0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Епископ Роман: «Навоз для Господнего рая»

«Логос»: что такое «Навоз для Господнего рая»

ИА SakhaNews. На сайте появился последний номер дайджест православной молодежной газеты «Логос».

Писатель, ведущий программы «Тем временем» на канале «Культура» Александр Архангельский рассуждает на страницах «Логоса» о Церкви, политике и литературе. Как известно, Александр Михайлович состоит в Совете СВФУ по развитию гуманитарного знания.

Читателю, наверное, будет интересно узнать об его отношении к скандалу с «Пусси», «крестоповалу», означает ли приход в церковь «бегство от политики» и т.д.

Кроме того, «Логос» публикует краеведческие материалы, в частности, об Алексее Оконешникове, знаменитом «иноке Якутском», служившем священником на крейсере «Рюрик» в русско-японскую войну.

«Навоз для Господнего рая» – такой немного шокирующий заголовок у интервью епископа Якутского и Ленского Романа. Пастырь рассказывает о своем пути к Богу, а на вопрос журналиста, в чем долг монаха, священника перед обществом, государством (если он вообще есть) отвечает стихами монахов-поэтов:

«Вы вопрошаете: что есть монах?

Труба громовая он в Божьих устах.

Господь отшвырнёт её – будет немая.

Инок – навоз для Господнего рая!»

«Всю душу предать Господу,

В молчании пламенея строгом.

И, идя по полю или по городу,

Молиться – говорить с Богом…

…Ничего не считать неважным,

Всякое сердце стеречь от гнева.

И, бросая слово своего сева,

Затаить дыхание над каждым…»

Архиепископ Иоанн (Шаховской)

Ради всего этого стоит заглянуть на страничку «Логоса».

Поделиться в соцсетях

Добавить комментарий:

ЧТО ВЫ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ, ЕСЛИ ХОТИТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ К СТАТЬЕ

Комментарии на портале SakhaNews удаляются, если они содержат:

  1. Призывы к войне, свержению существующего строя, терроризму (в т.ч. хакерским атакам), экстремизму.
  2. Публичные призывы к сепаратизму, к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации.
  3. Пропаганду фашизма, геноцида, нацизма. Посягательства на историческую память в отношении событий, имевших место в период Второй мировой войны, отрицание фактов, установленных приговором Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, одобрение преступлений, установленных указанным приговором, а также распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годыВторой мировой войны.
  4. Разжигание межнациональной, межрелигиозной, социальной розни, грубые высказывания в адрес представителей любых национальностей, рас и вероисповеданий.
  5. Пропаганду курения, наркомании.
  6. Угрозы физической расправы, убийства, сексуального насилия.
  7. Описание средств и способов суицида, любое подстрекательство к его совершению.
  8. Переход на личности, оскорбления в адрес официальных и публичных лиц (в т.ч. умерших), грубые выражения, оскорбления и принижения других участников комментирования, их родных или близких.
  9. Заведомо ложную, непроверенную, клеветническую информацию.
  10. Нарушают права несовершеннолетних лиц.
  11. Оскорбления журналистов и других сотрудников SN, авторов, модераторов, администрации сайта, руководства издания, читателей «SN», грубые высказывания о самом портале.
  12. Присвоение чужих имен и фамилий, комментирование от чужого имени.
  13. Распространение персональных данных, нарушение тайны переписки и связи.
  14. Брань (в т.ч. измененное написание мата).
  15. Дублирование комментариев (флуд).
  16. Бессмысленные комментарии (флейм).
  17. Комментарии, не относящиеся к темам статей (офф-топ).
  18. Реклама других сайтов (в т. ч. ссылки на другие сайты). Реклама товаров и услуг.
  19. Сообщения, оставленные не на русском языке.
  20. Сообщения, содержащие более 3000 символов и пробелов.
  21. Прочие нарушения законодательства РФ.

Комментарии, нарушающие правила поведения на портае, удаляются без предупреждения. При вторичном размещении уже удалённого сообщения, модератор вправе заблокировать («забанить») пользователя.

Почему вы не можете оставить свой комментарий?

  • Администрация портала оставляет за собой право по собственному усмотрению или решению автора закрыть материал для комментирования.
  • Возможно, вы попали в черный список.

Епископ Роман: «Навоз для Господнего рая…»

Ирина ДМИТРИЕВА

Он с детства к этому себя готовил, потом три года ждал, а потом… пережил сильнейшее потрясение. Полз к алтарю в тёмном, освещённом свечами храме, в белой, до пят, рубахе, мокрой от слёз, полз – под другим именем – к новой жизни. Так будущий епископ Якутский и Ленский РОМАН стал монахом. 20 марта 1992 года в храме Ставропольской духовной семинарии был совершён его иноческий постриг.

Я попросила владыку вспомнить о событии, произошедшем 20 лет назад, и поговорить о монашестве. Но начала со смешного вопроса.

Остановленное время

— Ваше Преосвященство, мой друг недавно спросил: «Почему монахам нельзя жениться?» Я рассмеялась: «Почему балерине надо заниматься у балетного станка?» А как ответили бы Вы? Серьёзно.

— Есть на земле служение, которое требует особой концентрации всех человеческих сил – и душевных, и физических. Людям разных профессий приходится отказываться от привычных и, казалось бы, естественных вещей, ограничивать себя в чём-то. Та же балерина не ест всё, что пожелает, должна считать калории, иначе не сможет танцевать. Хотя хочется ведь! А в чрезвычайном служении – священническом, монашеском, архипастырском – ещё больше ограничений. Налагая на себя бремена, аскетические подвиги, монах дух раскрепощает. И всё освободившееся время, все силы без остатка отдаются призванию, тому делу, которому он себя посвящает.

Не случайно монашество как явление зарождается, переживает первый свой всплеск и расцвет в IV веке – тогда, когда закончились гонения на Церковь и принадлежность к христианству стала привилегией. Вместе с этим произошло расхолаживание духовной жизни, появилась расхлябанность духа. Поэтому радетели за чистоту евангельских принципов стали отказываться от бытового благополучия, в том числе, заботы о себе, и уходить в пустыню. Так появились монашеские обители в Палестине и Малой Азии – целые города монашеские.

Стремление жить по-евангельски, жить ради Бога и ради людей, отдавая всего себя без остатка, подвигало и подвигает христиан быть монахами.

— Может быть, Вы расскажете о монашеских обетах?

— Тогда же были заложены три основных обета – целомудрия, постничества и послушания. Доныне они являются основой иноческой жизни, и каждый монах обязан исполнять их. Это очень сложно. Но возможно с Богом. «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе», – сказал апостол Павел (Фил 4, 13). И любое ограничение, любой подвиг, взятый ради Господа, поддерживается с помощью Божией. Так в моей жизни было. Я испытал это на себе.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Когда я прежде читал о том, что апостол Павел изнемогал в своём служении Богу, в духовной жизни, а в ответ ему был голос от Господа: «Довольно тебе благодати Моей, ибо сила Моя в немощи совершается», то думал: «Почему в немощи? Непонятно!» А потом понял, что ощущение немощи рождает смирение, а это – противоположность самости, гордыни, самодовольства.

— Как, когда Вы поняли?

— Когда столкнулся с исполнением обетов. По-человечески ведь это сложно. Всё сложно, но прежде всего – состояние одиночества («монос» – один). Нет никого – близких, родных, с кем можно просто поговорить, поплакаться. Вот первое самое большое и сильное ощущение, самое тяжёлое – оставленность. Но через него монаху, терпящему, переносящему эту скорбь, Господь и показывает, и открывает Себя как единственную Цель, единственное важное присутствие в жизни. Вслед за переживанием одиночества, да не покажется это высокопарным, появилось опытное знание присутствия Бога.

Первые годы монашеской жизни – годы становления – очень важными оказались. Нужно было найти Христа и потом не потерять.

— А сам постриг? Владыко, вспомните, пожалуйста, этот день.

— Моё решение, как и подобает, долгое время испытывалось священноначалием – не передумаю ли я? не изменю ли решения? – и только на третьем курсе семинарии, через три года после подачи прошения, мне сообщили о постриге. Но о том, где, в каком месте и когда он будет, стало известно только за два дня. Тайной и небольшой интригой оставалось и имя, которое дадут (я узнал его в самый момент пострига).

Произошёл он Великим постом, в день памяти иконы Божией Матери «Споручница грешных». Потом уже я начал видеть какие-то символы глубокие во всём этом. А тогда…

Исповедь перед постригом бывает очень глубокой, длительной. От самого рождения до последнего дня вся жизнь вспоминается, снова переживаешь и каешься в своих ошибках и падениях. После исповеди подготовка облачений. Потом дают время отдохнуть. Но не спалось совсем. Посвящение, как правило, совершается после вечернего богослужения. Вся семинария присутствовала. Это был едва ли не первый постриг после возрождения духовной школы в начале 90-х. Мой сопостриженник – глубокий человек, чуть старше меня по возрасту, – сейчас священник и монах на Ставрополье. Мы вместе с ним готовились.

Во время пострига снимают с себя всё, остаются только в белой рубашке, длинной, до пят. Дальше нужно ползти от начала храма к алтарю. В это время поют песнопения Недели о блудном сыне (того воскресенья перед Великим постом, когда Церковью прочитывается с глубоким вниманием евангельское повествование о возвращении блудного сына к отцу) – «Объятия отча отверзи мне Жизнодавче». У этого песнопения особый мотив, душераздирающий, до сих пор не могу его слушать спокойно.

Читать еще:  Из Лествицы откроется, что все мы смертельно больны грехом

И вот, как блудный сын к Отцу, полз я в белых одеждах. Плакал. Потому что – покаяние. Потому что – надежда на Бога. Потому что – новый этап жизни: второе, духовное рождение. Обеты произносить было нетрудно: к этому себя готовил. Очень глубокую проповедь сказал отец ректор, постригая… Ценные наставления тогда услышал, даже откровения о том, как будет идти монашеская жизнь, и что главное – претерпеть всё, что Господь даст в виде скорбей, лишений и сложных ситуаций.

А потом, по традиции Троице-Сергиевой Лавры, две ночи провели в молитве, не выходя из храма. Мы не спали. Первую ночь читали молитвы попеременно. Потом была Божественная литургия, мы причащались уже в новом состоянии – иноческом (иноки – иные, значит, миру). Затем лёгкая трапеза, и снова в храме остаток дня. Вторая ночь, опять исповедь. Святое Причастие. Очень важно было пережить эти ночи в храме – происходит привыкание к новому себе, к новому имени. И самое важное (я в дневнике оставил эту запись): такое чувство, словно время остановилось. Нет ничего больше, что беспокоит – ни планов, ни обязанностей. Ощущение отсутствия времени. Есть только молитва и ты, Бог и Церковь…

В эти две ночи я испытал первое переживание одиночества – самое жгучее. И очень большую радость потом, после Причастия. Радость встречи со Христом, с Вечностью в новом состоянии. Страшно похудел перед постригом, такое внутреннее волнение было.

А после помогло очень внимательное отношение духовника, который всматривался в нас, не давал возможности унывать, бездельничать, загрузил делами, задал ритм, очень правильно расставил акценты духовной жизни, за что по сей день ему благодарен. Не было насилия с его стороны, не ломал он нас – помогал. Сейчас архиепископ Верейский Евгений – ректор МДА.

Это начало… Его нужно было развивать. Предстояло научиться правильно относиться к тому, что вокруг и внутри – по-монашески, по-святоотечески.

— Но Вас ведь с детства к монашеству готовили, насколько я знаю. Бабушка Ваша, тайная монахиня, вся семья… Наверное, и сомнений не испытывали?

— Сомнения всегда есть. Ведь живём-то мы все в миру. Искание было, может быть, не такое мятущееся, благодаря воспитанию очень строгому христианскому, изначально ведущему меня к этой цели. Оно мне, безусловно, помогло, но без исканий и искушений не обошлось.

— Казалось бы, наконец, Вы пришли к тому, к чему стремились, готовились, и после этого стало трудно? Не ожидали такого?

— Мне было трудно пережить оттенки того, что читалось в книжках и умом прекрасно понималось. Заочно я был готов, но реально пройти этот путь оказалось чрезвычайно тяжело. И, наверное, не прошёл бы, если бы рядом не оказалось опытного духовника. Очень важен в духовной жизни такой наставник, а для монаха духовник – вообще исключительно необходимое явление. Потому что научиться быть монахом без образа, достойного подражания, мудрого, способного дать правильные советы, невозможно. Нельзя пройти путь становления отвлечённо, по книгам.

Ритм против соблазнов

— Владыко, а вообще зачем, почему, ради чего идут в монахи? Можно же служить Господу даже в священном сане, будучи женатым. Что движет людьми, которые выбирают иноческий путь?

— Это так же сложно объяснить, как ответить на вопрос: а почему герои совершают героические поступки, бросаются на амбразуры, спасают людей ценой собственного здоровья и жизни? Почему они ради любви к ближнему способны на подвиг? Как это объяснить?

— Есть же стереотип, что в монахи идут неудачники…

— Если бы это было правдой, мы не читали бы каноны и песнопения, которые практически все созданы монахами. Значительная часть богослужения, иконы и всё явление православной церковной культуры – произведения монахов. Напротив, это всегда были достойнейшие люди. В святцах большая часть – монахи.

— Вы говорили о пустынножителях, мы знаем, что преподобные Сергий Радонежский и Серафим Саровский уединялись в лесу. Но сейчас-то такой глуши не найдёшь. Как можно сохранять уединение в центре города, будучи окружённым множеством соблазнов? Особенно в наши дни. Ведь раньше монах шёл по улице, скажем, на него обнажённые девицы с баннеров не взирали, да и живые, не нарисованные, были одеты, а теперь даже в храм иногда являются, словно на пляж. Как себя хранить от соблазнов? Как может существовать монастырь в городе?

— Уединение, отшельничество как один из видов монашеской жизни появляется только после того, как подвижник проходит первоначальную духовную школу. Все отшельники великие – и преподобный Серафим, и преподобный Сергий – сначала жили в сильных монастырях. И только получив там правильную духовную основу, если хотите, необходимые знания духовной брани, уходили в затвор, в пустыню, в одиночество, дабы пройти уже другой путь – путь преображения, глубокой внутренней работы над собой. Это второй этап, которого отнюдь не все достигали.

Но очень важно помнить вот что: уйдя из мира и преобразив себя, отшельник снова возвращается в мир – уже победителем собственных страстей и пороков, возвращается как душепопечитель, духовник, пастырь. Пережив духовную борьбу в самом себе, он опытно знает, как, какими советами помочь другим людям.

Монастырь в городе – естественное явление. Он за высокими стенами правил и традиций. За оградой обители – свой закон и свои принципы. Например, монах не имеет права выходить из монастыря без разрешения духовника. Если настоятель или духовник считают, что человеку не полезно смотреть на окружающие виды, то он не позволит этого очень долгий период, зная, что увиденное будет поводом к искушениям. Стены монастырские, ограждая человека от множества соблазнов, помогают ему совершить первые шаги в духовной жизни.

— А что даёт монастырь в городе его жителям? Сейчас идёт восстановление Спасского монастыря…

— Очень важно монастырю в городе быть. Особенно в нынешнее время. Важно, чтобы горожане знали, что есть такое место – не в горах или лесах, далеко, а рядышком, и человек, ищущий духовного подвига, мог бы обратиться туда, где его поддержат. Тому, кто начинает духовный путь, надо, чтобы всё было на расстоянии вытянутой руки. Мне радостно, что год только, как мы начали воссоздавать Спасский монастырь, а уже два человека к отцу Никону пришли. И стен ещё нет, но уклад, которым они живут, – монастырский.

— Владыко, но ведь Вам, как правящему архиерею, Вашим ближайшим помощникам приходится принимать участие в общественной жизни, думать и говорить о вещах, которые не должны были бы иноков волновать – политика, например. Есть жизнь гражданского общества. Насколько монах может откликаться на неё, чтобы не впасть в те соблазны, которыми живёт мир? До какой степени это вообще может его трогать?

— Я вижу здесь два аспекта. Во-первых, чтобы не впасть в соблазны, монаху очень важно жить в напряжённом ритме, на износ. Ибо расслабление и разгильдяйство несёт за собой возможность уклониться в искушение. Очень важно создать такой ритм. Очень. Он в монастыре формируется. А тем более это важно для человека, который живёт вне обители, но несёт монашеские обеты. Я сам так работаю и требую того же от своих подчинённых. Это ритм, в котором невозможно расслабиться.

Что касается понимания светской жизни… Наверное, многих вещей не разумеешь. Может быть, отстал от моды, не знаешь современных тенденций в искусстве, политических тонкостей и раскладов. Но всё это не важно. Даже политика. Важно за всем этим видеть внутренние причины, механизмы, духовную суть. Это парадоксально, но старо, как мир: имеет значение лишь то, что не зависит ни от политических убеждений, ни от социальной принадлежности… «Если душа родилась крылатой, что ей хоромы и что ей хаты?»

— А что важно?

— Дать правильный совет молодёжи, невзирая на то, «продвинутая» она или не современная, городская или сельская… Поделиться даже не обязательно своими, но и собственными секретами, тайнами, способами преодоления греха. Я часто общаюсь с молодыми людьми во время поездок и всегда говорю на темы, которые значимы с точки зрения их внутренней, духовной жизни. И тут неважно, какого интеллекта, культурного наполнения человек. Есть абсолютные базовые ценности, о которых нужно радеть. Только они и важны.

— О каких ценностях Вы говорите?

— Хранение целомудрия, безусловно. Хранение себя от греховных привычек, дурных наклонностей. Понимание свободы как свободы от греховных привязанностей. Уважение и любовь к родителям, почитание семьи. И, конечно же, – вера. Эти добродетели навсегда останутся актуальными и вечными.

Читать еще:  Почему оценки загоняют ребенка в клетку — Дима Зицер

— Владыко, но всё же где граница: в чём Вы будете участвовать, а в чём – никогда? Скажем, Вас попросят поддержать какую-то партию… Вы на это пойдёте?

— Никогда. Не потому, что я монах, а потому, что Церковь – вне политических предпочтений. И это продекларировано в таком фундаментальном документе, как «Основы социальной концепции РПЦ», и Священный Синод много раз напоминал о том, что священник не имеет права состоять в политической партии и принимать участие в политической деятельности. Я и сам не пойду на это и не благословлю священников.

Конечно, ни в коем случае не позволю ни себе, ни другим участвовать в общественных мероприятиях, где откровенно происходит пропаганда греха, порочной жизни, где попираются основные нравственные ценности.

— В чём Вы видите долг монаха, священника перед обществом, государством, если он вообще есть?
Отвечу словами монахов-поэтов:

«Вы вопрошаете: что есть монах?
Труба громовая он в Божьих устах.
Господь отшвырнёт её – будет немая.
Инок – навоз для Господнего рая!»

«Всю душу предать Господу,
В молчании пламенея строгом.
И, идя по полю или по городу,
Молиться – говорить с Богом…

…Ничего не считать неважным,
Всякое сердце стеречь от гнева.
И, бросая слово своего сева,
Затаить дыхание над каждым…»

Архиепископ Иоанн (Шаховской)

Беседу вела Ирина ДМИТРИЕВА

Епископ Роман: «Навоз для Господнего рая»

Протоиерей Сергий Гаккель

Я силу много раз еще утрачу;

Я вновь умру, и я воскресну вновь;

Переживу потерю, неудачу,

Рожденье, смерть, любовь.

И знаю, — будет долгая разлука;

Неузнанный вернусь еще я к вам.

Так; верю: не услышите вы стука,

И не поверите словам.

Но будет час; когда? — еще не знаю;

И я приду, чтоб дать живым ответ,

Чтоб вновь вам указать дорогу к раю,

Сказать, что боли нет.

Не чудо, нет; мой путь не чудотворен,

А только дух пред тайной светлой наг,

Всегда судьбе неведомой покорен,

Любовью вечной благ.

И вы придете все: калека, нищий,

И воин, и мудрец, дитя, старик,

Чтобы вкусить добытой мною пищи,

Увидеть светлый лик.

Мысли о жертвенном служении играли первенствующую роль в писаниях и деяниях матери Марии не только в эмиграции. В той или иной форме она лелеяла один и тот же идеал с самого детства. Как отметила подруга ее школьных лет: «Всё, что в девочке было драгоценного, человеческого, возвышенного — всё это она донесла до своего трагического конца [. ]. Как бы ни казалась противоречива жизнь Елизаветы Юрьевны, она сама всегда оставалась себе верна».

Будущую основательницу нескольких храмов уже можно различить в девочке, которая с большим увлечением следит за завершением постройки второго храма в городе Анапе (храм был основан ее дедушкой, а достраивался отцом — городским головой) и которая «все скопленные в копилке деньги отдала, чтобы на стене написали образ ее святой — Елизаветы». Будущую монахиню-странницу можно узнать в девочке, которая явилась к матери с просьбой отпустить ее в монастырь. Хотя мать ей «решительно отказала», не прошло и года, как она опять пришла «просить паспорт, чтобы путешествовать с богомолками по монастырям, и опять получила отказ». Монахиней она, конечно, стала (хотя и не в монастыре). А мечта о страннической жизни не покидала ее до конца. В 1940 году она говорила: «При первой возможности поеду в Россию, куда-нибудь на Волгу или в Сибирь. В Москве мне нужно пробыть только один день, пойти на кладбище, на могилу Гаяны. А потом где-нибудь в Сибири буду странствовать, миссионерствовать среди простых русских людей».

С одной стороны — миссионерство и паломничество, с другой — общение с «простым народом», своего рода неизжитое «хождение в народ». В раннем детстве они совмещаются. Но когда ей исполнилось четырнадцать лет, ее влечение к первому совершенно вытеснилось влечением ко второму. В то время «впервые в сознание входило понятие о новом герое, имя которому — Народ», вспоминала она потом. Новому герою суждено было занять на некоторое время первое место: не религиозные проявления народа требовали внимания и подвига, а скорее сам Народ.

К этому ее привела безвременная и неожиданная смерть отца в 1906 году. Ему было всего 49 лет. В то время ее мучила «необходимость дать ответ на самый важный вопрос: верю ли я в Бога? Есть ли Бог?»:

«Вот пришел ответ. Пришел с такой трагической неопровержимостью. Я даже и сейчас помню пейзаж этого ответа [писала она в 1936 году]. Рассвет жаркого летнего дня. Ровное румяное небо. Черные узоры овальных листьев акации. Громкое чириканье воробьев. В комнате плач. Умер мой отец. И мысль простая в голове: «Эта смерть никому не нужна. Она несправедливость. Значит, нет справедливости. А если нет справедливости, то нет и справедливого Бога. Если же нет справедливого Бога, то значит и вообще Бога нет».

Никаких сомнений, никаких доводов против такого вывода. Бедный мир, в котором нет Бога, в котором царствует смерть, бедные люди, бедная я, вдруг ставшая взрослой, потому что узнала тайну взрослых, что Бога нет и что в мире есть горе, зло и несправедливость.

Так кончилось детство».

Пришлось оставить семейные виноградники в Анапе, ласковый юг, вдохновительные осенние бури черноморского побережья. Из просторного дома, который лишь виноградниками был отделен от песчаного берега, они с матерью и братом переехали в небольшую квартиру в холодной туманной столице.

Еще до переезда на север события 1905 года поставили перед ней вопрос о том, как относиться к революции. Вначале ее отношения осложнялись и даже определялись детской любовью к семейному другу — обер-прокурору Священного Синода К.П. Победоносцеву. Он был другом и соседом ее родовитой и богатой «бабушки»[1]. «Когда я приезжала в Петербург, бабушка в тот же день писала Победоносцеву: «Любезнейший Константин Петрович. Приехала Лизанька», а на следующее утро он появлялся с книгами и игрушками — улыбался ласково, расспрашивал о моем, рассказывал о себе [. ]. В детстве своем я не помню человека другого, который так внимательно и искренно умел бы заинтересоваться моими детскими интересами [. ]. Любила я его очень и считала своим самым настоящим д р у г о м». Не удивительно, что первая революция «воспринималась мною, как нечто, направленное против Победоносцева. И поэтому из всей нашей семьи поначалу я наиболее нетерпимо отнеслась к ней».

В то время ее отец был директором Никитского сада и Училища виноградарства в Ялте. Студенческие митинги, которые разрешил отец, заставили тринадцатилетнюю девочку задуматься:

«Долой царя? Я на это легко соглашалась. Республика? Власть народа? тоже, всё выходило гладко и ловко. Российская социал-демократическая партия? Партия социалистов-революционеров? В этом, конечно, я разбиралась с трудом. Одна у меня немножко олицетворялась учеником Зосимовым и хромым ялтинским оратором, а другая учеником [Петровым] и рассказами его о всяких подвигах и жертвах. В общем, вся эта суетливо-восторженная революция была очень приемлема, так же, как и социализм, не вызывая никаких возражений, а борьба, риск, опасность, конспирация, подвиг, геройство — просто даже привлекали. На пути ко всему этому стояло только одно, огромное препятствие — Константин Петрович. Увлечение революцией казалось мне каким-то личным предательством [по отношению к Победоносцеву]. [. ] За то, что русский народ ошибался и я была права, говорила мне дружба с Константином Петровичем, возможность наблюдать непосредственно. А против этого было то, что не может же весь русский народ ошибаться, а я только одна знаю правду, и это сомнение было неразрешимо теоретически».

Однако «на практике всё было гораздо проще». Детские сомнения разрешились. Победоносцев перестал быть для нее обязательным критерием. А когда она переехала в Петербург, она только и стремилась попасть в самые настоящие революционные круги.

«Я ненавидела Петербург. Мне было трудно заставить себя учиться [. ][2]. Самая острая тоска за всю жизнь была именно тогда. И душе хотелось подвига, гибели за всю неправду мира, чтобы не было этого рыжего тумана и бессмыслицы [. ]. Я мечтала встретить настоящих революционеров, которые готовы каждый день пожертвовать своей жизнью за народ. Мне случалось встречаться с какими-то маленькими партийными студентами, но они не жертвовали жизнью, а рассуждали о прибавочной стоимости, о капитале, об аграрном вопросе. Это сильно разочаровывало. Я не могла понять, отчего политическая экономия — вещь более увлекательная, чем счеты с базара, которые приносит моей матери кухарка Аннушка».

Но то, что она в 1910 году вышла замуж за социал-демократа, большевика, не помогло ей сблизиться с революционерами, которые были «готовы каждый день пожертвовать своей жизнью за народ». Хотя за три года до брака ее муж Дмитрий Кузьмин-Караваев сидел короткое время в тюрьме за партийную деятельность (в качестве курьера он связывал петербургские партийные ячейки с финляндскими), теперь он проявлял себя скорее как «друг поэтов, декадент по самому существу», как «молодой эстетствующий юрист»; причем, партийная критика за это вскоре заставила его выйти из партии, к которой он примкнул, будучи еще студентом, в 1905 году.

Читать еще:  Восемь факторов, травмирующих детскую психику в детских домах

Епископ Роман: «Навоз для Господнего рая»

Со временем становилось всё более и более очевидным, что мать Евдокия стремится к сосредоточенной монастырской жизни, которой ее лишила революция (крымский монастырь над Гурзуфом, где она приняла постриг, был закрыт в 1929 году), тогда как мать Мария считала, что та же революция, вызвав эмиграцию, тем самым дала эмигрантам небывалую свободу в области церковной жизни. Не воспользоваться этой свободой значило бы проявить безответственность и слепоту. «Наша Церковь никогда так не была свободна, — говорила она Мочульскому. — Такая свобода, что голова кружиться. Наша миссия показать, что свободная Церковь может творить чудеса. И если мы принесем в Россию наш новый дух — свободный, творческий, дерзновенный — наша миссия будет исполнена. Иначе мы погибнем бесславно». А в статье, которая вышла в 1939 году, она писала:

«Мы можем утверждать, что наша эмиграция религиозно оправдает себя лишь в том случае, если будет крепко стоять на почве подлинной духовной свободы, если не поддастся соблазнам современных идолопоклоннических религий, если пронесет через свои скитания незапятнанной веру в человека, в его богоподобие, в изначальную и ни с чем не сравнимую ценность человеческой личности. Мы знаем, как попиралась религиозная свобода в прошлом, и попиралась силами, внешними для христианства. Мы можем с почти полной уверенностью сказать, что в России при всех возможных режимах для религиозной свободы будут уготованы Соловки. И поэтому особенно мы склонны рассматривать, как нечто совершенно исключительное и провиденциальное, тот дар свободы, который мы имеем, и считаем, что он нам дороже всякого земного благополучия, всякой внешней признанности, всякой укорененности в жизни. И мы обязаны, во-первых, быть стойкими и мужественными в защите нашей христианской свободы как от нападок, совершаемых по злой воле, так и от нападок, совершаемых по неведенью. Во-вторых, мы обязаны быть достойными нашей свободы, то есть вместить в нее максимальное творческое напряжение, раскалить ее самым настоящим духовным горением и претворить в дело, в неустанное деланье любви».

С самого начала мать Евдокия уважала пылкость матери Марии, ее энергию и силу, ее художественные дарования. Но они были двумя совершенно разными натурами: тем труднее было сгладить их принципиальные расхождения. Причем, в этой «церковной богеме» (определение матери Евдокии) вопрос о старшинстве не только не был разрешен, но даже никогда не ставился: так или иначе, не было игуменьи, которая могла бы «авторитетно» разрешать проблемы. А ни одна из них не могла по-настоящему примириться с другой. «Я боялась матери Марии, я ее раздражала», — вспоминала мать Евдокия позже.

Прибытие в 1936 году архимандрита Киприана (Керна) (1899-1960) из Югославии и его назначение на Лурмель в качестве постоянного священника Покровского храма не только не разрешило, а скорее усложнило все эти проблемы. Митрополит Евлогий выписал его с надеждой, что этот «строгий инок», который по приглашению матери Марии поселился в ее общежитии, своим примером и назиданием внушит матери Марии «правильное понимание монашеского пути». Но от о. Киприана, с его уставным благочестием, бескомпромиссным подходом и трудным характером, меньше всего можно было ожидать того, что он настолько вникнет в самую сущность такой обители, что сумеет преобразить ее изнутри, а не просто откажется от всего уже созданного. «Наш новый священник очень славный человек, — писал молодой Юра Скобцов в одном письме 1936 года. — Он очень умный, но он слишком строг».

Естественно, что он считал себя вправе вести мать Евдокию по пути к традиционному монашеству. Зато труднее было оправдать бестактность, с которой он неоднократно (и, наконец, беспрестанно) бросал вызов матери Марии и подвергал сомнению самые основы ее деятельности.

Безусловно, не вся вина лежала на одном о. Киприане. В целом ряде случаев мать Мария сознательно стремилась ему перечить, как бы проявляя таким образом свою независимость от него и от традиции, которую он представлял. Он пробыл на Лурмеле около трех лет. Но это были годы взаимного непонимания, горького (хотя позже молчаливого) конфликта.

Особенно тягостными были трапезы. О. Киприан спускался к столу молча, молча ел и также безмолвно удалялся. Тем самым он выражал свое негодование против того, что и в постные дни монашествующим подавалась скоромная пища: его не могло удовлетворить объяснение матери Марии, что важнее, чем соблюдать пост, было дать бездомным посетителям столовой почувствовать, «что они разделяют еду с нами, монахинями, как наши гости», а не как пользующиеся благотворительностью. Нередко до самого позднего вечера его раздражали оживленные собрания в комнате матери Марии (он жил как раз над ней), и к нему вместе с табачным дымом проникал гул разговора, невольно связывавший его со светским миром, от которого он отталкивался. То, что участники этих собраний (среди них Н.А. Бердяев, К.В. Мочульский, Г.П. Федотов, И.И. Фондаминский) занимались самыми насущными и волнующими вопросами современности, его не утешало.

На мать Марию его присутствие действовало удручающе. В неизданном стихотворении 22 мая 1939 года она писала:

Три года гость. И вот уже три года

Хлеб режем мы от одного куска.

Глядим на те же дали небосвода.

Меж этажами лестница узка.

Над потолком моим шаги уже три года,

Три года в доме веет немота.

Не может быть решенья и исхода,

Одно решенье — ветер, пустота.

Какой-то паутиной, пылью, ложью

Покрыло всё, на всем тоски печать.

И думаю с отчаяньем и дрожью,

Что будем долго ни о чем молчать.

Чье это дело? Кто над нами шутит?

Иль искушает ненавистью Бог?

Бежать бы из дому от этой мирской жути,

И не могу я с места сдвинуть ног.

Бежать ли из дому? Уже в 1937 году она говорила Мочульскому о своем намерении передать дом остальным монахиням и отправиться «скитаться по Франции»: «Теперь мне ясно: или христианство — огонь, или его нет. Мне хочется просто бродить по свету и взывать: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». И принять всякое поношение и зол глагол». «Пусть мы призваны к духовной нищете, к юродству, к гонениям и поношениям [писала она], — мы знаем, что это единственное призвание, данное самим гонимым, поносимым, нищающим и умаляющимся Христом».

К этому времени сама мать Евдокия, вместе с о. Киприаном и второй лурмельской монахиней, Бландиной (Оболенской), начала искать помещение, более соответствующее традиционным монашеским требованиям.

В конце концов мать Мария положила конец этому кризису. В мае 1938 года она попросила их покинуть общежитие. К осени Митрополиту Евлогию удалось устроить монахинь в другой — новоучрежденной — обители в Муазенэ-ле-Гран. В следующем году о. Киприан резолюцией Митрополита Евлогия от 14 сентября 1939 года был освобожден от должности настоятеля Покровской церкви на Лурмеле. Он переехал в Богословский институт, где был профессором (впоследствии — и доктором богословских наук).

В этой борьбе двух сильных личностей было мало вразумительного и вдохновляющего. Но здесь сталкивались принципы, которые являются темой одной из пьес-мистерий матери Марии — «Анна». В ней дается своеобразная апология ее образа жизни: недаром в Краткой Литературной Энциклопедии «Анна» называется ее «программным произведением».

В первом действии, которое происходит в монастыре, описывается конфликт между двумя монахинями, Анной и Павлой. Анна полна забот об окружающем мире. Как говорит Павла,

С нею мир ворвался,

С своими язвами, и с гноем, с кровью,

И со страстями, и с бедой своею.

Всё замутил, всё загрязнил, встревожил.

Коль монастырь обуреваем бурей,

Куда бежать, где тишины искать?

Павла убеждена, что «сторож суровый, устав» должен ограждать монахинь от мира. Анна отвечает, что христианство обязывает к участию в судьбах мира:

Коль Божий Сын людьми не погнушался

И снизошел до перстной нашей плоти,

То нам ли чистотой своей гордиться?

Монастырь посещает архимандрит. Игуменья просит, чтобы он рассудил и тем восстановил мир в монастыре. Архимандрит (признавая, что «различные пути дает Владыка») посылает Анну в мир и велит ей проверить, в какой мере она права, определяя инока как «навоз для Господнего рая». Тем временем Павла (после чаепития) следует с общиной в храм. Она никогда не пропускает службы:

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector