1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен

Содержание

Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен

Митрополит Антоний Сурожский

Два представления вышли на первый план, быть может, с большей ясностью после войны, чем до нее: представление о величии человека, о его значимости как для других людей, так и для Бога; и представление о человеческой солидарности. По этим двум пунктам я хотел бы сказать несколько слов. Говоря об этом, мы должны будем определить степень нашей решимости ценить людей, а также то, насколько далеко мы готовы идти в нашей солидарности; то есть насколько велика наша решимость, но также каковы ее пределы.

В течение веков мы в Церкви пытались максимально возвеличить Бога за счет умаления человека. Это можно увидеть даже в произведениях искусства, когда Господь Иисус Христос изображается большим, а Его творения — очень маленькими у Его ног. В этом было стремление показать, насколько велик Бог, но оно привело к ложному, ошибочному, почти кощунственному представлению, что человек — мал; или к отрицанию того Бога, который относится к людям так, будто они не имеют никакой ценности. Обе эти реакции неверны. Первая исходит от людей, которые считают себя детьми Божьими, Божьим избранным народом, который есть Церковь. Они ухитрились умалить себя в меру собственного представления о людях; и их общины стали настолько же малы и ограниченны, как и те, кто их составляет. Вторую реакцию мы находим вне Церкви — среди агностиков, рационалистов и атеистов. Мы ответственны за оба эти подхода и должны будем дать за это отчет как в истории, так и на последнем суде. И все же это не соответствует тому, как Бог видит человека.

Когда мы стараемся понять, какое значение Сам Бог придает человеку, мы видим, что мы куплены дорогой ценой, что цена человека в глазах Божьих — вся жизнь и вся смерть, трагическая смерть Его Единородного Сына на кресте.

Вот как Бог мыслит человека — как Своего друга, созданного Им для того, чтобы он разделил с Ним вечность.

Опять же когда мы обращаемся к Евангелию, к притче о блудном сыне, мы видим, как этот человек — который пал и утратил величие своего сыновства, своего призвания — возвращается к своему отцу. По дороге он готовит свою исповедь. Он готов признать, что согрешил против неба и против своего отца. Он готов признать, что недостоин более называться сыном. И однако, когда он встречает отца, тот позволяет ему сказать только половину: исповедать свое недостоинство и свой грех — что он согрешил против неба и отца; но просить себе место в Царствии ниже сыновства: “прими меня в число наемников твоих” — этого он позволить не может. Он останавливает сына в тот момент, когда юноша признается в своем недостоинстве, но он не может позволить своему сыну предлагать иные условия для восстановления своего звания — недостойные тех первичных, изначальных и вечных взаимоотношений, к которым он призван. Он может быть недостойным сыном; он может быть кающимся сыном; он может вернуться в отчий дом, но только как сын. Каким бы недостойным сыном он ни был, он никогда не сможет стать достойным наемником.

Вот так Бог смотрит на человека — в перспективе его сыновства, которое даровано нам в воплощении Господа Иисуса Христа, которое заложено в акте творения и соответствует нашему призванию стать причастниками Божественной природы, быть усыновленными в единородном Сыне и в единственном Сыне; стать, по слову Иринея Лионского, единородным сыном во всецелом Христе.

Это наше призвание. Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен. Так вот, это видение человека несовместимо с тем умаленным представлением, которое так часто у нас складывается из-за ложного учения и рабского подхода к Господу. И поэтому внешний мир не может воспринять нашей проповеди: эта проповедь стала ложной, потому что никто из тех, кто сознает дух человеческий в себе самом, никогда не согласится, чтобы его рассматривали ниже, чем он сам знает о себе. Человек — это место встречи между верующим и неверующим, между человеком веры и безбожником; это возможность встречи и общего мышления. Вы помните место в Деяниях Апостолов, где говорится, как апостол Павел нашел в Афинах алтарь, посвященный Неведомому Богу. Не является ли человек этим “неведомым Богом”? В наше время это кажется верным как никогда. Те, кто отрекся от Бога и отверг Христа, сделали человека своим богом, мерой всех вещей. И конечно, они правы в том, что касается ложных образов, которые время от времени им предлагают.

Они сделали человека своим богом и вознесли его на алтарь; однако тот человек, которого они сделали своим богом, — это идол. Это двумерный человек, пленник двух измерений: времени и пространства. Этот человек, ставший богом, лишен глубины.

Это человек, каким мы его видим в обычной, практической, эмпирической жизни прежде того, как обнаружим, что у человека есть глубина. Он заключен в этих двух координатах, он обладает объемом, он занимает место, он имеет форму; он осязаем и видим, но он — бессодержателен. В каком-то смысле можно сказать, что он принадлежит к геометрическому миру, где можно говорить об объемах, но эти объемы — пусты; нельзя ничего сказать о том, что же внутри этих объемов. И человек, рассматриваемый только с точки зрения пространства и времени, в двумерной системе координат, оказывается только оболочкой, внешней формой. Он являет присутствие, и мы как-то соотнесены с его присутствием. Его присутствие может быть приятным или неприятным. Нет глубины, в которую можно проникать; нет глубины, которую можно узнавать или ощущать, потому что глубина человека не относится ни к пространству, ни к времени: ее там невозможно обнаружить.

Когда в Писании говорится, что сердце человеческое глубоко, речь идет о той глубине, которая не умещается в геометрию, которая есть третье измерение — вечности и безмерности; это есть собственное измерение Бога. И поэтому когда человека возносят на алтарь, чтобы ему поклоняться только как историческому существу, живущему в пространстве и времени, оказывается, что в нем поклоняться нечему. Он может быть большим; он может перерасти самого себя. Он может стать одним из тех великолепных идолов, о которых мы знаем из истории ранних цивилизаций; но он никогда не обретет величия, потому что величие не определяется размером. Только в том случае, если человек имеет это третье измерение, невидимое, неосязаемое: измерение глубины и содержания, бесконечности и вечности, — только тогда человек больше, чем видимое, и тогда даже в унижении своем он становится великим. Даже будучи побежденным, он может быть больше, чем тот, кто его по видимости победил.

Откровение Бога во Христе, или абсолютное измерение вечности и безмерности во Христе, связано с откровением о поражении и унижении. Для тех в языческом мире и в еврейской традиции, кто представлял Бога облеченным во все мыслимое человеком величие, кто видел в Боге все свои устремления в совокупности, все, что их восхищало в творении, — для этих людей откровение Бога во Христе было оскорбительным и кощунственным, оно было невыносимо, потому что великий, пренебесный и победоносный Бог, Которого они представляли и Которого с такой красотой и силой описывали, например друзья Иова, этот Бог является им пораженным, беззащитным, уязвимым, побежденным и поэтому достойным презрения. И вместе с тем в Нем мы обнаруживаем предельное величие, потому что во всем этом — в Его видимом поражении — видим победу любви; любви, которая, будучи до последнего стеснена — до последней возможности или даже сверх всякой возможности, если мы имеем в виду себя самих, — остается непобежденной и побеждающей. Никто не отнимает у Меня жизни, — говорит Христос — Я отдаю ее свободно. Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Видимое поражение, совершенная победа любви, испытанная до последнего предела.

Этого человека — Иисуса Христа — мы тоже возносим на алтарь. Он также является для нас мерой всех вещей. Но Он — совсем не тот жалкий идол, которому безбожный мир призывает нас поклоняться и приносить в жертву самих себя и других. Поэтому мы, христиане, можем пойти на открытую встречу с неверующими, с теми, кто находится в поиске, и с теми, кто еще ничего не ищет, и место нашей встречи — образ человека. Но мы должны быть готовы утверждать, что человек — больше того, каким его представляет воображение неверующего. Наше представление о человеке гораздо более величественное, чем представление тех, кто стремится сделать человека максимально большим в двумерном мире, из которого Бог исключен.

И вместе с тем именно в этой точке — в видении человека — мы можем встретиться со всеми теми, кто настаивает, что человек имеет право быть великим и быть предметом поклонения, потому что мы поклоняемся Тому, Кто — Человек: мы склоняемся перед Ним, Он — наш Бог.

И теперь я подхожу ко второму пункту этого размышления. Насколько далеко мы можем идти в переживании окончательной, всецелой, безусловной солидарности с теми, кто отрицает существование самой возможности этого измерения величия и глубины? В свое время апостол Павел, говоря об иудеях, был готов на отлучение от лица Божия, если бы через это мог быть спасен весь народ Божий. Не можем ли мы пойти еще дальше и вместе со Христом, а не против Него, вместе с Богом, а не против Него сказать: “Пусть наша жизнь будет выкупом за жизнь мира”? И когда я говорю “жизнь мира”, я не имею в виду временное существование, но всеобщую судьбу человечества. Можем ли мы достичь такой готовности, чтобы взять на себя предельный риск солидарности: или вместе быть спасенными, или вместе все потерять? У христианина не может быть иного подхода к вещам, кроме Христова: Бога, открывшегося во Христе внутри человеческой истории, внутри становления, трагедии и славы человеческой судьбы. И поэтому давайте посмотрим, что это за солидарность, которую Бог во Христе проявляет по отношению к людям.

Эта солидарность проявилась уже в момент творения, когда Бог призвал все вещи к бытию и когда человек был призван не к преходящему эфемерному существованию, не в качестве эксперимента, но был призван быть и быть навсегда в качестве соучастника в вечности Живого Бога. Это был момент, когда Бог и человек оказались связанными — если можно употребить здесь это слово — одним и тем же риском, потому что именно в творении Бог берет на Себя не только последствия сотворения человека, но и последствия того, что сделает человек с временем и вечностью. На протяжении всей Библии мы видим, что Бог никогда не отказывался ни от ответственности, ни от солидарности с человеком; мы видим, как Он действует в различных ситуациях, человеком созданных, как Он применяется к ним, чтобы совершать наше спасение, которое является конечным исполнением человеческого предназначения. Однако существенным событием, существенным актом солидарности является воплощение Слова Божия. Бог становится человеком. Бог вступает в историю. Можно сказать, Он принимает на Себя временную судьбу; Он становится частью, моментом становления. Но насколько далеко заходит Он в этой солидарности? Обычно в проповедях мы подчеркиваем или слышим от других, что Он соучаствует во всем человеческом, за исключением греха. И если спросить, что же это за “человеческое”, в котором Он участвует, нам скажут, что это ограничения времени и пространства, что это условия человеческой жизни: усталость, голод, жажда, тоска, одиночество, ненависть, преследования и, наконец, смерть на кресте. Но мне кажется, что, сказав все это, мы упускаем нечто существенное, лежащее в основе, что представляется более важным, чем каждое из упомянутых состояний. Да, Христос в конечном счете воспринял не только человеческую жизнь, но и человеческую смерть. Но что это значит? О какой солидарности это свидетельствует?

Читать еще:  Со знаком плюс: истории из стационара людей, живущих с ВИЧ

Если мы обратимся к Писанию, мы увидим, что смерть и грех, то есть смерть и отделенность от Бога, смерть и потеря Бога — то, что можно этимологически назвать атеизмом, — неразрывно связаны. Смерть коренится в потере Бога, в отлученности от Него. Святой Максим Исповедник в одном из своих писаний говорит об этом очень резко: по поводу Воплощения он говорит, что в самый момент зачатия Христос, даже в Своем человечестве, был бессмертен, так как невозможно помыслить, что человеческая плоть, соединенная с Божеством, подвержена смерти. Далее, когда мы говорим о распятии, мы сознаем, что смерть Христа на кресте была немыслимым разрыванием бессмертной души и бессмертного тела; это не было угасанием жизни, это было драматическим, невозможным событием, которое по воле Божьей совершилось с Тем, Кто был равно совершенным Богом и совершенным человеком. И тогда слова Христа на кресте приобретают значение более глубокое и ужасающее, чем мы можем себе представить.

Когда Господь говорит: “Боже, Боже, зачем Ты Меня оставил. ” — это момент, в который метафизически, невыразимым образом, недоступным для объяснения — потому что мы ничего не можем объяснить в тайне Христа, — пригвожденный ко кресту Иисус теряет сознание Своего единства с Богом.

Он может умереть, потому что — свободный от греха — в этот момент Он полностью соучаствует в судьбе человека; и Он тоже остается без Бога, и, оставшись без Бога, Он умирает. Об этом же говорит Апостольский символ веры словами: “Он сходит во ад”. В еврейской традиции ад — это место, где нет Бога; Он нисходит в глубину этого отсутствия Бога и — умирает. Вот мера Божией солидарности с нами: не только в пролитии крови, не только в смерти на кресте, но и в самом условии этой смерти на кресте, смерти вообще — в потере Бога. И поэтому не существует ни одного атеиста в мире: как идеологического, так и, если можно так сказать, “желудочного” (используя слова апостола Павла о том, что некоторые из чрева своего творят себе бога), — ни один атеист никогда не переживал такую потерю Бога, не впадал в такой атеизм, как Христос, Который испытал эту потерю и умер от нее — Он, бессмертный и в Своем человечестве, и в Своем Божестве. Это бесконечно превосходит любую форму солидарности. Это являет полную меру Христовой и Божией любви к людям в том, что Бог готов совершить; это показывает, насколько далеко Он готов идти ради единения с нами. И опять же когда мы думаем о людях: о тех, кто не в Церкви, кто — вне ее, кто обратился против Церкви из-за нас, потому что имя Божие из-за нас хулится среди язычников, — тогда мы можем понять, как далеко мы должны идти и как велик должен быть риск нашей солидарности.

Мы должны быть солидарны прежде всего со Христом, а в Нем — со всеми людьми до последней черты, до полной меры жизни и смерти.

И только тогда, если мы это принимаем, мы все — каждый из нас и сообщество всех верных, народ Божий — можем вырастать в то, что было во Христе и что было в апостолах, то есть в группу людей, которые обладают более величественным видением, чем мир, большим масштабом, чем мир, так чтобы Церковь от начала могла содержать в себе все это: могла быть причастной ко всем условиям существования человека и поэтому могла вести человечество к спасению. Однако мы не таковы. Мы измельчали, потому что сделали из Бога идола, а себя превратили в рабов. Мы должны восстановить сознание того величия, которое Бог явил во Христе, того величия человека, которое Христос открыл нам. И тогда мир сможет начать верить и мы сможем стать соработниками Бога в деле всеобщего спасения. Аминь.

Нам не должны. Должны – мы сами

Важнейшее умение

Умение быть благодарным – одно из самых важных в жизни человека. Почти наверняка многие из нас слышали от самых разных людей, совсем не обязательно церковных, что стоит человеку научиться благодарить – и его жизнь во многом изменится. Почему же это так? Как всего одно умение может изменить то сложное и многогранное переплетение, коим является наша жизнь?

На самом деле благодарность – это всегда радость для человеческого сердца, при том что как раз радости нам для нормального внутреннего состояния зачастую катастрофически не хватает. Нехватка эта определяется не тем, что человек в реальности имеет, а тем, как он на это реагирует. Люди нередко приходят к священнику с вопросом: «Почему же мне так плохо, и как сделать, чтобы было хорошо?». Умение благодарить как раз и приводит человека к этому «хорошо», потому что вместо непрерывной озабоченности в сердце водворяется мир.

Риск всего лишиться

Благодарность как свойство человеческой души начинается с готовности благодарить за малое и этим малым довольствоваться.

Благодарность как свойство души начинается с готовности благодарить за малое и этим малым довольствоваться

Большинство из нас сталкивалось в жизни с людьми, которые, какие бы благодеяния им ни оказывались, какие бы дары им ни преподносились, всё равно оставались глубоко несчастными – по самым разным причинам. Но по сути причина одна: вначале человек не благодарит за то малое, что получает, поскольку ему кажется, что он заслуживает гораздо большего. А потом это входит в привычку, и человек уже о любом даре начинает думать, что это нечто меньшее, нежели он бы хотел. Что такому человеку ни дай, он будет оставаться в упадническом настроении духа. Это уже не только черта характера, а некое духовное повреждение, которое трудно бывает исправить.

Самое страшное, что неблагодарность не только делает человека несчастным – она лишает его способности получать то, что ему действительно необходимо и что ему готовы дать. Так, у ворот храма можно встретить людей, которые просят милостыню. И бывает, что кто-то из этих нищих, если ему подают несколько рублевых монеток, с досадой швыряет их вслед уходящему, потому что его столь мизерным подаянием, по его мнению, оскорбили. Мне такое приходилось видеть неоднократно, и такой человек обычно никак не может понять: люди подают то, что подают, – то, что хотят и что могут, и не в нашей воле заставить их делать это как-то иначе. Но из таких монет складывается к концу дня некоторая сумма, на которую человек может хотя бы что-то купить поесть, а когда человек выбрасывает мелочь, он остается голодным, и это в данном случае его собственный выбор.

И точно так же человек, что-то получающий от Бога, может через свою неблагодарность абсолютно всего лишиться. По слову преподобного Исаака Сирина, ни одно благодеяние Божие не пребывает не умноженным, кроме того, за которое человек остается неблагодарным. То есть благодарный человек получает в итоге гораздо больше, нежели уже получил, а неблагодарный перестает получать и то, что получал.

Восточная притча

Благодарность за малое не должна приводить человека к бездеятельности, не должна становиться для него оправданием пассивной и апатичной жизни. Эту грань достаточно легко определить по результату наших действий, поступков. Нужно окинуть взглядом более-менее долгий отрезок своей жизни и честно спросить себя: «Я топчусь на месте, или я всё же куда-то иду и приобретаю опыт?» Благодарность Богу должна быть сопряжена с трудом, с напряжением сил, с попыткой движения – только тогда это свидетельствует о том, что наша христианская жизнь имеет верное направление.

Мне с детства запомнилась одна восточная притча.

Шел по пустыне человек и встретил странствующего дервиша. Этот дервиш говорит ему: «У меня есть чудодейственная мазь. Если хочешь, я намажу тебе один глаз, и ты увидишь сокровища, которые находятся у тебя под ногами, в земле». Тот ответил: «Конечно, хочу». Мазь подействовала, он увидел сокровища, откопал, положил перед собой. И говорит: «Намажь мне второй глаз, пожалуйста. Я хочу увидеть больше сокровищ!» Но странник ответил: «Нельзя, потому что тогда ты ослепнешь». Человек продолжал настаивать, дервиш намазал ему второй глаз – человек ослеп, а дервиш забрал сокровища и ушел.

Когда ты пристально всматриваешься в свою жизнь, понимаешь: тебе есть за что благодарить и Бога, и людей

В этой притче, помимо всего прочего, раскрывается, на мой взгляд, еще одна причина неблагодарности – неумение человека всматриваться и нежелание всмотреться в то, что ему уже в этой жизни дано. Когда ты всматриваешься, когда ты перестаешь скользить по поверхности в каком-то бесконечном беге, ты находишь в уже существующем смысл – и понимаешь, что тебе есть за что благодарить и Бога, и людей. А поверхностное отношение порождает постоянную жажду новых стяжаний, и от нее человек действительно слепнет.

Должны мне или должен я?

А бывает даже такое «православное» обоснование неблагодарности: «Человек ведь дал мне то, что должен был дать. Он христианин, и для него это заповедь: “просящему у тебя дай” (Мф. 5: 42)». На самом деле, конечно, любой человек, и верующий в том числе, должен понимать: окружающие люди нам ничего не должны. А как же заповедь? А это мы должны им – всё, что говорится в Евангелии, человек должен применять к себе, а не рассматривать это как обоснование своих требований к окружающим. Вот когда человек поймет, что требовать у других проявлений любви и заботы никогда и ни в каких обстоятельствах нельзя, а отдавать всё то же самое всегда можно, и начнется его становление как христианина.

Если же человек считает, что можно не благодарить Бога, потому что это Он нас сотворил, вдохнул в нас жизнь и потому должен обеспечивать наше существование, то это неразумие, возведенное в превосходную степень. Бог ничего не должен человеку – Он ни от кого и ни от чего не зависит. И при этом Господь по одной лишь любви Своей добровольно взошел на Крест, чтобы мы могли наследовать вечную жизнь. И каждому из нас Он тоже по любви дает абсолютно всё, что нам необходимо и для этой земной жизни, и для вечного спасения. А потому, чего в жизни ни коснись, это может быть поводом для благодарения Богу. Порой, когда начинаешь что-то из прошлого вспоминать, понимаешь: вот здесь ты на что-то отвлекся и не успел сделать шаг на дорогу – а там в это время с огромной скоростью промчалась машина; а здесь ты, наоборот, чуть ускорился, и за твоей спиной упала сосулька, которая могла бы тебе голову проломить. Думаю, что каждый в своей жизни такие эпизоды может вспомнить и возблагодарить Господа и своего ангела-хранителя за то, что жив. И нужно время от времени такие моменты в памяти перебирать, чтобы чувство благодарности в нас возгревалось.

Особая близость

Люди, приходящие в храм, порой задают вопрос: «Как научиться благодарить Бога за то, что причиняет сильную боль?» Ответ здесь один: ты сможешь это только в том случае, если будешь смотреть на жизнь духовно. А это, в свою очередь, нельзя сделать по рецепту, по алгоритму – это плод духовного подвига человека, охватывающего всю его жизнь. Многие подвижники, умирая, благодарили Бога больше всего именно за перенесенные скорби, и это было совершенно искренне. В скорбях человек бывает необыкновенно близок к Богу, ему открывается то, что в других обстоятельствах никогда бы не открылось, потому что он оказывается способным это вместить. Каждая скорбь, пережитая без ропота и с доверием Богу, – это маленькое мученичество; и возможно, если бы таких тяжелых моментов на нашем пути не было, нам при своей худой жизни было бы трудно на милость Божию надеяться.

Читать еще:  «Не хочу быть мамой», или Пытка материнством

Если мы в скорби не находим сил от души благодарить Бога, возблагодарим Его хотя бы устами – и нам станет легче

У святителя Игнатия (Брянчанинова) в «Аскетических опытах» есть очень хорошее на этот счет наставление. Он советует, когда никакие доводы разума уже не действуют и мы погружаемся в пучину беспросветной скорби, благодарить Бога хотя бы устами. Он говорит, что слова благодарения удивительным образом воздействуют на человеческое сердце: чувства утихают, ум высвобождается из плена угнетающих помыслов, благодарение соединяется с молитвой – и в какой-то момент начинает стихать скорбь, и мы действительно ощущаем ту благодарность, о которой говорят наши уста. И к этому нужно прибегать не только в тяжелые моменты жизни – надо постараться превратить это в постоянную практику. Потому что благодарение, доверие Богу и смирение в совокупности приводят человека к любви, а любовь – это то единственное, что может сделать каждого из нас счастливым.

Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен

«Это наше призвание. Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен. Так вот, это видение человека несовместимо с тем умаленным представлением, которое так часто у нас складывается из-за ложного учения и рабского подхода к Господу. И поэтому внешний мир не может воспринять нашей проповеди: эта проповедь стала ложной». Митрополит Антоний (Блум) – об истинном достоинстве человека.

Два представления вышли на первый план, быть может, с большей ясностью после войны, чем до нее: представление о величии человека, о его значимости как для других людей, так и для Бога; и представление о человеческой солидарности. По этим двум пунктам я хотел бы сказать несколько слов. Говоря об этом, мы должны будем определить степень нашей решимости ценить людей, а также то, насколько далеко мы готовы идти в нашей солидарности; то есть насколько велика наша решимость, но также каковы ее пределы.

В течение веков мы в Церкви пытались максимально возвеличить Бога за счет умаления человека. Это можно увидеть даже в произведениях искусства, когда Господь Иисус Христос изображается большим, а Его творения — очень маленькими у Его ног. В этом было стремление показать, насколько велик Бог, но оно привело к ложному, ошибочному, почти кощунственному представлению, что человек — мал; или к отрицанию того Бога, который относится к людям так, будто они не имеют никакой ценности. Обе эти реакции неверны. Первая исходит от людей, которые считают себя детьми Божьими, Божьим избранным народом, который есть Церковь. Они ухитрились умалить себя в меру собственного представления о людях; и их общины стали настолько же малы и ограниченны, как и те, кто их составляет. Вторую реакцию мы находим вне Церкви — среди агностиков, рационалистов и атеистов. Мы ответственны за оба эти подхода и должны будем дать за это отчет как в истории, так и на последнем суде. И все же это не соответствует тому, как Бог видит человека.

Когда мы стараемся понять, какое значение Сам Бог придает человеку, мы видим, что мы куплены дорогой ценой, что цена человека в глазах Божьих — вся жизнь и вся смерть, трагическая смерть Его Единородного Сына на кресте.

Вот как Бог мыслит человека — как Своего друга, созданного Им для того, чтобы он разделил с Ним вечность.

Опять же когда мы обращаемся к Евангелию, к притче о блудном сыне, мы видим, как этот человек — который пал и утратил величие своего сыновства, своего призвания — возвращается к своему отцу. По дороге он готовит свою исповедь. Он готов признать, что согрешил против неба и против своего отца. Он готов признать, что недостоин более называться сыном. И однако, когда он встречает отца, тот позволяет ему сказать только половину: исповедать свое недостоинство и свой грех — что он согрешил против неба и отца; но просить себе место в Царствии ниже сыновства: “прими меня в число наемников твоих” — этого он позволить не может. Он останавливает сына в тот момент, когда юноша признается в своем недостоинстве, но он не может позволить своему сыну предлагать иные условия для восстановления своего звания — недостойные тех первичных, изначальных и вечных взаимоотношений, к которым он призван. Он может быть недостойным сыном; он может быть кающимся сыном; он может вернуться в отчий дом, но только как сын. Каким бы недостойным сыном он ни был, он никогда не сможет стать достойным наемником.

Вот так Бог смотрит на человека — в перспективе его сыновства, которое даровано нам в воплощении Господа Иисуса Христа, которое заложено в акте творения и соответствует нашему призванию стать причастниками Божественной природы, быть усыновленными в единородном Сыне и в единственном Сыне; стать, по слову Иринея Лионского, единородным сыном во всецелом Христе.

Это наше призвание. Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен. Так вот, это видение человека несовместимо с тем умаленным представлением, которое так часто у нас складывается из-за ложного учения и рабского подхода к Господу. И поэтому внешний мир не может воспринять нашей проповеди: эта проповедь стала ложной, потому что никто из тех, кто сознает дух человеческий в себе самом, никогда не согласится, чтобы его рассматривали ниже, чем он сам знает о себе. Человек — это место встречи между верующим и неверующим, между человеком веры и безбожником; это возможность встречи и общего мышления. Вы помните место в Деяниях Апостолов, где говорится, как апостол Павел нашел в Афинах алтарь, посвященный Неведомому Богу. Не является ли человек этим “неведомым Богом”? В наше время это кажется верным как никогда. Те, кто отрекся от Бога и отверг Христа, сделали человека своим богом, мерой всех вещей. И конечно, они правы в том, что касается ложных образов, которые время от времени им предлагают.

Они сделали человека своим богом и вознесли его на алтарь; однако тот человек, которого они сделали своим богом, — это идол. Это двумерный человек, пленник двух измерений: времени и пространства. Этот человек, ставший богом, лишен глубины.

Это человек, каким мы его видим в обычной, практической, эмпирической жизни прежде того, как обнаружим, что у человека есть глубина. Он заключен в этих двух координатах, он обладает объемом, он занимает место, он имеет форму; он осязаем и видим, но он — бессодержателен. В каком-то смысле можно сказать, что он принадлежит к геометрическому миру, где можно говорить об объемах, но эти объемы — пусты; нельзя ничего сказать о том, что же внутри этих объемов. И человек, рассматриваемый только с точки зрения пространства и времени, в двумерной системе координат, оказывается только оболочкой, внешней формой. Он являет присутствие, и мы как-то соотнесены с его присутствием. Его присутствие может быть приятным или неприятным. Нет глубины, в которую можно проникать; нет глубины, которую можно узнавать или ощущать, потому что глубина человека не относится ни к пространству, ни к времени: ее там невозможно обнаружить.

Когда в Писании говорится, что сердце человеческое глубоко, речь идет о той глубине, которая не умещается в геометрию, которая есть третье измерение — вечности и безмерности; это есть собственное измерение Бога. И поэтому когда человека возносят на алтарь, чтобы ему поклоняться только как историческому существу, живущему в пространстве и времени, оказывается, что в нем поклоняться нечему. Он может быть большим; он может перерасти самого себя. Он может стать одним из тех великолепных идолов, о которых мы знаем из истории ранних цивилизаций; но он никогда не обретет величия, потому что величие не определяется размером. Только в том случае, если человек имеет это третье измерение, невидимое, неосязаемое: измерение глубины и содержания, бесконечности и вечности, — только тогда человек больше, чем видимое, и тогда даже в унижении своем он становится великим. Даже будучи побежденным, он может быть больше, чем тот, кто его по видимости победил.

Откровение Бога во Христе, или абсолютное измерение вечности и безмерности во Христе, связано с откровением о поражении и унижении. Для тех в языческом мире и в еврейской традиции, кто представлял Бога облеченным во все мыслимое человеком величие, кто видел в Боге все свои устремления в совокупности, все, что их восхищало в творении, — для этих людей откровение Бога во Христе было оскорбительным и кощунственным, оно было невыносимо, потому что великий, пренебесный и победоносный Бог, Которого они представляли и Которого с такой красотой и силой описывали, например друзья Иова, этот Бог является им пораженным, беззащитным, уязвимым, побежденным и поэтому достойным презрения. И вместе с тем в Нем мы обнаруживаем предельное величие, потому что во всем этом — в Его видимом поражении — видим победу любви; любви, которая, будучи до последнего стеснена — до последней возможности или даже сверх всякой возможности, если мы имеем в виду себя самих, — остается непобежденной и побеждающей. Никто не отнимает у Меня жизни, — говорит Христос — Я отдаю ее свободно. Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Видимое поражение, совершенная победа любви, испытанная до последнего предела.

Этого человека — Иисуса Христа — мы тоже возносим на алтарь. Он также является для нас мерой всех вещей. Но Он — совсем не тот жалкий идол, которому безбожный мир призывает нас поклоняться и приносить в жертву самих себя и других. Поэтому мы, христиане, можем пойти на открытую встречу с неверующими, с теми, кто находится в поиске, и с теми, кто еще ничего не ищет, и место нашей встречи — образ человека. Но мы должны быть готовы утверждать, что человек — больше того, каким его представляет воображение неверующего. Наше представление о человеке гораздо более величественное, чем представление тех, кто стремится сделать человека максимально большим в двумерном мире, из которого Бог исключен.

И вместе с тем именно в этой точке — в видении человека — мы можем встретиться со всеми теми, кто настаивает, что человек имеет право быть великим и быть предметом поклонения, потому что мы поклоняемся Тому, Кто — Человек: мы склоняемся перед Ним, Он — наш Бог.

И теперь я подхожу ко второму пункту этого размышления. Насколько далеко мы можем идти в переживании окончательной, всецелой, безусловной солидарности с теми, кто отрицает существование самой возможности этого измерения величия и глубины? В свое время апостол Павел, говоря об иудеях, был готов на отлучение от лица Божия, если бы через это мог быть спасен весь народ Божий. Не можем ли мы пойти еще дальше и вместе со Христом, а не против Него, вместе с Богом, а не против Него сказать: “Пусть наша жизнь будет выкупом за жизнь мира”? И когда я говорю “жизнь мира”, я не имею в виду временное существование, но всеобщую судьбу человечества. Можем ли мы достичь такой готовности, чтобы взять на себя предельный риск солидарности: или вместе быть спасенными, или вместе все потерять? У христианина не может быть иного подхода к вещам, кроме Христова: Бога, открывшегося во Христе внутри человеческой истории, внутри становления, трагедии и славы человеческой судьбы. И поэтому давайте посмотрим, что это за солидарность, которую Бог во Христе проявляет по отношению к людям.

Эта солидарность проявилась уже в момент творения, когда Бог призвал все вещи к бытию и когда человек был призван не к преходящему эфемерному существованию, не в качестве эксперимента, но был призван быть и быть навсегда в качестве соучастника в вечности Живого Бога. Это был момент, когда Бог и человек оказались связанными — если можно употребить здесь это слово — одним и тем же риском, потому что именно в творении Бог берет на Себя не только последствия сотворения человека, но и последствия того, что сделает человек с временем и вечностью. На протяжении всей Библии мы видим, что Бог никогда не отказывался ни от ответственности, ни от солидарности с человеком; мы видим, как Он действует в различных ситуациях, человеком созданных, как Он применяется к ним, чтобы совершать наше спасение, которое является конечным исполнением человеческого предназначения. Однако существенным событием, существенным актом солидарности является воплощение Слова Божия. Бог становится человеком. Бог вступает в историю. Можно сказать, Он принимает на Себя временную судьбу; Он становится частью, моментом становления. Но насколько далеко заходит Он в этой солидарности? Обычно в проповедях мы подчеркиваем или слышим от других, что Он соучаствует во всем человеческом, за исключением греха. И если спросить, что же это за “человеческое”, в котором Он участвует, нам скажут, что это ограничения времени и пространства, что это условия человеческой жизни: усталость, голод, жажда, тоска, одиночество, ненависть, преследования и, наконец, смерть на кресте. Но мне кажется, что, сказав все это, мы упускаем нечто существенное, лежащее в основе, что представляется более важным, чем каждое из упомянутых состояний. Да, Христос в конечном счете воспринял не только человеческую жизнь, но и человеческую смерть. Но что это значит? О какой солидарности это свидетельствует?

Читать еще:  Христос — на крест, а мы — по магазинам?..

Если мы обратимся к Писанию, мы увидим, что смерть и грех, то есть смерть и отделенность от Бога, смерть и потеря Бога — то, что можно этимологически назвать атеизмом, — неразрывно связаны. Смерть коренится в потере Бога, в отлученности от Него. Святой Максим Исповедник в одном из своих писаний говорит об этом очень резко: по поводу Воплощения он говорит, что в самый момент зачатия Христос, даже в Своем человечестве, был бессмертен, так как невозможно помыслить, что человеческая плоть, соединенная с Божеством, подвержена смерти. Далее, когда мы говорим о распятии, мы сознаем, что смерть Христа на кресте была немыслимым разрыванием бессмертной души и бессмертного тела; это не было угасанием жизни, это было драматическим, невозможным событием, которое по воле Божьей совершилось с Тем, Кто был равно совершенным Богом и совершенным человеком. И тогда слова Христа на кресте приобретают значение более глубокое и ужасающее, чем мы можем себе представить.

Когда Господь говорит: “Боже, Боже, зачем Ты Меня оставил. ” — это момент, в который метафизически, невыразимым образом, недоступным для объяснения — потому что мы ничего не можем объяснить в тайне Христа, — пригвожденный ко кресту Иисус теряет сознание Своего единства с Богом.

Он может умереть, потому что — свободный от греха — в этот момент Он полностью соучаствует в судьбе человека; и Он тоже остается без Бога, и, оставшись без Бога, Он умирает. Об этом же говорит Апостольский символ веры словами: “Он сходит во ад”. В еврейской традиции ад — это место, где нет Бога; Он нисходит в глубину этого отсутствия Бога и — умирает. Вот мера Божией солидарности с нами: не только в пролитии крови, не только в смерти на кресте, но и в самом условии этой смерти на кресте, смерти вообще — в потере Бога. И поэтому не существует ни одного атеиста в мире: как идеологического, так и, если можно так сказать, “желудочного” (используя слова апостола Павла о том, что некоторые из чрева своего творят себе бога), — ни один атеист никогда не переживал такую потерю Бога, не впадал в такой атеизм, как Христос, Который испытал эту потерю и умер от нее — Он, бессмертный и в Своем человечестве, и в Своем Божестве. Это бесконечно превосходит любую форму солидарности. Это являет полную меру Христовой и Божией любви к людям в том, что Бог готов совершить; это показывает, насколько далеко Он готов идти ради единения с нами. И опять же когда мы думаем о людях: о тех, кто не в Церкви, кто — вне ее, кто обратился против Церкви из-за нас, потому что имя Божие из-за нас хулится среди язычников, — тогда мы можем понять, как далеко мы должны идти и как велик должен быть риск нашей солидарности.

Мы должны быть солидарны прежде всего со Христом, а в Нем — со всеми людьми до последней черты, до полной меры жизни и смерти.

И только тогда, если мы это принимаем, мы все — каждый из нас и сообщество всех верных, народ Божий — можем вырастать в то, что было во Христе и что было в апостолах, то есть в группу людей, которые обладают более величественным видением, чем мир, большим масштабом, чем мир, так чтобы Церковь от начала могла содержать в себе все это: могла быть причастной ко всем условиям существования человека и поэтому могла вести человечество к спасению. Однако мы не таковы. Мы измельчали, потому что сделали из Бога идола, а себя превратили в рабов. Мы должны восстановить сознание того величия, которое Бог явил во Христе, того величия человека, которое Христос открыл нам. И тогда мир сможет начать верить и мы сможем стать соработниками Бога в деле всеобщего спасения. Аминь.

Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не согласен

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 599 560
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 564 294

Митрополит Сурожский Антоний

Митрополит Сурожский Антоний (в миру Андрей Борисович Блум) родился 19 июня 1914 г. в Лозанне в семье российского дипломата. Мать – сестра композитора А. Н. Скрябина. Раннее детство митрополита Антония прошло в Персии, где его отец был консулом. После революции в России семья оказалась в эмиграции и после нескольких лет скитаний по Европе в 1923 г. осела во Франции. Детство и юность митрополита Антония были отмечены тяжкими лишениями и страданиями, присущими эмиграции, и твердой решимостью, разделяемой близкими митрополита Антония, жить для России. В возрасте четырнадцати лет он обратился ко Христу и пришел в Церковь. С 1931 г. прислуживал в храме Трехсвятительского подворья, единственного тогда храма Московской Патриархии в Париже, и с тех пор всегда хранил каноническую верность Русской Патриаршей Церкви. В 1939 г. окончил биологический и медицинский факультеты Сорбонны. Перед уходом на фронт хирургом французской армии, 10 сентября 1939 г., тайно принес монашеские обеты, в 1943 г. архимандритом Афанасием (Нечаевым) пострижен в монахи с именем Антоний. Во время немецкой оккупации – врач в антифашистском подполье. В 1948 г. рукоположен в иеромонаха и послан в Англию духовным руководителем Православно-англиканского Содружества св. Албания и прп. Сергия. В 1956 г. стал настоятелем храма Успения Божией Матери и всех святых в Лондоне и остается им до сего дня. В 1957 г. хиротонисан во епископа Сергиевского. С 1962 г. – архиепископ, правящий архиерей созданной на Британских островах Сурожской епархии. С 1966 г. – митрополит, в 1966-1974 гг. – экзарх Патриарха Московского в Западной Европе. В 1974 г. по собственному желанию освобожден от обязанностей экзарха. С тех пор продолжает окормлять непрерывно растущую паству своей епархии, а также посредством книг, радио– и телебесед проповедует Евангелие во всем мире. Имеет многие награды Русской Православной Церкви, братских православных Церквей, Англиканской Церкви. Почетный доктор богословия Абердинского университета (1973 г., Великобритания) «за проповедь Слова Божьего и обновление духовной жизни в стране» и Московской духовной академии (1983 г.) «за совокупность научно-богословских и пастырских трудов», а также Кембриджского университета (1996 г.) и Киевской духовной академии (2000 г.).

Во вступительной статье к этой книге епископ Иларион указывает на актуальность богословского учения митрополита Антония как на характерную черту его укорененности в святоотеческом предании. Глубокая убежденность в богословской актуальности проповеди митрополита Антония заставляет нас говорить о необходимости публикации его книги в нашей современной ситуации. Один из разделов книги озаглавлен «Вопрошание». Сомнение неотделимо от веры, как о том постоянно говорит митрополит Антоний. Помимо тех неизбежных и благотворных вопросов и сомнений о смысле жизни, о красоте и осмысленности тварного мира, о несправедливости и жестокости человеческого общества, которые путем порой мучительных испытаний ведут человека к более глубокому богопознанию, существуют сомнения другого рода. Для человека, находящегося вне церковной ограды, – это вопрос о том, стоит ли входить в церковь, накладывать на себя добровольно иго Христово; для человека церковного то же сомнение выглядит как вопрос о правильности избранного пути, о том, не заключен ли он в церковной ограде, как в клетке, за стенами которой находится легкий и простой мир, не следует ли сбросить с себя иго Христово. Эти вопросы и сомнения, как об этом тоже постоянно и бесстрашно говорит митрополит Антоний, вызваны в первую очередь недостоинством христиан. Митрополит Антоний часто повторяет древнее монашеское присловье: «Никто не может прийти к Богу, если не увидит на лице хотя бы одного человека сияние вечной жизни». Иначе говоря, истина христианства открывается человеку прежде всего не как рассуждение, но как личный пример. Поэтому нам представляется, что в особенности в нашу эпоху, в которой все слова как будто сказаны и обесценены, необходимо слово митрополита Антония, слово, в котором глубина богословского созерцания до конца неотделима от примера христианского поступка.

Переходя к обсуждению богословского учения митрополита Антония, заметим, что, во-первых, его мышление воспитано в чтении святых отцов и плодотворных беседах с выдающимися православными богословами минувшего века – протоиереем Георгием Флоровским и В. Н. Лосским. Помимо этого на его становление, на наш взгляд, оказала влияние философия религиозного экзистенциализма, главным образом персонализм Н. О. Лосского, размышления Н. А. Бердяева о свободе и творчестве и центральная мысль М. Бубера о бытии как отношения Я-Ты.

В зрелом богословии митрополита Антония прежде всего хотелось бы отметить три особенности.

Евангелизм. Эта особенность выражается прежде всего в том, что проповеди и беседы митрополита Антония построены совершенно прозрачно: все богословские концепции христианских и иных религиозных культур, с которыми митрополит Антоний зачастую спорит или беседует, все литературные аллюзии он максимально уводит в подтекст, то есть стилистически, композиционно строит свою речь так, чтобы она служила как бы мостом между слушателем и Евангелием, иначе говоря, чтобы казалось, что между слушателем и Евангелием ничего нет. Митрополит Антоний говорит: «Евангельские события часто кажутся нам далекими, почти призрачными, а вместе с тем они обращены к каждому из нас в каждое мгновение», – и в своей проповеди он максимально сокращает расстояние, отделяющее современного человека от живого Христа, и делает нас участниками Евангельской истории.

Литургичность. В данном контексте это означает, что богословие митрополита Антония облекает в слова безмолвное по преимуществу Таинство Церкви: не какую-либо часть церковного обряда и не одно из таинств, но совокупность церковного общения. Его слово вводит человека в Церковь подобно священнодействию. Митрополит Антоний говорит об этом качестве слова в применении к опыту молитвы: «Тогда каждое слово молитвы постепенно приобретает жизненность, какую-то взрывчатую силу, и когда мы эти слова произносим, они нашу душу взрывают, озаряют ее, дают ей импульс, толчок и нас приобщают к тому, что стоит за этим опытом: к Богу».

Антропологичность. Эта особенность учения митрополита Антония более всего раскрыта в данной книге, посвященной в первую очередь антропологическим проблемам. Проповедь митрополита Антония устремлена к тому, чтобы вернуть испуганному и оглушенному современнику веру в себя. Митрополит Антоний постоянно говорит о том, что «Евангелие все пронизано верой в человека», говорит и о том, что человек – «единственная точка соприкосновения между верующим и неверующим», потому что «человек – это та реальность, которая составляет тему жизни всякого человека». Он подчеркивает безмерную глубину каждой человеческой личности, бесконечную ценность человека для Бога и постоянно присутствующую возможность общения между Богом и человеком. Это общение в каком-то смысле равноправно, то есть подобно отношениям любви или дружбы, а не господства и рабства. Именно так, как личные и неповторимые отношения с Богом, митрополит Антоний открывает нам молитву. Благодаря сосредоточенности митрополита Антония на человеке во всей полноте бытия, его проповедь производит впечатление обращенной к каждому лично, несмотря на то, что его слушают толпы. Оно вызывает каждого человека на личный диалог с Богом.

В современном секулярном обществе слово митрополита Антония звучит непривычно – это слово проповедника, пастыря, оно призвано изменить жизнь людей, а не их взгляды и убеждения, но изменить не так, как меняет гипнотическое, агрессивное слово проводника какой-либо идеологии, но скорее так, как ее углубляет поэзия. Об этом говорит Рильке: «Здесь [в искусстве] нет ни одной точки, где тебя не видно. Ты должен жить по-иному». Мы позволим себе добавить, что в своей особой плотности и концентрации слово митрополита Антония преображает нашу жизнь подобно тому, как это делает Священное Писание: Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные (Евр 4:12).

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector