прихожанам как вакцину — не ищите, мол, в Церкви душевности и т. д. Вы думали, что ваша книга может получить такое «употребление»?

— Думала. И считаю, что вся эта история в первую очередь предназначена именно церковным людям. Конечно, «бог дождя» — роман-предостережение. Хотя я понимаю, что вряд ли, ой вряд ли! эта книжка кого-то действительно предостережет от неверного шага. Евангелие не может уберечь людей от греха, что уж говорить об изящной словесности. «Аще кто от мертвых воскреснет, не имут веры». Так что это, увы, не столько профилактическое средство, сколько «разъяснительное», что ли. Книга объясняет, как устроена любовная страсть к духовнику, как она зарождается, как незаметно пленяет душу и в итоге полностью подчиняет себе. Если это объяснение покажется кому-то полезным, поможет что-то понять или даже преодолеть — да я бы счастлива была, если бы это было так.

— Чаще всего ваше имя ассоциируется с достаточно «острыми» книгами — «Современным патериком» и «богом дождя». А как вы стали «детской писательницей» (имею в виду пересказ Евангелия для детей)? Вдохновляли ли вас чужие опыты работы с данной темой — положительные или отрицательные?

— Детской писательницей я стала очень просто. У меня родилась дочка Маша. Я тогда еще была, как я теперь понимаю, довольно юной мамой. В смысле не очень опытной. И мне казалось страшно важным объяснить Маше основы христианской веры, рассказать ей евангельские притчи, истории. Причем объяснить сразу, с колыбели. Меня совершенно не смущало, что Маше было полтора, потом два годика. Я все равно упрямо разговаривала с ней на эти темы. Но быстро поняла: говорить с такой крохой о Христе, Боге, конечно, можно, но тогда говорить нужно очень конкретно, очень просто. Так, чтобы эти Евангельские истории можно было почти руками пощупать. Друзья мне как раз в это время прислали из Америки несколько детских Евангелий. Некоторые были совершенно прекрасны. Одно было устроено в виде такой волшебной книжечки, которую можно было застегивать на застежку, как настоящее Евангелие, хотя в той книжечке застежка была, конечно, пластмассовая. И, перелистывая эти книжки с Машей, я не столько переводила английский текст, сколько просто комментировала картинки, рассказывала что-то от себя. Вот из этих разговоров и сложилась книжка. Трижды она была выпущена издательством при храме Митрофана Воронежского — каждое издание со своими картинками, оформлением. И следующий ребенок, Гоша, уже учился по ним.

— Cотрудничество с «классической» серией ЖЗЛ — это для вас вопрос престижа, коммерчески выгодная работа, возможность использовать творческие наработки (знаю, что вы писали диссертацию о Константине Павловиче Романове)? Как вы считаете, то, что ЖЗЛ привлекает к сотрудничеству популярных и «модных» авторов — эффективное маркетингвое решение? Стала ли серия благодаря этому популярнее?

— Знаете, есть такое понятие «стокгольмский синдром». Пока я писала диссертацию о великом князе Константине, я постепенно полюбила своего героя. Хотя человечески приятного в нем было немного, но он мне за годы изучения его жизни, чтения его писем, воспоминаний о нем стал почти родственником. Так что написать его биографию было естественно! Она, надо сказать, с диссертацией связана очень условно, потому что диссертация была посвящена скорее тому культурному туману, который окружал фигуру цесаревича, а жзловская книжка как раз этот туман рассеивает и излагает факты. Денег за это платят очень мало. Примерно месячную зарплату начинающего специалиста. Так что это коммерчески не выгодная работа, и, по-моему, довольно в меру престижная. Ну а модных авторов привлекает не столько издательство, сколько сами персонажи. Быкову было интересно написать про Пастернака — он написал. Архангельскому важна была фигура Александра I — он написал. Равно как и читателей «ЖЗЛ» больше, по-моему, привлекает сам герой, чем тот, кто о нем пишет. Хотя допускаю, что кому-то важно, что это именно Быков, или Архангельский, или Варламов.

— Но чем-то для вас привлекательна фигура Константина Павловича из династии Романовых, которого принято считать достаточно посредственным государственным деятелем? Ставили ли вы целью изменить это представление?

— Что значит посредственным? Да он был ужасен, провалил не одну военную кампанию, не раз жестко подставлял родных братьев-императоров, и Александра, и Николая. Возможно, поэтому его фигура обычно и оставалась в тени, документальных биографий Константина Павловича в ХХ веке не вышло ни одной. Между тем он сыграл определенную роль и в войне 1812 года, и в момент междуцарствия, само собой, не говоря уж о русско-польских отношениях, но в чем именно эта историческая роль Константина заключалась, слабо себе представлял даже тот, кто интересовался историей. Так что целью моей было не изменить чьи-то представления о великом князе, а наконец дать широкому читателю возможность это представление составить. Это популяризаторский труд, который профессиональные историки наверняка исполнили бы лучше, но что-то они все медлили и медлили, 100 с лишним лет, пришлось мне.

— Вы очень смелый автор, но есть ли тема, на которую вы принципиально никогда не будете писать?

— Дело не в теме, а в подаче. По-моему, нельзя использовать запрещенные приемы — эксплуатировать низменные инстинкты, бить на жалость, запугивать, шокировать, словом, манипулировать читателем, зная его слабые места.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector