1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Фронтовик Дмитрий Ломоносов: о первых днях войны, кавалерии и лагерях

Фронтовик Дмитрий Ломоносов: о первых днях войны, кавалерии и лагерях

Быстры, как волны, дни нашей жизни,

Что день, то короче к могиле наш путь…

Удивительное свойство памяти: совсем не в хронологическом порядке вспоминаются события и встречи, переживания и потери. Из тьмы далекого прошлого и, казалось, давно забытого возникают вдруг, вроде бы без видимых ассоциаций, картинки и следы переживаний, часто даже неясные образы и ощущения. Требуется приложить немалые усилия, чтобы эти образы и ощущения приобрели реальные очертания…

Передавая на суд читателей отдельные части пережитого во время Великой Отечественной войны, я считал написанное достойным внимания потому, что в нем рассказано о малоизвестных событиях того времени их непосредственным рядовым участником, одним из миллионов простых граждан страны. Мне казалось, что все остальное, что было мною пережито, не представляет интереса, оно не содержит чего-то малоизвестного или забытого.

Но беспощадная память заставляет возвращаться в далекое прошлое. И исторические события, достоверно, полно и аналитически изложенные в учебниках и исторических трудах, совсем по-иному выглядят в рассказах о переживаниях человека — их непосредственного участника. Душная атмосфера жизни «во лжи», всеобщего страха, ожидание неизбежного несчастья, боязнь общения с соседями (не стукач ли?), ожидание последствий от неосторожно произнесенного слова или выслушанного анекдота… При этом обязанность провозглашать здравицы вождям, благодарить их за непрерывную заботу о благополучии и счастье народа, участвовать в играх в «свободные» выборы кандидатов от блока коммунистов и беспартийных… Гимн партии большевиков[1], мелодия которого сегодня звучит как государственный гимн России…

Все это также теперь уже многими забыто, а молодым, вступившим в сознательную жизнь уже после горбачевской перестройки, — неизвестно.

И я подумал, что стоит написать и об этом. Кто заинтересуется — почитает, кто не заинтересуется или не поверит — Бог ему судья.

Попробую вернуться на 60–70 лет назад и приглашаю благосклонного читателя последовать за мной.

И сначала — о моих родителях.

Их судьба, как и сотен тысяч (если не миллионов) их современников, безжалостно раздавленных катком сталинского деспотизма, поистине ужасна. И я, 6-летним ребенком оказавшийся в числе детей «врагов народа», распевавший в школе на уроках пения вместе со сверстниками «Эх, хорошо в стране советской жить!», уже в 1936–1939 годах стал задумываться над двойной системой понятий. Всенародно и громогласно провозглашаемая слава советскому государству — острову демократии и свободы трудящихся в мире «насилья и рабов» — с одной стороны, а с другой — реальная действительность, о которой можно говорить только шепотом, только с теми, кто достоин безусловного и абсолютного доверия… Рассказывая о своих родителях и о себе, может быть, удастся донести до понимания современных читателей ту атмосферу двойной морали, которая существовала в обществе под прессом системы подавления личности, лишенной права и возможности самостоятельно осмысливать происходящие в стране события.

В Польше, Германии и даже в бывшей нашей Прибалтике мне приходилось видеть тщательно ухоженные участки на кладбищах, хранящие память многих поколений. И в нашей несчастной стране, до того как в XX веке ее народы были перемешаны революциями, погромами, Гражданской и Отечественной войнами, репрессиями, геноцидом и эмиграциями, «любовь к отеческим гробам» была естественной. Теперь же редко можно найти семью, более двух поколений которой проживают на одном и том же месте…

Вот и мне неизвестна судьба предков далее третьего поколения. Дед мой по матери — Самуил Вакс во второй половине XIX века был, наверное, хорошим портным, пользовавшимся известностью в Кишиневе. Это, вероятно, позволило ему пристроить в классическую гимназию двоих из трех своих детей: мою мать и ее старшего брата Мориса. Младшая сестра Маня получила образование уже в Нью-Йорке, куда дед эмигрировал в 1904 году, спасаясь от еврейских погромов. Ему удалось вывезти всю свою семью, за исключением дочери Кати — моей мамы, которая увлеклась революционной деятельностью, вступила в организацию эсеров-коммунистов, участвовала в отрядах самообороны, за что была арестована царской охранкой. В 1906 году она была приговорена к шести годам каторжной тюрьмы и последующей ссылке на поселение.

Пребывание в рижской каторжной тюрьме (стены которой до сих пор встречают пассажирские поезда, подъезжающие к Риге) для 16-летней девушки было тяжелым испытанием, однако ни в коей степени не могло сравниться с тем, что ей пришлось пережить впоследствии в сталинских лагерях, о чем будет речь ниже.

В Нью-Йорке, со временем, семье моего деда удалось прочно обосноваться. Мой дядя Морис стал удачливым бизнесменом. Верная своим «социал-революционистским» взглядам, мама за это презирала его, называя эксплуататором и буржуем. Они не переписывались.

От тети Мани периодически приходили письма, с фотографиями и сообщениями о жизни семьи; в конверты обычно были вложены листочки с письмами деда, написанными по-еврейски. Мама их читала, но я не уверен, что она понимала все, что было в них написано: я никогда не слышал от нее ни одного еврейского слова. Тетя Маня писала по-русски, очень образно и грамотно, подробно рассказывая обо всем, что происходит в семье. Так, она сообщила о рождении своих сыновей, моих ровесников, которых называли уменьшительными именами (то ли еврейскими, то ли английскими) Эдоли и Тэмоли. Не уверен, что я правильно запомнил их. Иногда дед вкладывал в письмо купюру во сколько-то долларов. Тогда мы с мамой совершали путешествие в Торгсин[2]. Теперь вряд ли кто-нибудь помнит о существовании таких магазинов. В голодные 30-е годы, когда по карточкам выдавали воблу, что считалось деликатесом, Торгсин (им был Елисеевский магазин на Тверской) поражал обилием роскошных продуктов, умопомрачительными запахами и полным отсутствием публики. Помню, как вежливый продавец демонстрировал маме различные, не виданные мной ранее, колбасы и тоненькими ломтиками нарезал их в промасленную бумажку.

О бабушке мне ничего не известно. На фотографиях она присутствует рядом с дедом: строгая полная дама. Как было принято в те годы, она не работала, «держала дом».

Последнее письмо пришло через день после ареста мамы — в марте 1937 года. Естественно, оно осталось без ответа, и на этом наши связи прервались навсегда. В дальнейшем при заполнении анкет на вопрос: «Имеете ли родственников за границей?» — я уверенно отвечал: «Нет».

Дед мой по линии отца — выходец из кантонистов. Отслужив в армии, осел в городе Канске Енисейской губернии, где женился и произвел на свет четверых детей: трех дочерей и сына — моего отца. Жена его умерла очень рано, да и он прожил очень недолго: спился и умер. Дети — старшей дочери было только 16 лет — остались одни. Очень бедствовали, голодали. Одна из сестер — тетя Соня, у которой я жил в Ростове после ареста матери, — рассказывала, что им приходилось покупать хлеб у нищих, которые попрошайничали по дворам, а затем продавали собранные ими объедки.

Старшая из сестер в возрасте 17 лет вышла замуж за богатого немецкого еврея и поселилась у него во Франкфурте-на-Майне. В дальнейшем она материально поддерживала остальных детей. В Ростове в альбоме у тети Сони я видел многочисленные открытки с видами германских городов, исписанные еврейскими письменами, иногда и по-русски. Фирма, которой он владел, называлась «Датсон». В 1934 году, после установления фашистского правления в Германии, он вывез и семью, и капитал в Маньчжурию, в Харбин, где некоторое время успешно занимался делами[3]. В середине 30-х годов связь прервалась.

На подступах к Ораниенбауму были разрушены мечты фашистов о молниеносной войне

В рамках специального проекта Первого канала к юбилею Великой Победы – рассказ о городе воинской славе Ломоносове, который во время Великой Отечественной войны носил название Ораниенбаум. Там были разрушены мечты фашистов о молниеносной войне. Почти два года город дворцов и парков был центром оборонительного плацдарма. Оттуда в январе 1944-го наши войска перешли в контрнаступление и полностью освободили Ленинград от блокады.

Читать еще:  Что мы знаем о сердце человека под иконой Царственных страстотерпцев

С высоких берегов Финский залив как на ладони! До Кронштадта – кротчайшая переправа. Недаром эти места облюбовал князь Меньшиков и поставил здесь свой роскошный дворец с тропической оранжереей. Так город и назвали – «апельсиновое дерево» — Ораниенбаум.

В сентябре 1941-го немецкие танки подошли к Ораниенбауму на расстояние выстрела. И наткнулись на мощнейший укрепрайон.

«Тысячи людей на создание земляных сооружений! Это наши старшие сестры, старшие школьники, матери. Киркой, лопатой эти сотни километров создавали. И первыми они погибали под струями «Миссершмидтов»! И первыми в братские могилы города Ломоносова легли наши мамы, старшие сестры и дети», — рассказывает житель блокадного Ораниенбаума Виктор Серебряков.

От Капорской губы до Петергофа люди возвели 65 км земляных укреплений — рвы, блиндажи, окопы, насыпи. И всё это практически голыми руками. Не хватало не то что техники — лопат. Остановить врага нужно было любой ценой. Если бы немецкая артиллерия вышла на высокий ораниенбаумский берег, расстреляла бы прямой наводкой весь Балтийский флот. К тому времени наши моряки вырвались из окруженного Таллинна, и в Кронштадте стояли 163 корабля: линкоры, крейсеры, эсминцы, подводные лодки. Из флотских экипажей срочно были сформированы батальоны морской пехоты. С легендарного крейсера «Аврора» сняли пушки, установили у дороги на Ленинград. Авроравцы целую неделю сдерживали танковые атаки фашистов. Оказавшись в окружении, бойцы взорвали себя вместе с подступившим врагом.

Балтийцы приготовили фашистам еще один сюрприз. С царских времен на этом побережье были оборудованы подземные крепости: форты «Красная горка» и «Серая лошадь». В Первую мировую их гигантские пушки преградили вражеским кораблям путь в Финский залив. А в 1941-м артиллеристы развернули стволы от моря в сторону немецких позиций и стреляли полутонными снарядами на 30 км. Один выстрел разбивал до основания многоуровневый бетонированный дот. Артиллеристы стреляли снайперски. Уничтоженные немецкие укрепления отмечали звездочками на стволах пушек. На расстоянии выстрела этих батарей враг и был остановлен.

В октябре 1941-го Гитлер решил уничтожить защитников плацдарма, как и Ленинград, голодом и непрерывными бомбежками.

«В основном снарядами стреляли. Доходило до того, что они говорят: «Ну, сейчас будет легкая музыка!» И вот они музыку заведут, а потом шрапнелью начинают стрелять. Они веселились, им же весело было!» — вспоминает участница обороны Ораниенбаумского плацдарма Анна Коц.

Ораниенбаум оказался в двойном кольце блокады. В январе 1942-го была проложена по льду Малая дорога жизни. Только вела она в город, который сам умирал от голода. В Ленинграде тогда снизили норму до 125 граммов хлеба в день, в Ораниенбауме в это время выдавали всего 100 граммов. Но здесь продолжали работать порт, мастерские, госпитали, колхозы и даже школа. Дети посадили огород и под непрерывными бомбежками вырастили для фронта 11 тонн моркови и 23 тонны капусты.

«И дети верили в Победу! Вот вы представляете себе, мальчик 13-летний писал на Большую землю такие слова: «Я знаю, клятвы говорить не просто, Но если в Ленинград ворвется враг, мы разорвем последнюю из простынь на бинты, но не на белый флаг!» — рассказывает житель блокадного Ораниенбаума Виктор Серебряков.

К январю 1943-го в обстановке полной секретности на Ораниенбаумский плацдарм перебросили целую армию. Немцы узнали о наступлении, только когда оно уже началось. В результате операции «Январский гром» наши войска уничтожили полностью петергофско-стрельнинскую группировку врага. Блокада была прорвана.

Уже после войны, во время реставрации в одном из дворцовых парков нашли флягу с пожелтевшей запиской: «Русская земля! Деремся вторые сутки. Умираем, но не сдаемся». Это было послание безымянного морпеха — одного из тех, кто защитил и эту землю, и эти дворцы.

Фронтовик Дмитрий Ломоносов: о первых днях войны, кавалерии и лагерях

Быстры, как волны, дни нашей жизни,

Что день, то короче к могиле наш путь…

Удивительное свойство памяти: совсем не в хронологическом порядке вспоминаются события и встречи, переживания и потери. Из тьмы далекого прошлого и, казалось, давно забытого возникают вдруг, вроде бы без видимых ассоциаций, картинки и следы переживаний, часто даже неясные образы и ощущения. Требуется приложить немалые усилия, чтобы эти образы и ощущения приобрели реальные очертания…

Передавая на суд читателей отдельные части пережитого во время Великой Отечественной войны, я считал написанное достойным внимания потому, что в нем рассказано о малоизвестных событиях того времени их непосредственным рядовым участником, одним из миллионов простых граждан страны. Мне казалось, что все остальное, что было мною пережито, не представляет интереса, оно не содержит чего-то малоизвестного или забытого.

Но беспощадная память заставляет возвращаться в далекое прошлое. И исторические события, достоверно, полно и аналитически изложенные в учебниках и исторических трудах, совсем по-иному выглядят в рассказах о переживаниях человека — их непосредственного участника. Душная атмосфера жизни «во лжи», всеобщего страха, ожидание неизбежного несчастья, боязнь общения с соседями (не стукач ли?), ожидание последствий от неосторожно произнесенного слова или выслушанного анекдота… При этом обязанность провозглашать здравицы вождям, благодарить их за непрерывную заботу о благополучии и счастье народа, участвовать в играх в «свободные» выборы кандидатов от блока коммунистов и беспартийных… Гимн партии большевиков[1], мелодия которого сегодня звучит как государственный гимн России…

Все это также теперь уже многими забыто, а молодым, вступившим в сознательную жизнь уже после горбачевской перестройки, — неизвестно.

И я подумал, что стоит написать и об этом. Кто заинтересуется — почитает, кто не заинтересуется или не поверит — Бог ему судья.

Попробую вернуться на 60–70 лет назад и приглашаю благосклонного читателя последовать за мной.

И сначала — о моих родителях.

Их судьба, как и сотен тысяч (если не миллионов) их современников, безжалостно раздавленных катком сталинского деспотизма, поистине ужасна. И я, 6-летним ребенком оказавшийся в числе детей «врагов народа», распевавший в школе на уроках пения вместе со сверстниками «Эх, хорошо в стране советской жить!», уже в 1936–1939 годах стал задумываться над двойной системой понятий. Всенародно и громогласно провозглашаемая слава советскому государству — острову демократии и свободы трудящихся в мире «насилья и рабов» — с одной стороны, а с другой — реальная действительность, о которой можно говорить только шепотом, только с теми, кто достоин безусловного и абсолютного доверия… Рассказывая о своих родителях и о себе, может быть, удастся донести до понимания современных читателей ту атмосферу двойной морали, которая существовала в обществе под прессом системы подавления личности, лишенной права и возможности самостоятельно осмысливать происходящие в стране события.

В Польше, Германии и даже в бывшей нашей Прибалтике мне приходилось видеть тщательно ухоженные участки на кладбищах, хранящие память многих поколений. И в нашей несчастной стране, до того как в XX веке ее народы были перемешаны революциями, погромами, Гражданской и Отечественной войнами, репрессиями, геноцидом и эмиграциями, «любовь к отеческим гробам» была естественной. Теперь же редко можно найти семью, более двух поколений которой проживают на одном и том же месте…

Вот и мне неизвестна судьба предков далее третьего поколения. Дед мой по матери — Самуил Вакс во второй половине XIX века был, наверное, хорошим портным, пользовавшимся известностью в Кишиневе. Это, вероятно, позволило ему пристроить в классическую гимназию двоих из трех своих детей: мою мать и ее старшего брата Мориса. Младшая сестра Маня получила образование уже в Нью-Йорке, куда дед эмигрировал в 1904 году, спасаясь от еврейских погромов. Ему удалось вывезти всю свою семью, за исключением дочери Кати — моей мамы, которая увлеклась революционной деятельностью, вступила в организацию эсеров-коммунистов, участвовала в отрядах самообороны, за что была арестована царской охранкой. В 1906 году она была приговорена к шести годам каторжной тюрьмы и последующей ссылке на поселение.

Читать еще:  Николай Бреев: Хватит листать Фейсбук, пора двигаться вперед!

Пребывание в рижской каторжной тюрьме (стены которой до сих пор встречают пассажирские поезда, подъезжающие к Риге) для 16-летней девушки было тяжелым испытанием, однако ни в коей степени не могло сравниться с тем, что ей пришлось пережить впоследствии в сталинских лагерях, о чем будет речь ниже.

В Нью-Йорке, со временем, семье моего деда удалось прочно обосноваться. Мой дядя Морис стал удачливым бизнесменом. Верная своим «социал-революционистским» взглядам, мама за это презирала его, называя эксплуататором и буржуем. Они не переписывались.

От тети Мани периодически приходили письма, с фотографиями и сообщениями о жизни семьи; в конверты обычно были вложены листочки с письмами деда, написанными по-еврейски. Мама их читала, но я не уверен, что она понимала все, что было в них написано: я никогда не слышал от нее ни одного еврейского слова. Тетя Маня писала по-русски, очень образно и грамотно, подробно рассказывая обо всем, что происходит в семье. Так, она сообщила о рождении своих сыновей, моих ровесников, которых называли уменьшительными именами (то ли еврейскими, то ли английскими) Эдоли и Тэмоли. Не уверен, что я правильно запомнил их. Иногда дед вкладывал в письмо купюру во сколько-то долларов. Тогда мы с мамой совершали путешествие в Торгсин[2]. Теперь вряд ли кто-нибудь помнит о существовании таких магазинов. В голодные 30-е годы, когда по карточкам выдавали воблу, что считалось деликатесом, Торгсин (им был Елисеевский магазин на Тверской) поражал обилием роскошных продуктов, умопомрачительными запахами и полным отсутствием публики. Помню, как вежливый продавец демонстрировал маме различные, не виданные мной ранее, колбасы и тоненькими ломтиками нарезал их в промасленную бумажку.

О бабушке мне ничего не известно. На фотографиях она присутствует рядом с дедом: строгая полная дама. Как было принято в те годы, она не работала, «держала дом».

Последнее письмо пришло через день после ареста мамы — в марте 1937 года. Естественно, оно осталось без ответа, и на этом наши связи прервались навсегда. В дальнейшем при заполнении анкет на вопрос: «Имеете ли родственников за границей?» — я уверенно отвечал: «Нет».

Дед мой по линии отца — выходец из кантонистов. Отслужив в армии, осел в городе Канске Енисейской губернии, где женился и произвел на свет четверых детей: трех дочерей и сына — моего отца. Жена его умерла очень рано, да и он прожил очень недолго: спился и умер. Дети — старшей дочери было только 16 лет — остались одни. Очень бедствовали, голодали. Одна из сестер — тетя Соня, у которой я жил в Ростове после ареста матери, — рассказывала, что им приходилось покупать хлеб у нищих, которые попрошайничали по дворам, а затем продавали собранные ими объедки.

Старшая из сестер в возрасте 17 лет вышла замуж за богатого немецкого еврея и поселилась у него во Франкфурте-на-Майне. В дальнейшем она материально поддерживала остальных детей. В Ростове в альбоме у тети Сони я видел многочисленные открытки с видами германских городов, исписанные еврейскими письменами, иногда и по-русски. Фирма, которой он владел, называлась «Датсон». В 1934 году, после установления фашистского правления в Германии, он вывез и семью, и капитал в Маньчжурию, в Харбин, где некоторое время успешно занимался делами[3]. В середине 30-х годов связь прервалась.

Фронтовик Дмитрий Ломоносов: о первых днях войны, кавалерии и лагерях

Узнайте, какие инструменты ВКонтакте помогут сохранить привычный ритм жизни, когда нужно оставаться дома.Посмотреть

За Родину, за веру: Вторая Мировая война

Действия

Не ограничивайте себя во время самоизоляции!

Узнайте, какие инструменты ВКонтакте помогут сохранить привычный ритм жизни, когда нужно оставаться дома.Посмотреть

Наше сообщество создано для распространения информации о героях Второй Мировой войны и для сохранения исторической памяти об этом, без преувеличения, ключевом событии мировой истории. Почему мы говорим «Вторая Мировая», Показать полностью… а не привычное нам, русским, «Великая Отечественная»? Потому что мы считаем, что тема мировой борьбы Добра со Злом, разгоревшейся в середине ХХ столетия на территории трёх континентов, не исчерпывается противостоянием СССР и нацистской Германии, хотя, безусловно, исход борьбы решился на советско-германском фронте. Подвиги русских воинов на Тихоокеанском ТВД, в противостоянии с империалистической Японией, борьба партизан и подпольщиков-антифашистов на территории зарубежной Европы, подвиги бойцов Антигитлеровской коалиции тоже заслуживают нашей благодарной памяти.

Хоть наша группа и называется «За Родину, за веру» — это не значит, что она открыта только для православных. Хотя у истоков группы действительно стояли православные христиане. Просто мы убеждены: без Победы 9 мая 1945 года не было бы не только никакой России, никакой Украины и никакой Белоруссии, но и Православия тоже не было бы — немцы искоренили бы Церковь как эффективную форму самоидентификации и самоорганизации славян, которая могла бы стать в обозримом будущем центром освободительного движения — как это было в XVII веке. «Идеал» Гитлера для России был «своя религия в каждой деревне». А значит те, кто погиб в борьбе против гитлеровского нашествия, сражались не только за независимость нашей Родины и не только за спасение русского народа от геноцида, но и — понимали они это или нет — за веру.

Мы открыты для общения с людьми всех религиозных убеждений (включая атеистические) — за исключением сатанистов и всевозможных сектантов. Мы будем рады видеть людей разных политических убеждений — кроме неонацистов, ультразападников и прочих русофобов. Мы не занимаемся партийной агитацией — наша задача состоит в сохранении исторической памяти народа и в поддержании патриотических идеалов в обществе.

Из воспоминаний Стекляра Б.Е.

После войны работал в Ровно. Наша главная задача это бывшая гитлеровская агентура. Все бывшие агенты часто встречались как среде националистов, так и среде интеллигенции. В основном занимался контрразведкой. Показать полностью… Просиживали в засадах и все как обычно.

Один интересный эпизод к примеру того времени. Вернулись с Константином Румянцевым, решили посетить баню. Целую неделю в каком-то селе провели, ловили очередную шушеру. Пошли в баню, смываем грязь. Константин куда-то отошел. Недалеко парень моется. Попросил спину потереть. Он спину мне намылил, и тут заметил, у него под мышкой цифры наколоты. Виду не подал, помылся.

Нашел товарища и тихо произнес: «Костя уходим!». Он сразу не сообразил: «Что случилось? Я еще не помылся». Но по моему виду понял, что-то произошло. Мы того паренька осторожно до дома довели. Узнали, кто он, все уже было легко. Поляк-переселенец. Судя по наколке учился в гитлеровской спецшколе в Травниках. Все из этой спецшколы работали в Освенциме и Маутхаузене, у всех данные наколки присутствовали.

Мы паренька взяли без проблем, вызвали повесткой в военкомат. Он при аресте сопротивления не оказал. Сразу стал давать показания о школе и своей службе в Освенциме. Рассказал про инструктаж перед бегством немцев. Он порядка сорока человек вспомнил, всех кого знал перечислил.
Мы в форме по улицам не ходили. Всегда фуфайку носили.

Сейчас гордо вспоминают на Украине, что бандеровцев редко живыми брали. Много говорят, только успевай записывать. Много их в плен попадало. Брали и вербовали при этом, они потом на нас трудились за милую душу. С ними не работал, был простым исполнителем. Даже из руководства УПА соглашались на нас работать.

К примеру тот же «Лемиш». Он после уничтожения Шухевича занимал место погибшего. Последовательно захватывали и вербовали бандитов по цепочке ведущей к «Лемишу». Захватывали и удерживали до приезда оперативников ближайшие соратники. После шести лет заключения отпустили в 1960 г. Он признал советскую власть законной и отрекся от УПА.

Сейчас на Украине Хасевич то, Хасевич сё. Но не знают, что он был агентом СД. В УПА какой только швали не было, все немецкие спецслужбы присутствовали. Поэтому мы ими занимались. Первый раз Хасевич засветился в 42-м, англичане сбросили 5 поляков на парашютах. Хасевич всех их сдал.

Читать еще:  Осложнения при беременности и родах: сколько есть времени?

Искали его сравнительно не долго, брали в Ровненской области. Схрон обнаружили, живым взять не получилось. Обнаружили документы подтверждающие связь с иностранными разведками. Он двух охранников убил и застрелился.

Все были охвачены системой «Тревога». Это простой чемодан, стоял у входа на видном месте. Специальная служба отслеживала сигналы. Все чемоданы разобрали по домам для быстрого вызова. Только в 56-м все стихло на Западной Украине, стало нормально.

После войны на Украине много истребительных групп создавалось. Сейчас это уважаемые люди города. В свое время занимали большие посты. Работали на предприятиях и структурах власти. Если сейчас спросить о их прошлом, их сразу хватит инфаркт. Многие националисты после войны смогли легализоваться, смогли избежать наказания. Часть смогла вступить в партию. Да смогли, это наша беда.

Последний немецкий самолёт был сбит мною над Рейхстагом первого мая 1945 года. Обстановка была сложная: Берлин горел, видимость была отвратительная. Поражение немцев было очевидно, и, тем не менее, они поднимали самолеты с Показать полностью… последних оставшихся у них аэродромов и кидали их в это пекло. Обнаружить и сбить этот самолет удалось сравнительно легко: сказалась многомесячная привычка оглядываться и глядеть оба. Потом, в гражданской жизни, мне делали замечания: что это вы, Сергей Макарович, все время головой крутите? А это фронтовая привычка, которая не раз и не два спасала мне жизнь.

Возвращаясь к числу сбитых мною самолетов, скажу, что, в отличие от немцев, мы не гонялись за рекордами. Немецкие асы накручивали статистику, при этом им верили на слово. А нам — нет: пожалуйста, фотографии с фотопулемета или данные наблюдения наземных служб. Вот поэтому у немцев сотни сбитых самолетов, у наших асов — десятки. Однако дело здесь также и в другом. Немцы по преимуществу занимались «свободной охотой» и ставили рекорды. Мы, прежде всего, выполняли боевые задачи по штурмовке наземных целей, прикрытию наших бомбардировщиков и т. д. Понятно, что рекордов здесь не поставишь, зато достигалась общая системная цель, которая в конечном счете и привела нас к Победе. Немцев подвел их индивидуализм. Они ориентировались на рекордсменов и сверхчеловеков. В результате временами, потеряв того или иного аса, они оказывались в положении «на авиацию не рассчитывайте, летчик заболел». Советский коллективизм в конечном счете оказался более эффективным: несмотря на наличие у немцев асов с сотней и более побед, мы в 1943 г. в боях над Кубанью и на Курской дуге перехватили у немцев господство в воздухе и прочно удерживали его вплоть до конца войны.

(С) Сергей Маркович Крамаренко, ветеран Великой Отечественной войны
Читать полностью его интервью протодиакону Владимиру Василику: https://pravoslavie.ru/131337.html?utm_referrer=https..

В Великую Отечественную на территории Кубани действовал очень необычный отряд, руководил которым Игнатов П.К. Самый результативный отряд войны, воевали очень грамотно. Их бои поражают. Одна из групп отряда отражала нападение Показать полностью… карателей бесконтактным способом.

Основное шоссе Крымская-Новороссийск проходившее параллельно железной дороге, партизаны перекрыли своими диверсиями. Так же авиация навещала шоссе. Гитлеровцы были вынуждены пользоваться промежуточными дорогами, в направлении Варениковской и Киевской, продвигались только ночью.

Длинные колонны машин, все тяжело груженные, периодически застревали в грязи. Все колонны медленно шли в ночной темноте. Шли обозы с лошадями. В промежутках между техникой в жиже дороги шла пехота на передовую. К утру все стихало, фрицы боялись действия штурмовиков, редко мелькала одиночная машина. Вот на данную дорогу вышла группа Казуба с минерами.

На одном из участков была громадная балка затянутая на дне лесом. Вечером по балке прошли еле заметные тени. Одни остановились у дороги, часть выдвинулись на дорогу и стали готовить ямки. Опытные саперы любовно устанавливали мины не разбрасывая выкопанного грунта. Казуб придирчиво все проверил. Вот заключительная мина заложена в землю, послышался гул подходящей колонны. Все отбежали на дно балки. Оттуда группа тропкой растворилась в темноте.

Сзади прозвучал взрыв от подрыва первой машины, потом следующий. Потом долго взрывались снаряды в машине. Немцы основательно застряли. Группа спокойно шла к следующей цели. Вышли к дороге на Киевскую. Небольшой мостик через засохшее болотце, никто его не охранял. Надо было задержать немцев и подготовить главный удар. Пара минеров быстро минировали настил и отошла волоча за собой шпагат. Вдали раздался шум.

И вот первая машина заехала на мост, шнур натянули. Ярко озарилось шоссе. Первая машина смогла мост миновать, следующая за ней машина смогла затормозить. В колоне ругались. Последовали очереди по кустам. Головная машина ушла вперед. Теперь фрицы займутся ремонтом моста, соберутся у машин и оставят без охраны участок за мостом. На дорогу пошли минеры. В специально отработанном порядке бойцы заложили подарки. Все было предусмотрено, скоро минеры отползли в кусты.

Немцы успешно мост починили, снова двинулись вперед. Первая машина миновала мост и через 150 м оглушительно разломилась. Ящики с кузова полетели на дорогу и придорожные ямы. В кустах рвались снаряды. Второй грузовик попытался объехать первый, сразу взлетел на воздух. Следующая машина упала в канаву, продвижение застопорилось. Немцы вызвали саперов. Саперы с миноискателями исследовали 3 км дороги и дали разрешение на продвижение. Снова первая машина подорвалась на мине. Вся колонна до утра неподвижно стояла на дороге.

Утром гитлеровцы пригнали местных жителей, приказали перекапывать дорогу и восстанавливать, мин не нашли. Их действительно уже не было. На другую ночь все повторилось.

Казуб все рассчитывал на гитлеровскую «свинячью психологию», его расчет полностью оправдался. Он первоначально уничтожил мостик, не охраняемый отрезок дороги за мостиком заминировал, потом там подрывались грузовики.

Командование противника было в ярости. Приказали расстрелять всю охрану трассы и уничтожить партизан. Всю местность прочесать. Агентурная разведка партизан об акции предупредила. Казуб все меры принял. Минировали подступы к оврагу со стороны срубленного фрицами леса. Утром длинные цепи с собаками отправились на поиски. Фрицы подошли к балке. Никто не хотел спускаться в темный овраг.

Гитлеровский офицер стал спускаться первым, прозвучал взрыв, исковерканное тело упало на землю. Гитлеровцы решили, что партизаны кинули гранату и стали вести огонь. Никто не отвечал. Офицеры стали подгонять своих солдат, все смотрели под ноги и спускались на дно балки. Вот уже первые спустились на дно, последовали взрывы. Гитлеровцы побежали назад, снова взрывались мины. Балка была заминирована.

Саперы миновали 2 балки и нашли пару мин, в 3 балке мин не обнаружили. Путь открыт. Цепь вышла в 4 балку, прошла кусты на дне и стала карабкаться на верх. Подъем был очень крутым, все выдохлись. На середине подъема располагалась довольно ровная полянка, командиры решили отдохнуть. Собралось порядка 30 солдат на площадке, забрался на площадку командир. С интервалом в секунду сработало 3 тяжелые мины, уцелевшие побежали в кусты, прогремели взрывы.

Таща убитых и раненых гитлеровцы ночью вошли в село. На следующий день прочесывания они отправили вперед большое соединение саперов, потом продвигались автоматчики. Но и это карателям не помогло, саперы обследовали почву, а мины взрывались на деревьях. Снова большие потери и отход в село.

Гитлеровское командование от прочесывания местности отказалось, решило бросить силы на охрану трассы. Минировали подступы к дороге и строили дзоты, вооружили их станковыми пулеметами. Через 100 м располагались дозоры и патрули всех дозоры проверяли. Перед движением колонн саперы проверяли дорогу.

И даже при такой охране последовали подрывы, грузовики взлетали в воздух, там где никто не ожидал. Партизаны атаковали на самых безопасных местах. В довершение всего начались подрывы у заколдованного мостика, две машины со снарядами там взлетели на воздух.

Главное это знать психологию противника. Если знаешь, когда фриц чихнет, когда по нужде пойдет в кустики, куда будет ломиться, когда взорвется мина. Как немец себя ведет в колонне, тогда все осуществить можно довольно просто.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector