4 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

И вот я снова в Беслане. Лица на фото живы, а игрушки как будто новые

И вот я снова в Беслане. Лица на фото живы, а игрушки как будто новые


Фото: Валерий Савлаев

Тот самый спецназовец и та самая девочка на руках, о которых я вкратце писала ранее. Решила посвятить им более подробны пост.

Фотография, облетевшая социальные сети. Нет, не так. ФОТОГРАФИЯ. Из бесланской школы спецназовец выносит шестимесячную кроху. 10 лет спустя они встретились – бесланская заложница Алена Цкаева и ее спаситель Эльбрус Гогичаев. Мать и сестра девочки погибли в школе.

В 2004 году мама Алены, Фатима Цкаева, привела в школу №1 Беслана девятилетнюю Кристину, и взяла с собой малышей – трехлетнего Махарбека и шестимесячную Алену. Жили они в пятиэтажке напротив школы.

Когда по просьбе Руслана Аушева 2 сентября бандиты отпустили матерей с грудными детьми, Фатима вынесла Алену спасателям и не пошла с ней вместе. Сначала она хотела отдать Алену старшей сестре, чтобы та вынесла малышку и сама бы спаслась вместе с ней. Но не пропустили – в заложниках держали именно детей, с младенцами выпускали только матерей.

И Фатима вернулась в спортзал к двум оставшимся детям. Добровольно.

Поэтому младенца выносит из школы не мать, а лейтенант милиции из взвода оперативного реагирования Управления ГИБДД МВД Северной Осетии Эльбрус Гогичаев.

3 сентября Фатима и Кристина погибли.

Махар выжил – мать успела выбросить его и еще нескольких детей из окна спортзала.

Отец Махара и Аленки женился второй раз, в семье родилось еще двое детей – Георгий и Кристина. 10-месячную малышку так назвали в память о погибшей сестре. (Алена Цкаева. Беслан. 10 лет.)


Махар, Аленка и Кристина.


Фото: Валерий Савлаев

Далее два газетных очерка Нелли Бетчер.

Был только миг между прошлым и будущим…

Именно он, этот миг, определил судьбу бесланской заложницы шести месяцев от роду. Все могло сложиться по-другому, не окажись малышка в руках сильного мужчины, вынесшего ее из осажденной школы и случайно попавшего в фотообъектив… Этот снимок, выхвативший одно из тысяч и тысяч мгновений бесланской трагедии, облетел весь мир: лейтенант милиции из взвода оперативного реагирования Управления ГИБДД МВД Северной Осетии Эльбрус ГОГИЧАЕВ прижимает к себе ребенка. Его крепкие мужские руки служат девочке временной, но надежной колыбелью.

Тогда, десять лет назад, «СО» впервые поведала эту историю, написанную, в прямом смысле слова, по горячим следам событий, сопроводив материал «Заложница… шести месяцев от роду» выразительным и глубоко символичным снимком: мужественный и сильный человек, оберегающий хрупкий росток жизни…

Все эти десять лет «СО» не теряла связи с родными и близкими девочки, отслеживая на своих страницах, как растут Алена Цкаева и ее старший брат Махар, в трехлетнем возрасте тоже оказавшийся заложником. Он до сих пор помнит, как в том аду кричали, взывая о помощи, их мама Фатима и сестренка Кристина. За минувшее десятилетие мое знакомство с этой семьей, завязавшееся при столь трагических обстоятельствах, переросло в нечто большее. Не обрывается ниточка, которая связала «СО» с Кларой и Борисом Гасиновыми: бабушка и дедушка Алены и Махара, потерявшие дочь Фатиму и внучку Кристину, на редкость душевные и мудрые люди. Великое терпение, такт и любовь к детям подсказывают им, какими взвешенными должны быть каждое слово, каждая минута, проведенная с внуками. Не обидеть ненароком, не сказать лишнего. Не показать слез…

Они всегда готовы поделиться с газетой новостями. Вот Алене исполнился год, и тут же следует приглашение: «Приходи! 19 февраля у Аленки первый день рождения, первую годовщину будем отмечать в узком кругу». Отец Алены и Махара – Руслан Цкаев – решил тогда, в 2005-м, собрать за столом самых близких, чтобы, помянув незабвенных жену Фатиму и дочь-первоклассницу Кристину, поблагодарить судьбу за то, что уберегла от еще большего горя, оставив целыми и невредимыми сынишку и дочку.

Или еще новость, которой Гасиновы поделились с «СО»: сотрудники Северо-Западной префектуры сообщили о том, что во дворе их дома появилась именная детская площадка «Алена». Или еще одна. А за ней другая, третья… Махарик пошел в первый класс бесланской школы № 8… У Руслана появилась новая семья… События нанизываются одно на другое, не давая возможности замкнуться в горе, впасть в депрессию. Вот дети вместе с папой Русланом и мамой Светой отправились на отдых в Турцию. Вот пришла пора отправлять в 1-й класс Алену… И мы приезжаем в Беслан 1 сентября 2011 года, чтобы вновь быть рядом с этой семьей, с девочкой Аленой, над которой, так уж получилось само собой, «СО» установила своего рода «опеку». Так рождается еще один материал «Нежный росточек по имени Алена», а с фотографии на нас смотрят удивительно красивые глаза улыбающейся девочки в нарядной школьной форме. В ней трудно узнать малышку, выхваченную из бесланского ада тем самым Эльбрусом Гогичаевым…

Сегодня, 10 лет спустя, не могла не произойти их встреча, запечатленная на фото: смущающейся Алены и ее спасителя. Человека, который принес шестимесячную девочку в здание районной администрации, надеясь, что таким образом она не сможет потеряться, и родным удастся найти ее. Все это время девочка всем тельцем прижималась к нему и не проронила ни слезинки. А когда Эльбрус передал ее в чьи-то руки, зашлась от плача. Позже он разыскал родителей Руслана Цкаева, живущих в с. Батако, чтобы сказать: ваша внучка спасена…

…Он немногословен и, на первый взгляд, замкнут. Встреча с Аленой – острое напоминание о том дне, когда смертоносный зал, каждый сантиметр которого был начинен взрывчаткой, стал местом массовой гибели ни в чем не повинных детей. Он, Эльбрус Гогичаев, был в эпицентре событий, когда начался штурм школы. И тем не менее удалось выхватить тот редкий момент, когда лицо Эльбруса Гогичаева, внешне ничуть не изменившегося за минувшие годы, неожиданно озарила светлая улыбка. И все те же крепкие мужские руки бережно и надежно держат девочку, даря ей тепло и надежду: «Все будет у тебя, Алена, хорошо!» Вот он, еще один миг между прошлым и будущим. Миг, который называется – жизнь!

Автор: Нелли БЕТЧЕР (Газета «Северная Осетия»)

Нежный росточек по имени Алена

1 сентября 2010, 18:29

«Весь мир облетел этот снимок, выхвативший одно из тысяч и тысяч мгновений бесланской трагедии. И каких мгновений! Сильный мужчина выносит из осажденной школы малютку, бережно прижимая ребенка к груди. Лейтенант милиции из взвода оперативного реагирования Управления ГИБДД МВД Северной Осетии Эльбрус Гогичаев принес шестимесячную девочку в здание районной администрации, надеясь, что таким образом она не сможет потеряться, и родным удастся найти ее. Все это время девочка прижималась к нему всем тельцем и не проронила не слезинки. Когда же руки, служившие ей временной, но надежной «колыбелью», отпустили ее, она зашлась от плача»…

Так начинался опубликованный 23 октября 2004 года материал «СО» «Заложница… шести месяцев от роду», написанный, в прямом смысле слова, по горячим следам событий и сопровождавшийся столь выразительным и глубоко символичным снимком: мужественный и сильный человек, оберегающий хрупкий росток жизни..

…С тех самых пор мое знакомство, завязавшееся при столь трагических обстоятельствах и легшее в основу упомянутой публикации о самой маленькой заложнице Беслана Алене Цкаевой и ее родном трехлетнем братике Махаре, переросло в нечто большее. Не оборвалась ниточка, которая связала «СО» с Кларой и Борисом Гасиновыми: бабушка и дедушка Алены и Махара оказались на редкость душевными людьми. Помню, как спустя некоторое время после трагедии Клара Васильевна позвонила в редакцию и пригласила на день рождения Алены: малышке 19 февраля 2005-го исполнился год. Чувствовалось, как трудно дались бабушке Алены слова приглашения, обращенные к автору этих строк, на самый первый день рождения внучки. С одной стороны, какой праздник мог быть в доме, где держат траур. А с другой, как было оставить без внимания столь символичный факт: первому спасенному ребенку Беслана исполнился год, а это значит: жизнь продолжается, несмотря ни на что!

И отец Алены и Махара Руслан Цкаев решил все-таки собрать за столом узкий круг родных и близких, чтобы, помянув незабвенных жену и старшую дочь, поблагодарить судьбу за то, что уберегла от еще большего горя, оставив целыми и невредимыми, сынишку и дочку. Однако бесследным пережитый Махаром ужас не остался. И когда все более явственными становились проблемы с его здоровьем, мы вместе с Кларой Васильевной обратились за помощью к директору вспомогательной школы-интерната № 1 Жанне Цуциевой. Педагоги, врачи, психологи, воспитатели помогли ребенку пройти полный курс реабилитации. Но и сегодня Махар, повзрослевший на шесть лет (он уже ученик 4-го класса бесланской средней школы № 8), отчетливо помнит все, что происходило в смертоносном зале, каждый сантиметр которого был начинен взрывчаткой. Они оказались в том аду вчетвером: шестимесячная Алена, которую мать держала на руках. Махар, которому тогда было три с половиной года, и Кристина, которую все они пришли проводить в школу. Фатиме очень хотелось, чтобы ее старшей дочке этот сентябрьский школьный праздник запомнился еще и как праздник семейный. А обернулся он такой всеобщей бедой, которая и сегодня, по прошествии времени, не вмещается в людское сердце.

Любой милосердный знак, любое проявление чувств по отношению к осиротевшим внукам воспринимались семьей с благодарностью. Во дворе дома на ул. Цоколаева, 14, где живут Гасиновы, по инициативе префектуры Северо-Западного округа была сооружена детская площадка «Аленушка», где и сегодня играет детвора. Морально и материально поддержали соседи, члены осетинской диаспоры Москвы…

Несть числа тем, кто проявил милосердие к жертвам бесланской трагедии и протянул руку помощи пострадавшим. Такое не забывается. Думается, милосердие и стало той самой опорой возрождения, к которому Беслан и бесланцы пришли через мужественное преодоление беды.

… Мы сидим с Кларой и Борисом Гасиновыми в их уютной и чистой квартире, ведем неспешный разговор о том о сем, пока рядом возятся дети. Махар и Алена показывают гостье свои рисунки (оба, между прочим, подают надежды), рассказывают, как отдыхали этим летом в Турции вместе с папой и мамой Светой. Алена, задрав маечку, охотно демонстрирует загар. Махар сообщает, как скучает по друзьям и как не терпится ему сесть за парту. Им с Аленой уже купили учебники, школьную форму, тетрадки, фломастеры. Услышав знакомую мелодию из начавшегося мультика, оба устремляются к телевизору, оставив взрослых одних.

Читать еще:  Терминал для пожертвований в храме. В чем удобство и что смущает?

И тогда наступает их очередь говорить. Мудрой, все понимающей Клары Васильевны, старающейся сдерживать чувства и эмоции — бабушки, матери, жены. И Борис, и она перенесли за это время операции. Оба надеются быть подольше опорой Руслану, помогать ему по возможности во всем, что касается детей. Не случайно Алена и Махар любят гостить во Владикавказе у дедушки и бабушки, мечтающих дожить до того светлого дня, когда можно будет гордиться жизненными успехами внуков. Радуются тому, что у Руслана теперь новая семья, а у Махарика и Алены — Света, которую дети называют мамой, и маленький братик Георгий, в котором и взрослые, и дети не чают души.

Великое терпение, такт и любовь к внукам подсказывают Гасиновым, какими выверенными должны быть каждое слово, каждая минута, проводимые с ними. Не обидеть ненароком. Не сказать лишнего. Не показать слез… Вот и закрывается порой от всех в ванной, включая воду, Клара Васильевна: чтобы ничто не смущало покой дорогих и любимых внуков. А они, ее горячо любимые Алена и Махар, не забывают, что обязаны жизнью маме Фатиме и старшей сестренке Кристине, спасшим их ценой собственной жизни. Наверное, не случайно однажды, серьезно посмотрев на бабушку, Алена произнесла: «У меня есть ангел-хранитель, который смотрит сверху, с небес». Поистине так…

Их много, ангелов, грустно улыбающихся с обелисков у Древа скорби, будто говорящих всем нам: «Люди, будьте счастливы! Да хранит вас Господь».

Этот голос с небес вот уже шесть лет слышен на земле и учит живых быть сильными. Быть стойкими. Любящими и милосердными. Иначе не пробился бы к жизни и не расцвел этот хрупкий и нежный росточек по имени Алена…

Нелли Бетчер, «Северная Осетия»

Фото, запечатлевшие спецназовца и малютку

«Город ангелов и белых птиц»: трагедия в Беслане глазами очевидца

Глава 2. Город ангелов и белых птиц

Сороковины продолжаются, я иду в школу №1. В руины, которые от нее остались. Темно-красный неровный кирпич, опаленный пожаром. Черный выжженный пол спортзала. Горы букетов. Сотни детских игрушек. Бутылки с водой, спрайтом, пепси-колой. Шоколадки. Печенье. То, что любят дети. Священник говорит о вечном покое, памяти и Царстве Небесном. Ветер свободно залетает в окна, в которых во время штурма стояли дети и через которые дети убегали. Ветер теребит платки темных женщин, стоящих перед священником, но не задувает свечи. Свечи — на полу, в руках, у стен. На стену кто-то прибил большое деревянное распятие. Символ жертвы и символ прощения. Лица у женщин освещены мягким восковым пламенем и кажутся иконами. В них много знания о боли и страдании. Дождь падает на эти лица, и не ясно, где дождь, а где слезы. Здесь, в этом спортзале, я четко понимаю, что войны не будет. Никто ни на кого не пойдет. Потому что эти люди совершили здесь еще один подвиг.

Не знаю точно, чья заслуга в том, что людей, обезумевших от горя, остановили. Что число жертв бесланского теракта не выросло в десятки раз. Что новые семьи не открыли ворота своих домов. Я думаю, что это заслуга жителей Беслана. Матерей, отцов, братьев и сестер тех, кто погиб. Я не видела в них ненависти. И не видела ее никогда потом. Это был уже другой, новозаветный, Беслан.

Новое бесланское кладбище образовалось в сентябре 2004 года за несколько дней. 300 свежих могил — за несколько дней. Столько людей в этом городе никогда не умирало.

Люди в трауре идут по кладбищу — молча, опустив головы, изредка останавливаясь перед могилами и всматриваясь в фотографии погибших. Мужчины небритые, потому что так положено до истечения 40 дней. Женщины с черными лицами. Никто не замечает холодного ветра. На надгробных крестах повязаны черные платки, они развеваются на ветру, как черные вороны.

Я иду мимо могил. Вот похоронены брат с сестрой — их могилы рядом. Вот мать и трое детей. Тотиевых похоронено шестеро. Хузмиевых двое — Алан и Стелла. На могиле у Алана лежит плюшевая желтая улитка. У Стеллы — серый медвежонок.

Аслана и Сослана Токмаевых назвали в честь героев осетинского фольклора — богатырей. Их мама Лена Бероева стоит над могилами детей. Когда мальчики были маленькие, Лена разошлась с мужем. Детей воспитывала сама, помогала бабушка. 1 сентября Лена не смогла отпроситься из парикмахерской, где работала, и мальчики ушли в школу с бабушкой. Бабушка после ранения выжила. А мальчиков больше нет. Лена ни с кем не разговаривает. Ее историю рассказывают другие. Она молча стоит у могил своих богатырей. Она приходит сюда каждый день. На крестах повязаны черные платки. Лена не плачет. Плачут те, кто еще жив.

Лидия Урманова похоронила шестерых.

В школу 1 сентября пришли ее младший сын Алан с женой Натальей и 10-летней дочкой Марией, старший сын Сергей с женой Ритой и 7-летней дочкой Залиной, а также дочь Лариса Урманова-Рудик с двумя детьми — 14-летней Юлей и 12-летней Яной. 8 детей и внуков Лидии стали заложниками. Погибли дочь Лариса, жена старшего сына Рита и все дети в этой семье. Жена Алана Наталья, получившая сильные ожоги, спустя год после теракта все еще находилась на лечении в Москве.

Из показаний потерпевшей Лидии Урмановой:

— Я осталась на сегодняшний день одна в доме. Сын младший находится около жены в Москве. Я осталась одна. Что еще можно сказать? Этот сын, который из депрессии никак не может выйти, старший. Все, внуков нет. Все 4 внучки погибли. Дочь погибла. Кулаев, я могу у тебя спросить, как мне дальше жить? Скажи, пожалуйста. Тебе не больно это? Внучка моя, дочери дочь, у нее был сахарный диабет, она умирала без воды. Она на вторые сутки умерла*.

На соседних могилах священники отслужили молебен. Стало холоднее, дождь усилился. Другой погоды в эти дни не могло быть.

Здесь я знакомлюсь с Сусанной Дудиевой. Мне кажется, я помню ее лицо, в те первые дни сентября она была среди самых активных матерей. В школе у Сусанны погиб сын Заур. Дочь Зарина была ранена, выжила. У Сусанны потемневшее лицо и огромные, прожигающие душу глаза, в которых столько горя, что, кажется, оно сейчас испепелит все, что вокруг. Рядом с Сусанной — Рита Сидакова. Тонкая высокая женщина с бледным лицом и большими заплаканными глазами. Рита жила вдвоем с дочерью Аллой. Алла погибла. У Риты никого не осталось. Алла и Заур похоронены рядом, потому что они родственники. Вместе не так страшно.

Рита стоит, закрыв глаза, ветер нещадно бьет ее по лицу, рукам, теребит пальто, так что Рита как будто качается, — но она открывает глаза и безнадежно смотрит в небо. По ее щекам снова текут слезы. Я не знаю, как она стоит на ногах. Мне кажется, в ней совсем не осталось жизни.

Из опроса потерпевшей Риты Сидаковой:

— Какой состав вашей семьи был?

— Вся моя семья — это были я и моя дочь. Дудиева Алла, моя дочка, 95 года рождения. [. ]

— В какую школу ходила Алла?

— В первую школу Беслана. Потому что я сама эту школу заканчивала в свое время. Я любила эту школу и решила и свою девочку отдать в эту школу.

— В какой класс она ходила?

— Она перешла в 4 класс.

— 1 сентября 2004 года она сама пошла в школу или с вами?

— 1 сентября 2004 года в 7:30 утра я ушла на работу. Я работала, и мой рабочий день начинался с 8 часов утра. [. ]

— Она пошла к 9 часам, потому, что около 9 часов я была на работе и позвонила с работы. Но ее не было. Она поднялась к соседям на 5 этаж, к Дзгоевым, у них 2 девочки были ее подружками. Они втроем потом спустились и в начале 9 они уже пошли в школу. Все девочки, всей стаей девочки дома 39 и 37 ушли в школу. Были очень нарядными и счастливыми. И, к сожалению, больше они не вернулись.

— Скажите, дочь, я понимаю, вы хоронили, вы наверняка видели, какие были повреждения на вашей дочери?

— Их невозможно было увидеть, потому что она сгорела. В результате экспертизы написано, что причина смерти не установлена. Из-за того, что обуглилось тело. Кулаев, тебе приятно это слышать? Можешь посмотреть. Вот я стою*.

Анета Гадиева. Красивая молодая женщина с опухшими от слез веками. Она смотрит перед собой остановившимся взглядом. Кажется, ничто вокруг не может ее разбудить. В школе она была с двумя детьми — грудной дочерью Миленой и старшей, 9-летней Аланой. Муж Анеты — турецкий гражданин, мусульманин, но Алану в 2002 году крестили. Во время захвата Алана потеряла крестик, и Анета успокаивала ее: «Я куплю тебе новый». Не купила. 2 сентября Руслан Аушев вывел Анету с младшей дочерью, старшая шла за матерью, но боевики ее развернули назад. Анета думала, что отнесет младенца домой и вернется, но в школу ее больше не пустили. Алана погибла. Ее мать не может себя простить.

Марина Пак. Жила вдвоем с дочерью Светой. 1 сентября Света пошла в 6 класс и не вернулась.

Из опроса потерпевшей Марины Пак:

— Скажите пожалуйста, кто из членов вашей семьи оказался в числе заложников в первой бесланской школе?

— Моя дочь, Цой Светлана Сергеевна.

— А где Вы были в это время?

— Я была у себя на квартире. Я услышала, как потом оказалось, это были выстрелы, но большинству из родителей показалось, что это был фейерверк. Все удивились, почему линейка началась намного раньше, чем она обычно проводилась. Эти выстрелы уже прозвучали в 9:15 утра.

— Значит, Вы услышали выстрелы?

— Да, я поняла, что что-то нехорошее. По Беслану последние два месяца ходили слухи, что будет нападение. Я побежала туда. Я пыталась добраться до школы, но она оцеплена ока- залась. Я не успела.

И вот я снова в Беслане. Лица на фото живы, а игрушки как будто новые

Исповедь матерей, чьи дети погибли в Беслане

Ирина Халецкая

Пятнадцать лет назад торжественная линейка в школе № 1 в Беслане закончилась автоматными очередями. Банда террористов ворвалась в школьный двор и, убив двух человек на месте, согнала всех детей, их родителей и учителей в спортзал. В заложниках тогда оказались 1128 человек. Пройдет три дня, растянувшихся на вечность. В списках погибших будут значиться 314, из них 186 детей. Но для матерей и отцов их ангелы словно до сих пор живые — просто не вышли из спортзала. РИА Новости записало монологи тех, чья жизнь в том сентябре навсегда превратилась в ад.

Читать еще:  С молитвой против Снежной Королевы? А ведь так оно и было

Маму пули не берут

Эльвира Туаева в том спортзале была с двумя детьми. Артуру исполнилось 11 лет, он пошел в пятый класс, дочка Карина — в седьмой. Все три дня Эльвира не отходила от детей и готовилась умереть, но судьба распорядилась иначе. Выйти из школы удалось ей одной…

«Когда люди философствуют, что якобы время лечит, не верьте им. Это чепуха и неправда. Человек просто учится с этим жить и пытается не сойти с ума. Но боль не утихает. Каждый год первого сентября мне хочется выть волком.

За две недели до трагедии мне приснился сон. Я как раз была в отпуске и после обеда планировала сходить с детьми на рынок — обычно перед школой мы закупались там всем необходимым. А тут ни с того ни с сего захотелось спать, заболела голова. Я прилегла на часок. И снится, будто стою совсем одна, кричу, а кто-то сверху мне говорит: «Что вы стоите? Ваших детей убивают!» Я проснулась в ужасе и никак не могла выкинуть это из головы. На рынок не пошли: боялась, что там что-нибудь взорвется.

Я даже не могла подумать, что трагедия настигнет нас в школе. Никто не переживал. Это сейчас, оглядываясь назад, легко судить, почему получилось все именно так.

Для меня до сих пор остается вопросом, как же террористы въехали в город на машине, начиненной взрывчаткой. Почему их никто не остановил, если какие-то слухи о готовящемся теракте были? Почему никто не удосужился проверить школу перед линейкой? Хотя бы обойти все этажи, заглянуть на чердак, в подвал.

Уже потом свидетели говорили, что ночью видели свет в школе. И когда нас загоняли в спортзал, убийцы здоровались друг с другом за руку. Разве стали бы они так делать, если бы приехали на одной машине?

Первого сентября принято провожать детей в школу семьями, поэтому заложников было так много. Мой муж остался на работе, да и я не пошла бы, если бы не отпуск. Линейку помню четко: как ворвались террористы, раздались выстрелы, нас всех, не понимающих, в чем дело, согнали в душный спортзал. Я постоянно была рядом с детьми, не отпускала их от себя ни на шаг. В первые часы мы все были уверены, что нас скоро освободят. После обеда боевики озвучили требования, и стало ясно: взрослые отсюда живыми не уйдут. Но за детей даже страха не было. Они же ни в чем не виноваты, как можно их трогать? Я даже не допускала мысли, что с ними может что-то случиться.

Я предупредила детей: «Если что-то начнется, — прячетесь под меня». Артур сразу в слезы, спрашивает: «А как же ты?» Я подбадривала: маму пули не возьмут. Дети мне верили. Они держались молодцом, говорили мне: «Не переживай, мы все выдержим».

На второй и третий день на наших глазах начали умирать люди. Воды террористы не давали совсем, мы практически не вставали, нам не разрешали лежать. Позвоночник болел невыносимо. Многие таких мучений не выдерживали ни физически, ни морально. Помню, рядом с нами сидел ребенок, страдавший сахарным диабетом. Это была девочка, ей требовалось лекарство. Террористы, эти нелюди, глумились, сказали, что не будут добивать, якобы пусть сама. Она так и умерла в том зале, в страшных муках.

Незадолго до первого взрыва террористы принялись вывозить трупы. В зале возникла возня. Вставать ведь не разрешалось, но многие, воспользовавшись отсутствием внимания, пытались приподняться, ползать по залу, искать воду. Сын умолял меня, чтобы я тоже дала ему хоть каплю воды. А тут рядом какая-то женщина сказала, что нашла воду, и показала на конец зала. Артурчик побежал прямо через головы. Я за ним, но не смогла его остановить. В этот момент раздался взрыв.

Меня сразу контузило, я потеряла сознание и очнулась, только когда нас пытались перенести в столовую. Все было как в тумане, я не понимала, где мои дети, куда идти, вокруг были сплошные руины, дым и кровь. Потом я увидела окно, попыталась выбраться оттуда. Чьи-то руки меня забрали. В следующий раз я очнулась только в больнице.

Первой нашли Карину. Ее муж узнал по сережкам, да и лицо было почти целым. Дочку привезли домой. Когда я очнулась, муж пришел в палату, сел на кровать и говорит: «Карины больше нет». Я долго не могла понять, что это значит, для меня это были какие-то бессмысленные слова. «Наша дочка погибла», — он повторил еле слышно.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я вскочила с кровати и побежала домой, босая, в одной сорочке. Мы тогда близко к больнице жили. Забегаю в дом, вижу гроб, а в нем моя девочка. Это было шестого сентября. С той секунды время для меня надолго остановилось.

Артурчика мы еще долго искали по всем больницам. Все же какая-то надежда теплилась, что он жив и я скоро его увижу. А потом меня спросили: «Ты сможешь в морг поехать?» Я понимала, что меня ждет. Могу, конечно.

Первый раз, когда увидела мешки с телами, потеряла сознание. Санитары сортировали их по возрасту, поэтому меня подвели к трем мешкам, где лежали примерно такие же пятиклассники, что и Артур.

Там нечего было опознавать, все тела были обезображены. Возле одного постояла — материнское сердце не отреагировало. Возле второго — тоже, а возле третьего детского тела у меня ноги подкосились, пронзило осознание: он.

У Артура зубы были плохие, мы ходили с ним в стоматологическую клинику очень хорошую. Я попросила врачей дать его карту и снимки. По зубам так и определили.

Когда был суд над Кулаевым (Нурпаша Кулаев — единственный оставшийся в живых террорист, приговорен к пожизненному лишению свободы, отбывает срок в колонии «Полярная сова». — Прим. ред.), председатель несколько дней зачитывал приговор.

Он детально описывал ущерб, нанесенный нам. Только там я услышала, что моих детей разорвало на части.

Я всегда мечтала посвятить себя семье. Дети — мое главное сокровище, после их гибели я потерялась. Все время сравнивала свою жизнь с огородом, на котором только появилась зелень — и вдруг прошел град. Помню один случай из детства: родители вышли во двор, увидели, что сделала стихия, и заплакали. И мы точно так же с мужем были побиты градом.

Первое время я как ненормальная завидовала матерям, которые погибли вместе со своими детьми. Тогда же я дала себе установку, что не имею права жить, хотя, в общем-то, моей вины в этой трагедии и нет. Мы просто отвели детей в школу.

После похорон месяц лежала дома и ни с кем не разговаривала. Родные никого ко мне не подпускали — ни журналистов, ни врачей. Потом приехала комиссия медиков из Москвы, они наблюдали за состоянием всех бывших заложников и напросились ко мне.

Измерили давление и изумились: судя по показателям, я была живым трупом. Меня на носилки — и в больницу. Почти месяц существовала в каком-то полуобморочном состоянии, температура то и дело доходила до 40 градусов, а врачи не понимали, что со мной происходит, только и успевали откачивать. Я не вставала, не ела, отказывалась жить. Поворотный момент произошел, когда сестра, сидя со мной в палате, начала сокрушаться и закричала: «Либо ты встанешь сейчас, либо я себя убью!»

Как же я их замучила! Мне стало стыдно. Ведь зачем-то же я выжила? Для чего-то вышла из этого ада, хоть и без детей. Наверное, все не просто так. И по чуть-чуть начала приходить в себя. Мне очень помогало пение. Я напевала самые разные песни, какие только в голову приходили. Родные думали, что я выжила из ума.

Время шло, легче не было, но Бог дал мне второй шанс — у нас родился сын.

Кто-то осудил меня, дескать, я не должна была предавать погибших детей. Я никого за это не ругаю. Но мне все время хотелось кого-то обнять, приласкать и подарить свою любовь.

Мне порой кажется, что я проживаю жизнь за своих умерших детей. Я получила второе высшее образование — выучилась на психолога. А может быть, вместо дочки, которой не суждено было стать мамой, я родила второго ребенка? Ему сейчас полгода.

Все перед глазами

Недавно читала интервью террориста Кулаева. Он там с ухмылкой на лице философствует и жалуется, как же ему тяжело в «Полярной сове» отбывать пожизненный срок. Говорил, если ему бы сейчас предложили умереть, он бы отказался, потому что якобы его родные знают, что он жив, и надеются с ним увидеться. Внутри у меня все сжалось. Он не заслуживает права дышать. Мои дети на этой земле больше не существуют, почему их убийца ходит по ней?

Мы до сих пор живем в Беслане. В этом городе никогда не закончится траур. Здесь мне сложно находиться, но что-то не отпускает. Мы столько раз порывались уехать — вечером подаем объявление о продаже квартиры, а утром снимаем. У меня все перед глазами: как они росли, как гуляли. Я не могу это выбросить из памяти».

«Мы были ошарашены»

В результате теракта в Беслане погибли сотрудники ЦСН ФСБ, МЧС, МВД и гражданские спасатели. Для спецназа ФСБ эта операция закончилась самыми большими в истории подразделения потерями: десять бойцов «Альфы» и «Вымпела» уже не вышли из здания школы.

Вспоминает Виталий Демидкин, на тот момент руководитель одного из подразделений Управления «А» («Альфа») ЦСН ФСБ, сейчас полковник запаса:

«Я участвовал во многих операциях: «Норд-Ост», освобождение трех захваченных самолетов, штурм автобуса с корейскими туристами, оказавшимися в заложниках. Воевал в Афгане, Чечне, участвовал в операциях в Дагестане. Но операция в Беслане для меня была самая сложная.

До событий в Беслане мы полтора месяца находились в Чечне. Та командировка была непростая: один сотрудник погиб, двое получили ранения. Поэтому когда я шел в Управление на совещание 1 сентября, надеялся, что нам дадут время на реабилитацию. Однако мое подразделение должно было вылететь в Беслан.

Задачи стояли такие: по команде ворваться в спортивный зал, уничтожить террористов, которые охраняли взрывчатку, и разминировать ее. Затем доложить в штаб, что задача выполнена, и только потом начать штурм. Сотрудники Управления «В» («Вымпел») должны были обеспечить нам подход к окнам спортзала, а мы — ворваться. Все были готовы, но уже в дороге получили информацию, что в спортзале произошел взрыв.

Устройства были привязаны скотчем к баскетбольному щиту, на улице стояла сильная жара. Видимо, произошло замыкание, случился взрыв. Еще через сорок минут случился второй взрыв. Мы были ошарашены, но задачи тем не менее несильно изменились: проникнуть внутрь и добить террористов, оставшихся в живых.

Читать еще:  “Медсестры брали меня за руку и вели к ребенку”

Сотрудник «Вымпела» Дмитрий Разумовский и его группа обеспечивали проход в здание. Он доложил нам, что они готовы. Мы тепло попрощались и двинулись. Уже потом я узнал, что накануне Дмитрию приснился сон, в котором он погибает. Об этом он успел рассказать своим товарищам. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. При штурме он погиб.

Штаб неоднократно спрашивал, в какой мы готовности. Мы отвечали, что можем выдвигаться на штурм, но команды все не было. Только через полчаса мы двинулись вперед на БТР. До зала пришлось бежать, но по нам не стреляли: ребята из Управления «В», по сути, своими телами проложили нам путь к спортзалу, уничтожив террористов на втором этаже и на крыше.

К тому моменту детей, выживших после взрывов, уже эвакуировали. Мы двинулись в сторону столовой, где, по предварительной информации, должно было быть гнездо террористов. Вдруг я увидел перед собой белое облако и четыре красных огонька, я сразу упал назад и короткими очередями выпустил весь магазин. Затем мы разбежались по классам. Недалеко от моего зама упали две гранаты. Он успел отскочить, но в ногу попали осколки. Врачи потом насчитали 27 штук. Все стены, потолок и пол были пронизаны следами от пуль и осколками.

Потом со стороны столовой к нам начало двигаться какое-то существо. Большое, черное и обезображенное. Шел он неуверенно и пошатываясь. Ему подали команду: «Стой! Кто идет?» Он не остановился. Команду повторили, затем выстрелили вверх, а потом и по нему. Он упал, раздался взрыв. Оказалось, это был обколотый смертник, обвешанный взрывчаткой.

Так мы зачистили от боевиков пару классов и дошли до столовой. Позже зачистили и другие помещения. В бою погибли три наших сотрудника.

Девочка, которая не умерла в Беслане. Монолог Фати и Ланы Дзгоевых

Снова сентябрь, нужно послушать Дзгоевых. Говорить будет, конечно, только Лана. Фатя монолог не может. Может — бубнить себе по кругу под нос, иногда выдавать короткие предложения. Говорить будет тетя Лана, которая с Фатей с первого дня. С 3 сентября 2004 года, когда в бесланской больнице в живой, забинтованной по кругу девочке с дырой в голове родственники опознали — по родинкам, по пальчикам — Фатиму Дзгоеву, ученицу школы №1.

Но все равно это их общий хор: Фатя с Ланой уже почти слились в одно. Как сливаются мать и младенец или сиамские близнецы. 15 лет надежд, унижений и трудного чуда, которое являет собой каждый Фатин шаг, каждый Фатин день, — день девочки, которая не умерла в Беслане — дают им такое право. Говорить хором. И громко. На всю страну.

«„Вы что все время плачете? Мам, Лан? Вы плачете, потому что я не умерла?“ — Фатя так нас с сестрой однажды спросила, — Лана сидит спиной к окну в палате немецкой клиники, ради 14 дней реабилитации в которой Дзгоевым пришлось проползать на коленях много месяцев. Рассеянный берлинский свет бьет Лане в спину, и я не вижу ее лица, оно в черном провале, так, как будто его и нет. И у Фати было такое же, когда ее опознали, — Это еще в самом начале было, после того как Фатя вышла из первой комы и долго потом ничего не могла. Есть, пить, сидеть. Как новорожденная. И мы с сестрой Жанной решили, что больше плакать не будем, чтобы Фатя не подумала, что нам с ней тяжело. И вы так не думайте. Сама она, знаете, как говорит, когда ее спрашивают, как дела? „У меня — лучше всех!“ Всегда так отвечает.

«У нас — лучше всех… Вот вчера в коридоре клиники встретили арабок, приехали в Берлин так же, как мы, лечиться. Мы шли на процедуры, и я вижу — у Фати дыхание перехватило: „Лан, это не шахидки?!“ Стала тянуть меня за рукав, хотела рассмотреть их лица поближе: не те ли… „Мы не с детьми воевать пришли!“ — те так кричали во время теракта. Посадила ее в столовой спиной к ним, и все равно Фатя не могла есть. Чем дальше идет время, тем больше воспоминаний. Они никогда от нее и не уходили. Ну только в комах, наверное. Но раньше Фатя совсем плохо говорила, а сейчас благодаря занятиям получаются все более длинные предложения. 25 ей в этом году… — Фатя за спиной тети стоит к окну лицом, глядит на Берлин где-то далеко внизу, и свет ее не поглощает, а обрисовывает всю: руку, которая уже 15 лет согнута, ногу, которую в последнее время перестала подволакивать, глаз, немного косящий и не видящий ничего на периферии, большую, как у мамы и тети, грудь, уставшую спину. Фатя молчит. А Лана продолжает. — Никогда за эти годы не отмечали ее день рождения широко: не до отмечаний, да и денег нет, все копим на Германию. А тут дедушка Фатин 82-летний говорит: „Хочу увидеть ее счастливые глаза, не знаю, долго ли еще проживу“. И мы сделали праздник в кафе: танцы, подарки, гости. Фатя с танцплощадки не уходила, все топталась на месте, такая счастливая была. Такая счастливая, что начался эпиприступ. Мы ее тихонько отвели в сторону, чтобы гостям не мешать. А когда полегчало, вижу, что ей страшно: „Боюсь снова в кому. “ Чем дальше, тем больше воспоминаний. В том году ей 10 было. И девочек было две».

«Зачем я тогда пошла в школу?»

Девочек было две. Фатя и Зая. Дзгоевы. Ученицы школы номер 1.

«Вот тогда жили. Папа работал, мама сидела с детьми, Фатя и Зая должны были пойти в 3 и 2 класс, Георик только родился. На все хватало, каждой мелочи радовались. Георику теперь уже 15. Он за старшей сестрой смотрит, учит ее читать, писать. Для всех наших Фатя на первом плане. Мои дети привыкли, что я всегда с ней по больницам, а внучку мою в этом сентябре ведет в 1 класс Жанна. Мы с сестрой всю жизнь вместе, а последние 15 лет — особенно… Когда мы Заю опознали (на ней кожица осталась только в том месте, где она ладошкой прикрыла глаза) и Фатю нашли, Жанна осталась с грудным Геориком, а в Ростов с Фатей полетела я. Из Жанны тогда вся жизнь как будто вышла и так обратно и не вошла, она все время болеет. А наш Георик просмотрел в интернете все видео теракта, но не говорит о нем ни слова: только изредка поправляет Фатю, когда та смотрит в окно на подруг, которые уже и замуж вышли, и детей родили: „И я так хочу! Я же стараюсь! Я тоже хочу сама! Зачем я тогда пошла в школу? Изверги!“ Говорит ей Георик: „Фатя, не надо так. Нельзя мстить, бог все видит. Не все звери. Не все, Фатя“. На врача поступать будет Георик… У нас в Беслане вообще дети добрые выросли. Нет в них жестокости, ни на капельку нет. Внучка моя маленькая хотела Фатю укусить, я как накинусь: „Фатя, ты чего спускаешь, ну-ка дай ей по губам!“ А Фатя на меня смотрит остолбенело: „Лан, ты как себе это вообще представляешь, это же ребенок?!“ Ну она, конечно, попроще на самом деле сказала… Но смысл такой».

Лана говорит, а Фатя продолжает за теткиной спиной смотреть на чужой город, мерить шагами огромную белую палату. Шаги и правда ровнее, чем когда мы виделись в последний раз в Беслане, и, когда после очередной, даже самой короткой реабилитации Дзгоевы видят новые Фатины успехи, — которые за время сбора денег на следующую поездку потихоньку растворятся — когда ее хвалят врачи, у Ланы всегда на глазах слезы. «Сама одевается, раздевается, кушает! Посмотрите! Это же был овощ в коляске!» Их нельзя назвать слезами счастья, потому что то, что Фатя потихоньку научается каким-то вещам, которые давно освоила Ланина внучка, не может быть счастьем само по себе. «Вот недавно переводчице нашей сама кофе налила. Я, конечно, подстраховывала, пока она его несла, горячий же, а Фатя была страшно горда собой». Но как итог 15-летнего существования в беличьем колесе поиска помощи, лечения и круглосуточного присмотра и ухода, да, это счастье, потому что многое оправдывает. У мам младенцев есть планы на школу, свадьбу, стакан воды в старости. У Ланы и Жанны есть только младенец — на всю оставшуюся жизнь. И они втроем крутят это колесо, и весь дзгоевский клан его крутит, и весь Беслан, и боль не перестает лить на эту мельницу, растворенная соль.

«Мы этот сентябрь пропустим. Каждую годовщину мы в Беслане. Идем на кладбище. Фатя первым делом всегда ищет глазами ту женщину, которая у них с Заей их туфельки попросила, чтобы пописать в них и попить: ее туфли старые были, а у девочек новые, Жанна к школе купила… Этот только сентябрь пропустим: у нас Берлин. И еще один пропустили… Первый сентябрь после теракта. Фатя тогда как раз во вторую свою кому впала. Полная голова гноя. И опять из комы вышла. Хотя такого просто не может быть. »

Дышит — не дышит?

Снова Фатя вернулась с того света. Снова и снова она возвращалась. Зачем? Может, чтобы говорить вот так всем при первом знакомстве, когда опять обрела речь: «Я Фатя, я из Беслана, я после школы». Так она всем представляется. Девочка, которая не умерла.

Лана говорит, а Фатя устала. Фатя ждет тетю, теребит ее руки, медленно идет в коридор узнать, не зовут ли на ужин (распорядок дня, заменяющий время жизни), что-то бубнит, как старушка, себе под нос, что-то такое, что я не разберу. Может, опять это: «Зачем я тогда пошла в школу?» Лана рассказывает о происхождении последних денег на Берлин, говорит: «Да, мы всем уже надоели, у всех просим, 15 лет унижаемся, но закрываем на это глаза. По ночам прислушиваемся к Фате: дышит, не дышит? И, когда слышим ее дыхание, забываем про всякую гордость».

А Фатя Дзгоева только в Берлине забывает про Беслан. Здесь чуть-чуть отпускают воспоминания, и та женщина, которая просила снять туфельки, возвращается на время к себе на кладбище. Здесь Фатя Дзгоева — не девочка из бесланской школы, не третьеклассница, застрявшая между небом и землей, а пациентка Dzgoeva, которую вот-вот позовут ужинать, чтобы завтра начать жизнь сначала.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector