0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Епископ Иона: Исповеди «бывших» всегда одинаковы

Епископ Иона: Исповеди «бывших» всегда одинаковы

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017

Когда ты нашел смысл и истину в православии, то всё и все вокруг обещают (да и сам надеешься), что принадлежность к церковному сообществу и доверие старшим дают гарантии. Делай так-то и так-то, тогда спасешься – таких рецептов можно много прочесть во всякой благочестивой литературе. И вот, вроде все делал правильно, как в книжке написано, как батюшка благословил, вроде исполнял волю Божию… А получилось…

Книга Марии Кикоть – это попытка осмыслить, почему послушница превратилась в «бывшую» и ушла из образцово-показательного монастыря, куда ее благословил поступить духовный отец. Автор рассказывает, как в 28 лет она стала православной и попробовала идти по пути монашества, никак не ожидая, что святая обитель окажется тоталитарным адом. В книге нет какого-то остросюжетного «экшна» или интриги. Но жизнь женского монастыря как она есть, описанная изнутри, без прикрас, производит очень сильное впечатление.

«Исповедь бывшей послушницы» была написана автором не для публикации и даже не столько для читателей, сколько прежде всего для себя, с терапевтическими целями. Но повесть мгновенно срезонировала в православном рунете и, как многие заметили, произвела эффект бомбы. Оказалось, что «бывших» много. Оказалось, что бесправие послушниц и монахинь, безразличие начальства к их психическому и физическому здоровью, душевные страдания и поломанная жизнь – это не исключение, а скорее типичная ситуация для современной России. И автору удалось рассказать обо всем этом так, что заткнуть уши уже как-то не получается.

После того как Мария опубликовала свою «Исповедь» частями в Живом Журнале, ей ответили десятки женщин и мужчин: чтобы подтвердить истинность ее слов, чтобы дополнить их своими историями, чтобы поблагодарить за смелость и решимость. Получилось нечто похожее на флешмоб #янебоюсьсказать о пережитом сексуальном насилии, который недавно потряс русскоязычное интернет-сообщество. Только в рассказе Марии речь идет о насилии эмоциональном – о манипуляции людьми, которое и мучители, и жертвы выдают за истинную святоотеческую традицию православного монашества.

Нашлись, конечно, и критики. В чем бы Марию ни обвиняли, я не думаю, что она нуждается в защите или оправдании. История этой книги говорит сама за себя – своей искренностью и простотой она случайно попала в какое-то сокровенное место системы, и защищать его будут даже вопреки здравому смыслу. Но о некоторых упреках в адрес автора я все-таки упомяну. Кто-то заметил, что заглавие не соответствует содержанию: в «Исповеди» нужно-де писать о своих грехах, а тут не видно укорения себя и раскаяния. Это, однако, не так. Нелишне вспомнить, что в православии (только настоящем, а не тоталитарном) исповедь (или покаяние) это таинство деятельного изменения себя, своей души через осознание своих ошибок, процесс, в котором Бог сотрудничает с человеком. Я вижу в книге Марии именно такую перемену ума – так переводится греческое слово «метанойя», покаяние – в отношении себя, своей веры и своего опыта. Другое сомнение некоторых читателей – в правдивости рассказанного. Тут можно и не комментировать – мне, скажем, вполне достаточно публичных свидетельств нескольких человек, непосредственно связанных с монастырем и упомянутых в повести. Скорее даже наоборот – Мария о многом умолчала: где-то по недостатку памяти, где-то из опасения навредить людям. Об этом она и сама пишет у себя в ЖЖ.

Самый успешный российский православный интернет-портал взял несколько интервью-комментариев по поводу «Исповеди» у нынешних игуменов и монахов РПЦ. Практически все они попытались оправдать монастырь и описанные в нем порядки, а автора обвинили в непорядочности и в отсутствии смирения и терпения. Один из респондентов, наместник Валаамского монастыря епископ Панкратий, не читавший повесть, выразил недоумение, почему же сестры до сих пор не ушли из такой обители, и посоветовал всем из плохого монастыря разбегаться. Если бы он все-таки прочитал «Исповедь», то он бы мог в деталях узнать о механизме превращения людей в безвольных и преданных рабов, который так прекрасно описан Марией и на уровне психологической зависимости, и на уровне материального бесправия. Сопротивляться построенной системе, когда ты уже попал внутрь, практически невозможно. А те, кому удается сбежать и справиться с чувством вины от того, что нарушил благословение игумении (а значит, конечно, и «волю Божию»), остаются наедине со своей собственной десоциализацией и депрофессионализацией, случившейся за годы пребывания в монастыре. Поэтому многим ничего не остается, как «покаяться» и вернуться. Но неужели епископ Панкратий, сам монах, который провел немало времени в церкви и знает о монастырской жизни значительно больше, чем кто-либо другой, ничего об этом не слышал?

Многие ответы-апологии прямо или косвенно доказывают правдивость книги. Это, например, письмо девяти игумений в защиту монастыря, подписанное его «выпускницами», духовными дочерьми игумении Николаи, которые теперь сами стали настоятельницами в российских женских обителях. В этом письме – даже если отвлечься от стилистики доноса в лучших советских традициях – матушки сообщают, что на самом-то деле в монастыре есть и сауна, и сыроварня, и аптека, и заграничные поездки для детского хора, и богатые трапезы… Но все эти атрибуты эффективного менеджмента для гостей и спонсоров никак не опровергают, а, напротив, подтверждают многие подробности, описанные Марией. Они лишь усиливают впечатление, что внешнее благолепие в нынешней церковной системе оказывается для кого-то из церковных руководителей важнее, чем возрастание верующих людей во Христе.

Ни сама игумения Николая, ни вышестоящее церковное начальство пока никак не прокомментировали появление «Исповеди». А ответы разных других батюшек и матушек сводятся, по сути, к тем же советам ни о чем, которые в книге давал Марии ее духовник отец Афанасий: смиряйся, терпи, кайся. Почему-то все они не могут или не хотят защитить вверенную им на попечение душу, что, вообще-то, и есть их первая пастырская обязанность (а вовсе не отстаивание корпоративных интересов).

Почему же такая бурная реакция? Очевидно, «Исповедь» задела какой-то ключевой узел современного российского православия. Главная ниточка в этом узле, за которую невольно потянула Мария – послушание начальнику, которое делается высшей и фактически единственной добродетелью. Мария показывает, как «послушание», «смирение» и «благословение» становятся инструментами манипуляции и создания концлагеря для тела и души. Тема манипуляции в современной РПЦ недавно была поднята в публичной лекции психотерапевта Наталии Скуратовской, которая, кстати, тоже вызвала возмущение у некоторых верующих (правда, вопрос: верующих во что?). Смысл их возмущения сводился примерно к следующему: манипуляции в Святой Церкви? Да как вы могли осмелиться сказать такое?!

Между тем Мария в своей книге рассказывает именно о том, как старец, игумения, духовник злоупотребляют своей властью над доверившимися им людьми. А средство манипуляции здесь – это искреннее стремление человека к истине и поиск Бога. Это страшно. Тут вспоминаются слова Евангелия, что есть грехи, которые не простятся ни в сем веке, ни в будущем. Вопрос, который возникает у нормального человека: как получилось, что мы так далеко зашли в поисках православной жизни, что апологеты игумении пеняют Марии на то, что она недостаточно возлюбила вот это вот все и потому сама виновата, что свернула со спасительного пути? Где и когда произошла и происходит подмена истины корпоративностью и субкультурой?

Другая ниточка – это монашество. Вроде как считается, что в миру все мирское и, соответственно, требования к чистоте жизни и служения ниже, тогда как у монахов – повышенная концентрация святости или по крайней мере борьбы с грехом. Если в обычном приходе в миру творится черт-те что – поп, например, корыстный, и духовной жизни ни у кого не наблюдается, – то это, в общем, объяснимо. Ведь все мы грешные и живем среди соблазнов и искушений мира. А вот когда оказывается, что у монахинь ангельского образа, невест Христовых, которые специально собрались, чтобы спасаться и духовно возрастать, в специальное место, где они ограждены от мирских страстей и где должны быть все условия подвизаться – вот если у них не только процветает порок, но и приобретает еще более уродливые формы, чем в миру… Опять впору задуматься, что же происходит с РПЦ. Эта книга как минимум развенчивает миф о какой-то особенной святости монастырской жизни. Монахини – обычные люди, причем как они пришли в монастырь обычными, так обычными и остаются, а святыми не становятся. И что гораздо важнее – рассыпается иллюзия безусловной спасительности пребывания в монастыре. Если в монастыре что-то пошло не так, то как бы тебя ни благословляли на подвиг старцы, как бы ты ни смирялся и ни терпел, скорее всего, ты нанесешь своей душе вред, и есть все шансы, что непоправимый. Поэтому спасибо Марии за книгу-предупреждение: теперь есть надежда, что те, кто ее прочтет, не будут уже слепо доверять своим духовным лидерам, не отступятся под их давлением от себя, от своей души, от своих собственных отношений с Богом, от своего призвания (монашеского или иного). А для уже ушедших из монастыря «Исповедь» будет поддержкой на пути к реабилитации. Потому что за этим текстом стоит огромная внутренняя работа с собой, со своим сознанием, отравленным в деструктивной среде. Это тяжелый период возвращения к жизни, к профессиональной деятельности, к близким. Спасибо Марии и за этот труд, проделанный ради себя, но в итоге ради читателей и нас всех. Не будь его, такая книга не могла бы быть написана и не могла бы быть написана именно так – чтобы через положительный опыт преодоления созидать в читателях что-то хорошее.

Читать еще:  Моя Пасха в «Баскин Роббинс», или Кое-что о пользе фаст-фуда

«Исповеди бывших» — новая форма атаки на Церковь

Что за сомнительное удовольствие — внимать заявлениям «бывших»! Уходят, хлопая дверью, с гордо поднятой головой, ощущая себя единственно правыми и отказывая собратьям и руководителям в нравственном достоинстве. Интернет заполняют суждения людей, главной заслугой которых является — ни много ни мало — снятие с себя церковных обетов!

Мир словно перевернулся, отступничество и придирки сделались новыми ориентирами, общественно одобряемыми качествами. Авторитетно вещают на церковные темы семинаристы-недоучки и выпускники богословских вузов, один из которых прославился матерными частушками и алкоголическими наклонностями, другой же, телеведущий, и вовсе разыгрывает какую-то инфернальную личность, человека из зазеркалья. Воспоминаниями обильно делятся расстриги, экс-насельники монастырей, оставившие аскетическое поприще и не упускающие возможности щегольнуть пресловутыми «успехом», «свободой» — приверженностью к мирскому. Одну за другой строчат публикации экс-священники, впавшие в многоразличные искушения и добровольно отлучившие себя от алтаря. Невзирая на сомнительный послужной список, они разражаются патетическим спичем на тему: «Не мы такие — жизнь такая», обличая церковные язвы, доведшие их милость до сложившегося прискорбного (впрочем, не всегда признаваемого ими за таковое) состояния.

Подобно теням, «бывшие» обступают с разных сторон, силятся заслонить настоящее. Не понимаю, о чём думает человек, рекомендующийся приставкой «экс»? Каких откровений ждать от того, кто по слову апостола Иоанна, оставил свою первую любовь? Нелепо и жалко — бывший муж и глава семейства в разводе принимается причитать в упадочном стиле: «Весь мир — бардак. » Бывший моряк, разочаровавшийся в море, спешит заявить об этом каждому встречному-поперечному… Малопочтенное зрелище!

Допустим, что «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого не написана. Вместо неё мы встречаемся с историей человека, лишившегося на войне обеих ног и доживающего век в претензиях и обидах. Весьма вероятно, что многие замечания являли бы горькую правду. И всё-таки «Повесть о настоящем человеке» есть повесть о настоящем человеке; история потери мечты стоит значительно меньше. Она могла бы, конечно, вызывать сочувствие, но ни малейшего желания вдохновляться данным примером.

Интерес представляет не «бывшее»; цену имеют верность и преодоление

В готическом сумраке «исповедей бывших» всё безнадёжно, постыло. Лишь бегство и отступление открывают новую главу для главного героя — исполненную, увы, продолжающихся сетований и мстительных счётов.

Видеть в «эксах» источник откровений — недоразумение чистой воды. Интерес представляет не «бывшее» и перегоревшее; цену имеют верность и преодоление.

«Исповеди»: от Августина до современности

Собственно исповедь это напоминает с натяжкой. В литературном отношении воспоминания «бывших» наследуют, скорее, абеляровой «Истории моих бедствий» (с той разницей, что последняя — не агитка, но большая литература). Читатель вспомнит основную интригу, многократно перепетую и экранизированную. Бедствие Абеляра — в неспособности сделать выбор между карьерой священнослужителя и любовью к Элоизе, совращённой им молоденькой ученице. Пылкость чувств любовников преподносится как оправдание противозаконной связи; читателю предлагается сопереживать «жертвам системы», как выразились бы теперь. Пьер и Элоиза не в силах справиться со своей страстью, одновременно Абеляр стремится удовлетворить честолюбие: принять сан священника и посвятить жизнь преподаванию богословских дисциплин. Посему ни один, ни другой не желают вступать в брак, чтобы, по их мнению, «не порочить славу семейной жизнью». Дополнительные несчастья Абеляру приносят его вольные теологические изыскания. Острую критику автор встречает со стороны коллег, его заносчивый характер известен многим и наживает уйму врагов. Книгу об универсалиях предают официальной папской анафеме и сжигают.

Что и сказать, история путаная. Образ и поступки героя нельзя назвать положительными. И тем не менее «История моих бедствий» включает серьёзные философские размышления, полна самокритики и раскаяния. Много лет спустя Абеляр рассказывает обо всём происшедшем со спокойствием старика и снисходительностью к былым увлечениям. Он предваряет книгу увещанием к читателю терпеливо сносить всё и не отчаиваться: «Человеческие чувства часто сильнее возбуждаются или смягчаются примерами, чем словами. Поэтому после утешения в личной беседе я решил написать тебе, отсутствующему, утешительное послание с изложением пережитых мною бедствий, чтобы, сравнивая с моими, ты признал свои собственные невзгоды или ничтожными, или незначительными и легче переносил их».

Автобиография Абеляра не выдерживает сравнения с глубиной «Исповеди» Августина. И всё-таки она стоит несравненно выше современных опусов, коими жизнь монастырей, приходов, епархий России изображается в негативном свете — как средоточие неправды, властолюбия и корысти. «Критика системы» составляет единственное и исключительное их содержание. Жанрово это уже даже не исповедь как «признание», confession, но псевдоисповедь и антиисповедь — «исповедь-разоблачение» и «исповедь-вызов». Всего ближе таковые стоят к сюжетам жёлтой прессы, сенсационным откровениям перебежчиков и прочим сомнительным каминг-аутам.

«Исповеди бывших» выглядят как романтизация автором собственного бунтарства

Автобиографические истории «бывших», как правило, небрежно оформлены и лишены литературных достоинств. Но главное, что в мировоззренческом и культурном отношении они означают дальнейшее скольжение вниз. Цель — произвести сенсацию, вызвать шумиху, обеспечить неприятности для руководства и недавних товарищей, избранных мишенями обличения. И если проблема «Истории моих бедствий» — в чрезмерной откровенности описания порока, то реализм нынешних «исповедей бывших» выглядит целиком как манифестация и романтизация автором собственного бунтарства. Ну, а там, где на переднем плане — бунт и попытка давления, о мере, реализме и искренности можно забыть. Приходится говорить о стратегии очернительства, более или менее осознанной и исполняемой с разной степенью искусности.

Манипуляция и подлог в «исповедях бывших»

«Говорить правду» о негативных явлениях в жизни Русской Православной Церкви — пафос работ «бывших». Честно сказать, это напоминает попытки в подворотне «просвещать» малолетних, раскрывая глаза на определённые подробности жизни старших. И — да — подобные откровения могут вызвать в незрелом и неподготовленном сознании шок, подорвать доверие. Однако же всякий человек с опытом скажет, что крайний натурализм, где родители, учителя и соседи предстают похотливыми и алчными животными, — не есть правда в её настоящем значении. Это преувеличение, если подобные вещи утверждаются неосознанно, и то же самое представляет прямую манипуляцию и подлог в случаях, когда сниженная «правда» об отношениях и людях внушается целенаправленно и со знанием дела.

Обличители и критики недоговаривают. Наряду со сниженным, обсценным всегда есть место подлинному. Одновременно с похотью в человечестве присутствует и возвышенная любовь, наряду с корыстью проявляется и душевная щедрость. Наряду с властолюбием действуют забота и ответственность старшего лица, на фоне эгоистических склок сохраняются тёплая дружественность и готовность уступить. За фарисейской рамкой продолжают теплиться молитва и живое чувство Бога.

Да, недостатков в церковной жизни немало. Однако «исповеди бывших» лишены самого элементарного: намёка на доброе

Да, недостатков в церковной жизни немало. Свои проблемы присутствуют в монастырях, церковном управлении, имеет место карьеризм и невоздержный образ жизни отдельных служителей Церкви. Однако «исповеди бывших» лишены самого элементарного: намёка на доброе. Важнее всего для «бывших» — не отобразить церковную жизнь в многообразии, но всеми правдами и неправдами продавить установку на её испорченность. По той же причине нет охоты разбирать подробно собственные поступки и мысли. А зря: значительная доля конфликтов создана их неуживчивыми характерами, противоречивыми действиями.

Желание авторов дать максимальную картину безобразий выводит прямолинейный и однотипный реестр характеров и ситуаций. Тема «луча света в тёмном царстве» или, реже, «меня и таких, как я» служит заменой сюжетности. Разрекламированные «раскрытие правды», обнародование «запретных страниц» оборачиваются утрированием. Фактология реальных событий и имён не может прикрыть личную пристрастность автора.

Осознанные манипуляция и подлог — в переходе с позиции вдумчивого, доброжелательного исследователя к пропаганде: к попыткам подрыва доверия к монашескому искусу, проповеди, иерархии, к священному сану и духовному руководству как таковым.

Последствия «исповедей бывших» и интереса к таковым

Возникает резонный вопрос: чего ради всё это? Море слов льётся с единственной целью — как-нибудь приукрасить факт собственного отступничества. Человек мучается неправотой; чрезвычайные, по его мнению, обстоятельства должны как-нибудь сгладить проблему серьезнейшей вины в нарушении обетов, прелюбодеянии, оставлении семьи, оставлении сана, уходе в раскол, ересь, неверие, в другие религии.

Но критика — обоюдоострое оружие. В личностном плане критик самоуничтожается опережающим темпом. Переосмысливая «неправду и бессмысленность РПЦ», «бывший» опиливает ветвь, на которой сидит. При том, что моральных авторитетов и дисциплины больше нет, вакханалия неуправляемых мыслей, идей одолевает его. Вот почему «бывшие», на словах будто бы отчётливо знающие, в чём должна, по идее, состоять правда христианства и Церкви, впоследствии не создают своих лучших форм, не покоряют эверестов духовности и не привлекают к себе никого, за исключением таких же упадочных, вечно брюзжащих субъектов.

Начав один раз, «бывший» не может остановиться. Разочарование отдельных людей распространяется на церковность в целом, становится поводом к пренебрежительным оценкам традиции, богослужебных установлений, святых, а то и к полной утрате веры. Вспомнился один отзыв из сетевой дискуссии: «Что касается хулы на Духа Святого — у автора её “вагон”. Досталось и прп. Акакию из “Лествицы”, и самому Иоанну Лествичнику, и всем святым отцам Церкви вместе взятым, и самому институту монашества, да что там, Церкви вообще! Конкретный монастырь тут — малая часть претензий. И у меня в голове не укладывается, как могут христиане транслировать подобные вещи на весь свет. Причем это считается подвигом — человек “честно” расстригся, “честно” отказался от монашеских обетов, “честно” облил Церковь помоями. В этом плане мне гораздо ближе ушедшие монахини, о которых с жалостью упоминает автор. Они не стали, подобно автору, гордо отрясать прах РПЦ со своих ног, а ходят в храм, молятся, каются и даже присматриваются вернуться обратно в монастырь. Это живые души, которые, несмотря ни на что, не теряют связь с Богом».

Читать еще:  Лев Токмаков: от карандашной почеркушки – к «Чудесам Господним»

Отдельного слова заслуживает читатель «исповедей». Успех обличительных сочинений относителен и все же вызывает сожаление. Иной раз сталкиваешься с откровенным абсурдом: отход от веры мыслится этаким подвигом, выражением принципиальной позиции, протеста против недостатков церковной действительности. С равным успехом «из чувства протеста, назло» можно нанести себе самому какое-нибудь увечье — выстрелить в ногу. Перевёрнутые смыслы, испорченность вкуса создают благоприятную среду для «исповедей бывших».

Феномен отступничества известен давно. Даже среди тех, кто своими глазами видел Господа и слышал Его проповедь, нашёлся Иуда. В числе «апостолов от семидесяти» упоминается целых пять отступников. И в последующие времена за Церковью следует огромное число сектантских, еретических, самосвятских сообществ, каждое из которых тщится отстоять свою «правду».

В наше время «бывшим» раскрываются новые невиданные возможности. Любое частное мнение, оформленное в сенсацию, расходится стремительно и обсуждается широко, от соцсетей до массовых изданий. Усиливаются тяга к происшествиям и скандалам, интерес к разного рода аномалиям, каноническим и моральным. Читателю в этих условиях приходится быть особенно осторожным. «Исповеди бывших» становятся новой формой атаки на Церковь. Понимание проблематики «бывших», расстрижений-расцерковлений-разводов, как срыва и болезни души избавляет от романтизации темы.

Большое в малом

В довершение очерка задумаемся ещё раз: о чём с таким упорством сообщают нам «бывшие»? О том ли, что монашество, пастырство, приходская и образовательная работа умерли? Этому не поверят. Самый рьяный критик воздержится от подобного утверждения. Тогда, может быть, они имеют в виду, что у них лично судьба не задалась, крест выдался особенной тяжести, которой невозможно нести и терпеть? Нет, наверняка тоже нет. В одинаковых и более сложных условиях на своём месте продолжают трудиться, молиться, служить клирики, причетники, монашествующие, причём совершают они это не по ограниченности или «рабской психологии», но осознанно и свободно, будучи людьми достаточного ума и развитых способностей. Таков их благой выбор и умение различать в малом большое. Такова вера этих людей, что справедливость и обеспечение прав не являются приоритетами. Лучшее, что можно предпринять для исправления нравов, — это «с терпением проходить предлежащее поприще», по слову апостола.

Епископ Иона: Исповеди «бывших» всегда одинаковы

Почему одинаковы откровения и исповеди бывших?

Наместник Киевского Троицкого Ионинского монастыря епископ Обуховский Иона (Черепанов) считает, что нашумевшая в сети «Исповедь бывшей послушницы» имела бы право на существование только в одном единственном случае.

В интернете сейчас можно встретить массу примеров откровений так называемых «бывших» — начиная от бывшего милиционера, бывшего министра, бывшего парикмахера, бывшей танцовщицы и вот теперь до многостраничной исповеди бывшей послушницы.

Понятно, что когда появляется материал с таким заголовком, в первую очередь на него набрасываются любители «жареного», всякой бульварщины. Подобные вещи и читаются, чтобы посмаковать чьи-то недостатки, ведь нивелируют в глазах читающего собственные огрехи, способствуют самоуспокоению — человек не желает замечать свои слабости и немощи, но с удовольствием любуется чужими.

В таких случаях мне всегда вспоминается замечательное высказывание одного умного человека: не суди другого за то, что он грешит не так, как ты. И такие статьи яркий тому пример.

Но если с людей, которые не живут по-церковному, не читали Евангелие и святых отцов, спроса нет, то когда верующие православные христиане начинают всерьез обсуждать подобные вбросы, всю эту писанину, становится страшно. Мы, вроде бы, слышали Евангелие, знакомы с духовными книгами, знаем слова, например, преподобного Амвросия Оптинского о том, что «знай себя и довольно с тебя». Но когда просматриваешь комментарии церковных людей под упомянутым опусом, понимаешь, что многие недалеко отошли от состояния читателей гламурных журналов.

Разрешите представиться, галерный раб

Мемуары или, как в нашем случае, исповеди «бывших» имеют право на существование только в одном единственном случае. Если это воспоминания бывшего галерного раба, который был прикован цепями к веслу на галере, закрыт в клетке с такими же галерными рабами, но вдруг каким-то образом вырвался и вот об этом пишет.

Все же остальные воспоминания «бывших» создаются лишь для того, чтобы оправдаться перед собой, почему я ушел оттуда. Ну и ко всему прочему с непонятно какой целью всё это самооправдание выносится затем на всеобщее обозрение.

Мы знаем множество опубликованных добрых, позитивных воспоминаний бывших послушников. Например, протоиерей Александр Авдюгин описал, как он жил в Оптиной пустыни, как там потрудился, как помогал в возрождении монастыря. Он потом принял сан священника, стал протоиереем, и вот с большой любовью пишет об Оптиной. Такие мемуары, в которых человек с теплотой вспоминает о людях, встретившихся ему на жизненном пути, действительно полезны и спасительны и для пишущего, и для читающих. Воспоминания же в стиле «желтой прессы» оставляют только негативный осадок.

Почему ты столько терпел

Вообще когда читаешь подобные вещи, повисает вопрос: если тебе было так плохо, гадко, если действительно там такая жуткая, лукавая, лицемерная система… Простите, а почему же ты столько терпел? Если твоя тонкая ранимая душа страдала от жестокости отвратительных коллег, почему ты не ушел оттуда сразу, а досиделся до того, когда тебя убрали?

Вот министр пишет, как ему отвратительно было работать с коррупционерами и как тяжело жилось с ворами и обманщиками. Но почему ты говоришь об этом, когда уже перестал быть министром, а сам просидел в министерском кресле столько времени?

Если бывшей послушнице было так плохо, если она страдала и уязвлялась, почему не сделала решительный шаг гораздо раньше? Монастырь железным забором обнесен не был, наручниками к батарее её не приковывали, в любую секунду можно было развернуться и уйти. В данном случае много есть подобного рода вопросов.

Знал, на что шел

А вообще человек, приходя в монастырь и желая там остаться, знает, если, конечно, читал хоть какую-то духовную книжку, что одна из самых главных добродетелей, необходимых для жительства в монастыре, это терпение. Греки даже часто вручают молодому монаху икону ΑΓΙΑ ΥΠΟΜΟΝΗ — святой Ипомони. «Ипомони» по-гречески — это терпение. Преподобный Амвросий Оптинский тоже говорил, что в монастыре терпения нужен не воз, а целый обоз. И в Отечнике есть замечательный рассказ о монахе, который с благодушием переносил все скорби, заглядывая время от времени в записку, которую носил при поясе, со словами «терплю ради Господа».

Идя в монастырь, человек «подписывается», что пришел именно для того, чтобы терпеть сложности, испытания, скорби, искушения — ради Господа.

В случае с описанной ситуацией, из того, как послушница передаёт свои ожидания от пострига, что хотелось ей получить власть «хотя бы над теми, кто теперь был ниже по чину», как предвкушалось «обязательно красивое и редкое имя какого-нибудь супераскетичного святого» — из этих и многих прочих высказываний видно, что постриг воспринимался минимум как бонус или награда.

Но единственный путь послушника — это терпение. А принимая монашество, человек «подписывается» на ещё большее терпение, потому что ещё больше на него ополчаются духи злобы поднебесной. Хотя благодать Божия будет обильно изливаться на него, будет поддерживать и помогать — если монах действительно хочет идти этим путём.

Сам бывший послушник

Я намеренно не буду вдаваться в рассуждения, насколько правдоподобно описано и насколько всё правда. Имею основания, потому что сам знаю, что это такое. Я пять лет был послушником, видел в монастыре всякое, приходилось терпеть скорби и лишения. И прекрасно помню, что терпел именно ради Господа. Думать и говорить, как меня где-то уязвили, чем-то досадили, что это в монастыре неправильно, у меня даже в мыслях не было. Я чётко понимал, что если что-то не так, в этом виноват я: недостаточно терплю, не уповаю на Господа, недостаточно люблю Господа, раз не могу ради Него потерпеть какие-то вещи.

Потому что недостатков, при желании, можно накопать в любом коллективе. Не бывает сообщества людей, где бы всё было гладко. Но одно дело, когда человек терпит немощи ближних и скорби ради Христа, и Господь действительно дает ему благодать терпеть с радостью и любовью, как в Евангелии сказано, «иго бо Моё благо и бремя легко», и совсем иное, когда каждая обида замечена и зафиксирована, чтобы потом это всё смаковать и выставлять на посмешище.

Уходи достойно

Собственно, послушничество — это время, когда человек присматривается к монастырю, а монастырь присматривается к человеку. Если появляется взаимное расположение, тогда брат или сестра остается в монастыре, если нет, уходит и живёт той жизнью, какая ему по душе. Но если что-то не получилось, ты ушел и затем стал обливать всех помоями, на мой взгляд, это неправильно.

Читать еще:  Сам ты можешь в магазин зайти, а в храм тебя пустил Господь

У северного сказочника Степана Писахова одна из сказок начинается словами: «Не любо – не слушай». Скажу так: если не любо тебе в монастыре, уходи из него. Иди туда, где тебе нравится, где тебе жить по сердцу. И если ушел, уходи достойно.

Проведу светскую аналогию. В любой компании есть инструкция о приёме на работу новых сотрудников. Каждого, помимо прочего, обязательно спрашивают: «Почему вы ушли с предыдущей работы». И если человек начинает рассказывать, какое плохое было начальство, и какой отвратительный был там коллектив, его на работу никогда не возьмут. Потому что и с этого места он уйдёт, причем сделает это, всех считая виноватыми. Всех, кроме себя.

Поэтому, повторюсь, только исповеди галерного раба я поверю — у него не было выхода. В любой иной ситуации человек может всё изменить. Если не менял, значит, его устраивало. А если тогда устраивало — зачем теперь писать?

Исповеди бывших

Андрей Десницкий о том, почему Московская патриархия проигрывает конкуренцию за умы

Начался Великий пост, а с ним, по традиции, холивары православных в соцсетях. Только сюжеты сменились. Всего пару-тройку лет назад горячие споры шли о том, можно ли в пост есть креветок и прочих морских гадов, а также заниматься сексом (разумеется, речь шла о венчаных супругах). Сегодня о таком, пожалуй, и не вспомнят.

Поводы для разговоров куда серьезней и печальней. Еще не успели отгреметь споры об «Исповеди бывшей послушницы» Марии Кикоть, в которой рассказывалось об ужасах монастырской жизни и которую одни посчитали клеветой, а другие — правдивым свидетельством. И вот новый портал Ахилла, названный так по имени одного из героев романа Лескова «Соборяне», публикует следующее разоблачение: исповедь бывшего священника. А впрочем, не бывшего, просто анонимного: он разочаровался в РПЦ и утратил веру, но продолжает совершать богослужения, ведь кормиться как-то надо. Как говаривали в старину, «не ради Иисуса, а ради хлеба куса». Только священник ли он после этого? Действительны ли таинства, совершаемые атеистом? Не думаю.

Дальше — больше. Вот уже появляется совсем не анонимное интервью священника, который пришел в церковь, чтобы служить Богу и людям, и очень скоро попал в жернова «системы», где служат лишь начальству и собственной выгоде.

Все эти тексты надрывные, в них наверняка много перехлестов, не все изложено с документальной точностью и беспристрастностью — но когда и где «бывшие» иначе говорили о предмете своей любви вскоре после разрыва?

Но вот совершенно вегетарианский текст другого священника, который понял одну простую вещь: когда к нему приходит толпа народу на исповедь, он может потратить на каждого максимум полминуты и никому ничем не может помочь. И вот пройдя тренинг по коучингу (какие нецерковные слова!), он наконец-то понял, что может помогать людям и реализовывать свои устремления и таланты вне церковных стен.

Таких историй немало можно услышать на поповских кухнях за рюмкой чая, где они и остаются.

Вернее, оставались до недавних пор. Первую четверть века «церковного возрождения» (отсчитывая от 1988 года, когда Горбачев дал верующим свободу) в РПЦ видели если не священный идеал, то по крайней мере что-то совершенно иноприродное нашему обществу и неподсудное ни молве, ни законам.

Трещина прошла в связи с делом Pussy Riot, когда церковь оказалась вовлечена в политический процесс, а теперь, похоже, плотину прорвало. Мусор, который десятилетиями не выносили из епархиальной избы, начал вываливаться из окон.

Почему именно сейчас? Его слишком много скопилось, кто бы спорил. Но и пять лет назад его было не меньше. Нет, дело еще и в том, что наше общество стало всерьез определять для себя границы дозволенного и оспаривать неоспоримые прежде авторитеты — история с 57-й школой служит отличным примером. Это признак становления настоящего гражданского общества, о необходимости которого мы все время говорим.

Кроме того, в девяностые у многих была уверенность: стоит принять православие образца девятнадцатого века как модель ролевой игры, и рано или поздно все наладится. Не наладилось. Выросло то самое поколение воцерковленных с младенчества детей, которому обещали Святую Русь в масштабах отдельного прихода…

И вот многодетный священник или свечница средних лет ощущают, что они всю свою жизнь положили на жертвенник в алтаре, как и горели в юности, но не получили чаемого мира в душе.

А профессию менять уже поздно, и самодура-архиерея вместе с его хамом-секретарем сместить им не по силам. Сколько таких историй по Святой Руси…

К тому же люди узнали современный мир, познакомились с психологией и психотерапией, поняли, что многие из их жизненных проблем эффективнее решаются методами двадцать первого века — и задумались, так ли обязательно следовать моделям девятнадцатого.

А с РПЦ произошла еще одна важная перемена. Как показывает любая статистика, храмы даже на великие праздники посещают считаные проценты населения, притом большинство уверенно называет себя «православным» (еще одно доказательство, что 86% людей в нашей стране, как, впрочем, и в любой, — не фанатики, а практичные конформисты). И это, на самом деле, удобно, потому что искренне верующие и глубоко церковные люди имеют свои представления о добре и зле и бывают слишком самостоятельны — а вот те, кто в церковь заглядывают раз в год, обычно на венчание-крестины-отпевание, нетребовательны и неприхотливы.

Но зачем им церковь? Самый простой ответ — для тех самых крестин и отпеваний, проще говоря, для ритуально-бытового обслуживания. Эта потребность неизменна, но она возникает лишь изредка. Ее одной мало.

Церковь помимо того может дать людям некие высшие ценности, чувство причастности к чему-то высокому и великому. Как мы смогли убедиться за последнюю пару лет, эта потребность огромна, и человек готов немало платить за ее удовлетворение. Но эту роль у церкви в последние годы отобрал Кремль, и даже в истории с Исаакием он чувствительно щелкнул по носу патриархию, показав, кто тут главный хранитель национальных святынь. Национальный лидер ведь не нуждается ни в каких институтах, чтобы общаться как со своим народом, так и с высшими силами.

На этом фоне особенно проигрышно смотрятся мелочность и злобность тех, кто спешит делать заявления от имени православия.

Кроме того, при патриархе Алексии церковные иерархи обычно выходили на публику лишь с гладкими рассказами о том, какой сегодня пост и завтра праздник, — а все вопросы вроде передачи соборов решались кулуарно.

Патриарх Кирилл имеет активную позицию по многим общественным вопросам, но это означает, что и общество начинает все активнее приглядываться к церкви.

И вот к этому вниманию церковная иерархия оказалась совершенно не готова. Люди, которые из года в год слышат от подчиненных гламурные доклады о том, как расцветает духовность под их мудрым руководством, обычно просто не понимают, как устроено современное информационное пространство.

Любая критика любой стороны церковной жизни в их картине мира — нападки на церковь или прямое богоборчество. Да, конечно, кто-то кое-где у нас порой, но говорить о таком не подобает, будем лучше смотреть на положительные примеры. А проблемы тоже когда-нибудь обсудим, если священноначалие нас на то благословит. Заметим, что церковные сайты, размещая ответы на все эти «исповеди», старательно избегают ссылок на изначальный материал. Так поступали и советские пропагандисты, но, в отличие от советских времен, сегодня совсем не трудно найти оригинал, а отсутствие ссылок и цитат производит впечатление боязливости и непрофессионализма.

Все наше общество в последние десятилетия жило в условиях свободного информационного пространства — все, кроме церковных структур. Неудивительно, что они теперь проигрывают конкуренцию за умы и вынуждены реагировать на повестку дня, заданную другими. Проще всего указать на официально утвержденных врагов — известный публицист Сергей Худиев, например, утверждает, что все эти «исповеди» есть очередная антицерковная кампания, инспирированная Ходорковским.

Но коварные зарубежные враги тут ни при чем.

Если людям больно — они кричат, и этот крик никогда не бывает беспристрастным, взвешенным и объективным.

Если им зажимают рот, пусть даже «блага ради церковного», — крик копится внутри и однажды обязательно прорывается наружу. И общими словами о прекрасном от него уже никак не отделаешься.

Так что тексты такого рода будут появляться и дальше. Церковные спикеры будут давать на них беспомощные и бессодержательные ответы, воинствующие атеисты будут их с радостью распространять как доказательство своей несомненной правоты. Труднее всего будет православным, не утратившим ни ума, ни совести, ни веры. Им — а лучше скажу, нам — предстоит долгий и сложный путь между тотальным отрицанием и неразборчивым принятием, между большевистским разрушением и корпоративной этикой «что выгодно для церковных функционеров, то и угодно Богу». Предстоит учиться жить по евангельским образцам, а не по советским пропагандистским.

Но не в том ли и наша задача на Великий пост — куда более трудная и нужная, чем разговоры о креветках и сексе?

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector