0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

«К задыхающемуся ребёнку никто из врачей не подходил»

«К задыхающемуся ребёнку никто из врачей не подходил»

18 Января 2016 г.

16 января Анна и Валерий Карасёвы потеряли сына. Их третьему ребёнку, Илюшке, не было года — до его первого Дня рождения оставалась неделя. В пятницу «Скорая» увезла малыша с мамой в Смоленскую клиническую больницу, в детское инфекционное отделение. А в субботу медики выдали родителям свидетельство о смерти: «Мы сделали всё возможное». Семья мальчика утверждает, что врачи ничего не предпринимали.

«В пятницу у Илюши поднялась температура. Накануне я уложила его спать, – рассказывает Анна Карасёва. – В 10 часов вечера он проснулся — обычно кормила его грудью в это время, но в тот раз он отказался, покапризничал немного и снова заснул. В три часа ночи температура подскочила до 39. Я дала жаропонижающее, сбила ее сначала до 38,3, потом свечкой до 37,8.

В 11 часов пришла участковый врач. Ребёнок уже с трудом глотал. Она на него посмотрела и сказала, что ничего не видит. Возможно, у мальчика начинается стоматит. Спрашиваю: «Почему он так тяжело дышит». «Ну бывает», – ответила.

В полночь Илье стало хуже, я вызвала «Скорую». Они ехали целый час. Звоню и звоню: «Что мне делать? Никогда прежде с таким не сталкивалась. Помогите». Обрывают: «К вам еще не выехали. Ждите. Вызовов много».

«У меня ребёнок белый. Губы белые. Что делать?»

«А что вы будете делать? Ждите. Мы вам «ускорение» напишем».

Приехали в час. Бригада взрослых специалистов, не педиатры. Медик посмотрел Илюшкино горло: «О, да там слизь. Надо везти пациента в больницу с подозрением на стеноз гортани».

Добрались в приёмное отделение. Там шёл приём — мама, папа и мальчик лет пяти. Мальчик в порядке. Не знаю, на консультацию что ли его привозили — семья ушла сразу после осмотра. А мы, пока их врач принимал, сидели в коридоре. Только «Скорая» сделала укол, обещая, что Илюше станет полегче. Не стало.

Что потом. Дежурная побеседовала с медсестрой, привела нас в палату, поставила на тумбочку две баночки для анализов на утро.

В три часа позвали на ингаляцию. Сделали кое-как, потому что ребёнок плевался. Дыхание ухудшалось. В пять часов я снова принесла Илюшу на ингаляцию: «Знаете, совсем плохо».

Сделали. Вернулись в палату. Сын хрипит. Вышли в коридор. Ношу его хрипящего по больнице. В отделении никого нет. Медсестры ходят мимо. Врачей нет. В семь часов я пошла к медикам: «Когда вы сделаете нам следующий укол». «В 10». «А раньше нельзя? Ему нисколько не легче». «А у вас не врожденное это?» «Нет».

Наконец-то дозвались врача. Сделали укол. Вызвали реаниматолога. Забрали Илью в реанимацию: «Мама, не волнуйтесь. Завтра принесём его вам здорового. Там кислород, там мониторы…»

И всё… Ночью мне сказали, что он умер. «Мы провели необходимые мероприятия», – повторяли. Я уже ничего не соображала. Плохо слышала. Сказали: сердце не выдержало… Два раза они его запускали, но… Выдали свидетельство о смерти, в нем написано «острый обструктивный ларингит». Круп.

Муж собирается подавать на клинику в суд. Говорит с врачами: «Почему вы ничего не делали? Чего ждали? Вы угробили моего сына». Они пожимают плечами. Безразлично так: «Судитесь. Ваше право». Им-то что? Не их малыш».

Анна передвигается по квартире как тень. Во время нашей беседы она трижды повторяет, что на девятый день Илюшке исполнился бы год, а теперь его нет. От горя, таблеток и бессонницы она сейчас мало что видит, слышит и понимает. Её муж старается держаться — от него зависит вся семья. Старшей дочери Карасёвых — 21 год, средней — 6 лет. Илья был поздним ребёнком, долгожданным сыном. Счастливая жизнь Анны и Валерия за сутки превратилась в кошмар.

«Бейтесь изо всех сил…»

О том, виноваты врачи в смерти малыша или не виноваты, могут судить только медики. Непрофессионалы этого делать не должны. Но как быть с их равнодушием и чёрствостью? Кто диагностирует бессердечие, какая экспертиза?

Знаете, сколько в России больниц, где пациенты — маленькие и большие — сутками лежат в палатах без полноценной помощи докторов? Ежегодно в регионах страны возбуждаются от 120 до 140 уголовных дел по фактам причинения смерти несовершеннолетним по неосторожности или халатности медперсонала, направляются в суды более 1,5 тысячи исков. По данным Лиги защиты пациентов, из года в год от врачебных ошибок умирают 50 тысяч россиян.

Через день после гибели Ильи Карасёва, его родная тётя Марина Акимова написала в Фейсбуке обращение к знакомым и незнакомым людям: «Ваше спасение и спасение ваших детей, похоже, – только ваша забота, бейтесь за это спасение изо всех сил, скандальте, требуйте, грозите. С момента беглого осмотра в приемном отделении к моему племяннику не подошел ни один врач». И закончила пост просьбой: «Кто умеет, помолитесь об укреплении Анны и Валерия. Илюша уже у ангелов».

А действительно, что делать в критической ситуации? Полностью довериться врачам и смиренно ждать их решения? Или подгонять медиков, видя, что они ничего не предпринимают?

«Не берусь комментировать произошедшее в Смоленске. У родителей большое горе. Мне их искренне жаль. Давайте об общей практике, – выделяет тему президент Лиги пациентов, член экспертного совета при Минздраве РФ Александр Саверский. – Я не буду советовать родителям сидеть и ждать, пока их детьми занимаются врачи. Нужно звонить во все колокола, пока ребёнка не начнут лечить, и пока он не поправится. Не надо скандалить, но можно использовать любые рычаги: пойти к главврачу, позвонить в департамент здравоохранения, поднять прессу. Формально в стенах больницы за пациента ответственны медики, однако в жизни бывают разные ситуации. И лучше об этом не забывать. По статистике патологоанатомов, выводы заключительной экспертизы и диагнозы лечащих врачей в России расходятся в 20-25% случаев. Больные умирают не от того, от чего их лечат. А суды впоследствии выигрывают две трети истцов, пытающихся наказать медиков за халатность или безграмотность. Это к вопросу о полном доверии врачам и невмешательстве в их работу»…

Смоленские эскулапы сегодня отказываются от общения с прессой, но не для печати говорят, что в городских больницах не хватает кадров. В клинике, где умер Илья Карасёв, один специалист якобы вынужден обслуживать три отделения, поэтому у врачей нет времени на пациентов. И что? Областной департамент здравоохранения не в курсе, что больных в регионе некому спасать?

Почему у них «Скорая» ночью, когда на улицах нет пробок, добирается до задыхающегося ребёнка в течение часа? Почему в приёмном отделении клиники нет медиков, способных отличить экстренный случай от безопасного для здоровья и жизни?

Вопросов много. Ответов нет.

Что с нами не так?

На днях в социальных сетях обсуждались зарисовки Марины Струпинской о типичной американской больнице. Речь шла о небогатой клинике, расположенной в плохом районе, «практически в гетто». Там, по словам Марины, «спасают каждого бомжа, не заботясь о том, СПИД у него или гепатит С».

«Всё в больнице предусмотрено, выверено, – восхищалась женщина. – Тренировочные сценарии проигрываются многократно: а что если ЧП? если это ребёнок или беременная женщина? Американцы – совестливые люди. Тут не идут во врачи или медсёстры из за денег, ведь есть более приятные способы заработать. Тут идут в медицину по призванию. Это нелёгкое дело, взяток и подарков никто не даёт. Люди живут работой. Я приехала в США очень больной, меня не могли вылечить на родине. Ни денег, ни страховки не было. Врач принял бесплатно, больница взяла расходы на себя, по программе благотворительности. Вылечили. Вскоре я забеременела, и снова заболела. Меня положили в больницу. Я не могла есть. Молоденькая медсестра-китаянка готовила дома и приносила мне суп каждый вечер, врачи приходили каждые 4 часа, кровь брали каждые 4 часа на протяжении 10 дней. Я не чувствовала своих пальцев – медсестры меня мыли, переодевали, расчёсывали и чистили зубы. Спасли и мать, и ребёнка. Больше всего поразило не их оборудование и не шикарные палаты, похожие на пятизвёздочный гостиницы, а отношение людей».

Читать еще:  Как смотреть линию жизни на ладони. На какой руке смотреть линию жизни при гадании

В России об оборудовании и палатах говорить бессмысленно — у нас во многих провинциальных больницах пациентов размещают в коридорах из-за нехватки коек. А с людьми-то что? Куда пропали заботливые врачи и медсестры?

«Таковы наши реалии: «Скорая», которая едет на вызов более часа, медсестра из инфекционного отделения, спрашивающая о крупе: «Разве это не врожденное», неразбериха в больницах, – замечает иеромонах Феодорит (Сеньчуков), врач-реаниматолог. – Добрых и внимательных медсестер из наших фантазий в настоящих клиниках нет. Энтузиасты в учреждениях здравоохранения редки, сейчас там больше шансов встретить случайных людей. Если в хирургии врач еще как-то следит за пациентами, то в педиатрии многое зависит от медсестер, а они часто оказываются неготовыми к сложным ситуациям.

Родителям надо понимать, что никто, кроме них, отвечать за детей не будет, поэтому нужно пытаться находить общий язык с врачами, медсестрами, подгонять их, напоминать о маленьких пациентах. Иначе те не заметят, упустят что-нибудь важное, вовремя не позовут опытных специалистов. И не потому, что черствы или равнодушны — могут не понять, что происходит и насколько это опасно».

«К сожалению, родственники пациентов в большинстве случаев не способны влиять на качество оказываемой помощи в клинике, куда поступил больной, – считает кандидат медицинских наук, врач-невролог Семен Гальперин. – В условиях плохо организованной системы медицинской помощи, остается надеяться лишь на неформальное вмешательство, то есть на какие-то личные контакты со специалистами или использование административного ресурса. Обычный гражданин, без связей, может полагаться только на счастливый случай. Та система здравоохранения, что образовалась в стране в последние годы, никак не способна гарантировать ему качество лечения. Это называется «системный кризис здравоохранения».

«К задыхающемуся ребёнку никто из врачей не подходил»

«В пятницу у Илюши поднялась температура. Накануне я уложила его спать, – рассказывает Анна Карасёва . – В 10 часов вечера он проснулся — обычно кормила его грудью в это время, но в тот раз он отказался, покапризничал немного и снова заснул. В три часа ночи температура подскочила до 39. Я дала жаропонижающее, сбила ее сначала до 38,3, потом свечкой до 37,8.

В 11 часов пришла участковый врач. Ребёнок уже с трудом глотал. Она на него посмотрела и сказала, что ничего не видит. Возможно, у мальчика начинается стоматит. Спрашиваю: «Почему он так тяжело дышит». «Ну бывает», – ответила.

В полдень Илье стало хуже, я вызвала «Скорую». Они ехали целый час. Звоню и звоню: «Что мне делать? Никогда прежде с таким не сталкивалась. Помогите». Обрывают: «К вам еще не выехали. Ждите. Вызовов много».

«У меня ребёнок белый. Губы белые. Что делать?»

«А что вы будете делать? Ждите. Мы вам «ускорение» напишем».

Приехали в час. Бригада взрослых специалистов, не педиатры. Медик посмотрел Илюшкино горло: «О, да там слизь. Надо везти пациента в больницу с подозрением на стеноз гортани».

Добрались в приёмное отделение. Там шёл приём — мама, папа и мальчик лет пяти. Мальчик в порядке. Не знаю, на консультацию что ли его привозили — семья ушла сразу после осмотра. А мы, пока их врач принимал, сидели в коридоре. Только «Скорая» сделала укол, обещая, что Илюше станет полегче. Не стало.

Что потом. Дежурная побеседовала с медсестрой, привела нас в палату, поставила на тумбочку две баночки для анализов на утро.

В три часа позвали на ингаляцию. Сделали кое-как, потому что ребёнок плевался. Дыхание ухудшалось. В пять часов я снова принесла Илюшу на ингаляцию: «Знаете, совсем плохо».

Сделали. Вернулись в палату. Сын хрипит. Вышли в коридор. Ношу его хрипящего по больнице. В отделении никого нет. Медсестры ходят мимо. Врачей нет. В семь часов я пошла к медикам: «Когда вы сделаете нам следующий укол». «В 10». «А раньше нельзя? Ему нисколько не легче». «А у вас не врожденное это?» «Нет».

Наконец-то дозвались врача. Сделали укол. Вызвали реаниматолога. Забрали Илью в реанимацию: «Мама, не волнуйтесь. Завтра принесём его вам здорового. Там кислород, там мониторы…»

И всё… Ночью мне сказали, что он умер. «Мы провели необходимые мероприятия», – повторяли. Я уже ничего не соображала. Плохо слышала. Сказали: сердце не выдержало… Два раза они его запускали, но… Выдали свидетельство о смерти, в нем написано «острый обструктивный ларингит». Круп.

Муж собирается подавать на клинику в суд. Говорит с врачами: «Почему вы ничего не делали? Чего ждали? Вы угробили моего сына». Они пожимают плечами. Безразлично так: «Судитесь. Ваше право». Им-то что? Не их малыш».

Анна передвигается по квартире как тень. Во время нашей беседы она трижды повторяет, что на девятый день Илюшке исполнился бы год, а теперь его нет. От горя, таблеток и бессонницы она сейчас мало что видит, слышит и понимает. Её муж старается держаться — от него зависит вся семья. Старшей дочери Карасёвых — 21 год, средней — 6 лет. Илья был поздним ребёнком, долгожданным сыном. Счастливая жизнь Анны и Валерия за сутки превратилась в кошмар.

«Бейтесь изо всех сил…»

О том, виноваты врачи в смерти малыша или не виноваты, могут судить только медики. Непрофессионалы этого делать не должны. Но как быть с их равнодушием и чёрствостью? Кто диагностирует бессердечие, какая экспертиза?

Знаете, сколько в России больниц, где пациенты — маленькие и большие — сутками лежат в палатах без полноценной помощи докторов? Ежегодно в регионах страны возбуждаются от 120 до 140 уголовных дел по фактам причинения смерти несовершеннолетним по неосторожности или халатности медперсонала, направляются в суды более 1,5 тысячи исков. По данным Лиги защиты пациентов, из года в год от врачебных ошибок умирают 50 тысяч россиян.

Через день после гибели Ильи Карасёва, его родная тётя Марина Акимова написала в Фейсбуке обращение к знакомым и незнакомым людям: «Ваше спасение и спасение ваших детей, похоже, – только ваша забота, бейтесь за это спасение изо всех сил, скандальте, требуйте, грозите. С момента беглого осмотра в приемном отделении к моему племяннику не подошел ни один врач». И закончила пост просьбой: «Кто умеет, помолитесь об укреплении Анны и Валерия. Илюша уже у ангелов».

А действительно, что делать в критической ситуации? Полностью довериться врачам и смиренно ждать их решения? Или подгонять медиков, видя, что они ничего не предпринимают?

«Не берусь комментировать произошедшее в Смоленске. У родителей большое горе. Мне их искренне жаль. Давайте об общей практике, – выделяет тему президент Лиги пациентов, член экспертного совета при Минздраве РФ Александр Саверский . – Я не буду советовать родителям сидеть и ждать, пока их детьми занимаются врачи. Нужно звонить во все колокола, пока ребёнка не начнут лечить, и пока он не поправится. Не надо скандалить, но можно использовать любые рычаги: пойти к главврачу, позвонить в департамент здравоохранения, поднять прессу. Формально в стенах больницы за пациента ответственны медики, однако в жизни бывают разные ситуации. И лучше об этом не забывать. По статистике патологоанатомов, выводы заключительной экспертизы и диагнозы лечащих врачей в России расходятся в 20-25% случаев. Больные умирают не от того, от чего их лечат. А суды впоследствии выигрывают две трети истцов, пытающихся наказать медиков за халатность или безграмотность. Это к вопросу о полном доверии врачам и невмешательстве в их работу»…

Читать еще:  ­Протоиерей Александр Дягилев: Поговорим о том, что вызывает радость

Смоленские эскулапы сегодня отказываются от общения с прессой, но не для печати говорят, что в городских больницах не хватает кадров. В клинике, где умер Илья Карасёв, один специалист якобы вынужден обслуживать три отделения, поэтому у врачей нет времени на пациентов. И что? Областной департамент здравоохранения не в курсе, что больных в регионе некому спасать?

Почему у них «Скорая» ночью, когда на улицах нет пробок, добирается до задыхающегося ребёнка в течение часа? Почему в приёмном отделении клиники нет медиков, способных отличить экстренный случай от безопасного для здоровья и жизни?

Вопросов много. Ответов нет.

Что с нами не так?

Когда сравнивают отечественную и зарубежную медицину, именно отношение к пациенту часто становится принципиальным критериям отличия: протоколы одинаковы препараты тоже – внимание и отношения различаются. Что происходит с людьми?

«Таковы наши реалии: «Скорая», которая попадает к больному через час, медсестра из инфекционного отделения, спрашивающая о крупе: «Разве это не врожденное», неразбериха в больницах, – замечает иеромонах Феодорит (Сеньчуков), врач-реаниматолог . – Добрых и внимательных медсестер из наших фантазий в настоящих клиниках нет. Энтузиасты в учреждениях здравоохранения редки, сейчас там больше шансов встретить случайных людей. Если в хирургии врач еще как-то следит за пациентами, то в педиатрии многое зависит от медсестер, а они часто оказываются неготовыми к сложным ситуациям.

Родителям надо понимать, что никто, кроме них, отвечать за детей не будет, поэтому нужно пытаться находить общий язык с врачами, медсестрами, подгонять их, напоминать о маленьких пациентах. Иначе те не заметят, упустят что-нибудь важное, вовремя не позовут опытных специалистов. И не потому, что черствы или равнодушны — могут не понять, что происходит и насколько это опасно».

Фото: Александр Земляниченко | AP/ТАСС

«К сожалению, родственники пациентов в большинстве случаев не способны влиять на качество оказываемой помощи в клинике, куда поступил больной, – считает кандидат медицинских наук, врач-невролог Семен Гальперин. – В условиях плохо организованной системы медицинской помощи, остается надеяться лишь на неформальное вмешательство, то есть на какие-то личные контакты со специалистами или использование административного ресурса. Обычный гражданин, без связей, может полагаться только на счастливый случай. Та система здравоохранения, что образовалась в стране в последние годы, никак не способна гарантировать ему качество лечения. Это называется «системный кризис здравоохранения».

«Народ уходит пачками»: монолог фельдшера «Cкорой помощи»

Можно сколько угодно рассуждать о нововведениях с экспертами-теоретиками, но лучше всех о ситуации в службе «03» знают ее сотрудники. Медик, председатель независимого профсоюза «Фельдшер.ру» Дмитрий Беляков рассказал «Правмиру», в каких условиях сегодня работают он и его коллеги:

– Я пришел на «Cкорую» в 2002 году, когда мне было 35 лет. Осмысленно пришел, с пониманием того, чего хочу. И в общем не ошибся, «Cкорая» – другая жизнь, другие люди, другие отношения. Однако за 14 лет потихоньку не то чтобы разочаровываешься в профессии – разочаровываешься в том, что с ней делают. «Скорая» перестает быть службой, на которую многие надеются. То ли это жизнь, то ли ненужные реформы. Смеемся, когда горько, шутим, чтобы не сойти с ума. От нагрузки, от начальственного бардака.

Текучка в «Cкорой» жуткая. Народ уходит пачками. Бригады работают не в полном составе. Иногда бывает, что в машину некого посадить, «Газели» стоят у забора. Бригады не укомплектованы: в Москве на 50%, в целом по стране – на 70%.

Прошли сокращения на фоне оптимизации. В мегаполисах убрали спецбригады. С 1 июля в столице полностью ликвидируются акушерские бригады. И акушеров переучивают не на фельдшеров, а на медсестер, чтобы сэкономить на зарплате. Врачей осталось очень мало.

По правилам рабочий день должен составлять 12 часов, по факту это 24 часа. На бригаде, по закону, должно быть не менее двух человек, но многие работают по одному. Ясно, что, если человек попадет на серьезный вызов, он ничего не сделает и потеряет больного. Один в поле не воин. Даже если ты профессионал, умен и опытен, одна пара рук в сложной ситуации бессильна.

В среднем за смену бригада отрабатывает от 13 до 20 вызовов. Как говорит начальство, «нужны деньги – паши». Большая часть фельдшеров и врачей – приезжие. После смены они возвращаются на электричках в Тверь и Тулу, чтобы через несколько часов снова выйти на работу, потому что взяли полторы ставки.

У фельдшеров зарплата с полной выкладкой лет – в районе 40 тысяч рублей, у врачей – 60 тысяч. В Москве относительно неплохой заработок, но за него людей выжимают так, что они падают. На московской «Скорой» сокращаются отпуска за вредность, медики не отдыхают.

В регионах и зарплата мизерная, и нагрузка всё больше. Приучили людей вызывать «03» по любому чиху. Кому реально нужна «Скорая», может ее не дождаться. Один пациент лежит с инфарктом, а бригады в это время едут сбивать температуру 37,5. Или перевозят бомжей и нелегалов. Кстати, по новым правилам ОМС, если ты едешь к человеку без полиса и страховки, ты оказываешь помощь бесплатно – вызов тебе не оплатят.

Люди уходят из «Скорой». Кто от старости, кто от усталости. Жизнь, она ведь складывается из мелочей.

К примеру, выдали московским бригадам форму – будь добр ездить только в ней. Жарко тебе, холодно – никого не колышет. На качество этой формы начальству наплевать. Стираешь ее сам, дома. То есть можно объехать в ней десять туберкулезных больных, а потом нужно везти одежду в собственное жилище.

Кто-то из коллег скидывается на стиральную машину. Но сейчас кризис, у людей нет денег, зарплаты падают, и потом – не всякий заведующий разрешит установить стиралку на подстанции. И не всякие надзорные службы это одобрят. Обычно форма стирается дома. Что ты привез родным на сей раз? Какую болячку? Неизвестно.

Обед на «Скорой» в Москве – 20 минут днем и 20 минут ночью. Если вызовов много, тебе говорят: «Нечего жрать. Работай, пока висят вызовы». Всё во имя плана. Будешь пахать как подорванный. Когда зимой был пик гриппа, на нескольких подстанциях фельдшерам предлагали: «Берите еду с собой и кушайте, пока едете». Так и делали.

Фото: Нияз Нигматуллин/«Коммерсантъ»

В Москве введена должность психолога, который должен помогать людям разгружаться, снимать стресс. Но психолог сидит в центре. И начальство глумится: «Езжайте туда». Представляете: человек отработал сутки, потом три часа писал карты. Он поедет в центр психологически разгружаться?

Основную массу наших трудностей создает само руководство. Начальство диктует, как нам работать, всё лечение пытаются подогнать под международные статистические стандарты. Мы поклоняемся божку под названием МКБ-10, медицину стандартизируют под 4 тома болезней.

Читать еще:  А где Христос? Христа нет.  Главное — что бы такого освятить

Врачи вместо того, чтобы лечить, без конца что-то подгоняют. Подгонишь неправильно – карточка останется без оплаты, страховая ее не примет. Поэтому после суток люди в скорой сидят по 2-3 часа, заполняют, переписывают карточки. 70% из того, что в них красиво написано, – туфта. И пока мы от этого не уйдем, больные не будут получать должной помощи.

С транспортом и оборудованием в каждом регионе свои проблемы. В Москве машины не принадлежат самой «Скорой», они принадлежат автокомбинату. «Газели» новые. Какое оборудование в них закупают, зависит от руководства. Какое выгодно, такое и приобретают.

В других регионах – вообще полный атас, древние «буханки». В Волгограде, в Красноармейской подстанции, из 14-ти автомобилей одна иномарка, остальные – старые «Газели» и «Соболь». Местные фельдшеры называют технику ведрами с болтами. В Ленинградской области, в поселке Заборье, у «Скорой» всего две машины, в марте они одновременно вышли из строя. Две недели служба не могла работать.

В каком-то российском городе месяц назад врачам прислали 70 новых «Газелей», выстроили как на парад, засняли для телевидения. И лишь 10 автомобилей уехали на вызовы своим ходом.

В Подмосковье, где я в данный момент работаю, в машинах поставили кондиционеры. Отлично, но хочется узнать, какой умник придумал расположить выходы кондиционированного воздуха над затылком водителя и над затылком фельдшера в кабине.

Если мы летом его включим, то к концу первой же смены водитель и фельдшер попадут в больницы с менингитом. Если кондиционер не включать, будет жара в салоне. Если открыть окно, из кондиционера начнет дуть самотеком. Если закрыть дыру фанерой, то велика вероятность, что от перегрева сгорит обмотка. Кто это делал?

Фото: Нияз Нигматуллин/«Коммерсантъ»

Пациентов спасают не технологии и оборудование, а люди. Причем спасают не благодаря условиям в «Скорой помощи», а вопреки.

Не знаю, с какой страной нас можно сравнить. В Америке нет неотложек, но есть парамедики, обученные до автоматизма. Испания взяла за основу систему скорой помощи Советского Союза, там есть врачебные и фельдшерские бригады. Самая плохая «Скорая», из того, что я видел, – в Португалии, но и там бригады приезжают на вызовы достаточно быстро.

Самая сильная экстренная служба – в Израиле. Великолепные машины, рассчитанные и подогнанные под новое оборудование, достойная зарплата, вменяемый график работы, социальные льготы…

В Финляндии, если ты две недели не делал уколы в вену – пожалуйста, на тренажер, подтверди, что не разучился. Если две недели не интубировал – пожалуйста, на тренажер.

В России такого нет. У нас «Скорую» сделали аптекой на колесах, ночной сиделкой для бабушек, экспресс-доставкой бомжей. «Скорая» бесправна и перед больными, и перед начальством, потому молодежь в нее и не идет.

Как сказал один опытный врач: «Сегодня у страны есть деньги на спецоперации в Сирии, и нет на «Скорую». В годы Великой Отечественной войны у нас были средства и на то, чтобы бомбить врага, и на восстановление разрушенного хозяйства. Была отлаженная медицина, к которой не возникало вопросов. Почему? Потому что тогда не было ОМС».

Идеальной «Скорой» я не видел, но в моем представлении это федеральная «Скорая», имеющая единый для всех регионов закон. Это единый оклад для сотрудников службы в разных городах России, 36-часовая рабочая неделя. Такая «Скорая» не подчиняется страховой компании и напрямую зависит от федерального бюджета.

«К задыхающемуся ребёнку никто из врачей не подходил»

Пост об эпиглоттите и вакцине против ХИБ.

Попалась в ленте очередная статья о гибели ребенка «по вине» врачей. http://www.pravmir.ru/k-zadyihayushhemusya-rebyonku-n.. Все как всегда: родители винят врачей, журналисты нагнетают трагичности и травят всех собак на медиков, защитники прав пациентов рассказывают как все плохо в нашей медицине. Мы с вами не знаем и не можем знать — что там на самом деле произошло, пусть в этом разбираются медэксперты и суд. Я бы не хотел обсуждать все это, я сейчас о другом.

То что описывает мать — очень напоминает клиническую картину эпиглоттита (гнойное воспаление надгортанника). Повторюсь, я не могу знать и не утверждаю, что там был именно он, и я был бы рад, если бы это был не он (потому что в противном случае обвинения родителей верны и врачи действительно ошиблись с диагнозом), но уж очень похоже. Именно так дети и погибают при эпиглоттите, например, вот в этом аналогичном случае: http://izhlife.ru/201403/39469-izhevchanka-obvinyaet-.. Вообще, если вы захотите потрепать себе нервы и введете в гугле «смерть ребенок эпиглоттит», вы ужаснетесь, насколько много таких трагедий.

Эпиглоттит клинически очень похож на ларинготрахеит (ложный круп, стеноз гортани) https://vk.com/wall10208768_2082, часто — практически неотличим. Вам НЕ НУЖНО запоминать симптомы эпиглоттита, это довольно редкое заболевание и оно очень трудно в диагностике, так что это забота врача, а не ваша. Сами вы ни за что не поставите диагноз.

Те, кто обращались ко мне на прием со стенозом гортани знают, что я всегда предупреждаю о таком «красном флаге»: если вы сделали ингаляцию Пульмикорта и/или «скорая» ввела инъекцию дексаметазона/преднизолона, а ребенку через 20 минут не стало легче дышать — В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ нужно показать ребенка врачу, лучше ЛОР-хирургу. Обычно стеноз быстро проходит от введения глюкокортикостероида, а эпиглоттит не отвечает на «гормон» никак, поэтому если ответа нет — может это и упорный стеноз, но лучше перестраховаться. Ребенка с эпиглоттитом может спасти своевременно проведенная интубация или ЛОР-операция.

. А теперь, собственно, основная мысль этого поста. Самый частый возбудитель эпиглоттита — гемофильная палочка типа В (Haemophilus influenzae type b, сокращенно Hib или ХИБ). И от нее есть вакцина. Есть моновакцины (АКТ-ХИБ, Хиберикс и тд), есть ХИБ-компонент в многокомпонентных вакцинах (Пентаксим, Инфанрикс Гекса). В российский нацкалендарь ХИБ-вакцина пока входит только для групп риска (читайте «не входит совсем»). Обычно родители ничего не знают об этой вакцине, и либо обращаются в поликлинику — и не вакцинируют ребенка против ХИБ, либо прививаются в частном центре, и делают ХИБ «до кучи», в составе импортных многокомпонентных препаратов, но при этом не особо понимают, зачем она вообще нужна.

А вот за этим и нужна — чтобы дети не умирали от эпиглоттитов, а также от ХИБ-менингитов, ХИБ-пневмоний, ХИБ-остеомиелитов, ХИБ-сепсисов, ХИБ-перикардитов и тд. Существует огромное количество исследований, подтверждающих эффективность и безопасность ХИБ-вакцины. Например: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC4406917/ Поэтому, пожалуйста, не полагайтесь на удачу (заболеет/не заболеет ребенок ХИБ-инфекцией; распознает/не распознает врач эпиглоттит своевременно) и не отказывайтесь от прививки против ХИБ, если врач вам ее предлагает, а если не предлагает — озаботьтесь этим вопросом сами и найдите способ вакцинировать своего ребенка против ХИБ. Это очень важно.

Вакцинации подлежат все дети с 3 месяцев до 5 лет. После 5 лет опасность инвазивных ХИБ-инфекций заметно снижается, поэтому вакцина вводится только детям из групп риска: иммунодефициты, удаленная селезенка и тд.

PS Когда я работал в инфекционной больнице медбратом (в студенчестве), видел несколько ХИБ-менингитов у дошкольников, вводил им внутривенные капельные вливания и прочие процедуры. Некоторые родители задавали мне вопрос: «А что, от этой гадости можно было защититься прививкой заранее?», и когда я говорил да — ругали своего педиатра на чем свет стоит, за то что он их не предупредил. Многие лукавят, конечно — ничего бы не изменилось если бы и говорил, ибо пока гром не грянет — мужик не перекрестится. Но я запомнил ту претензию — и теперь сообщаю вам. Не говорите потом, что не слышали.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector