0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

“Дети плачут, снаряды рвутся, народ побежал в ужасе”

Пошлое почитание Победы

Как передает ТАСС, лидер байкерского клуба “Ночные волки” Александр Залдостанов, известный под псевдонимом Хирург, собираясь в поездку на Берлин (по поводу которой имеют место препирательства с польскими властями) сказал следующее:

“Мы обожествили Победу. Для нас Победа как Христос, а эта 30-миллионная жертва – это как жертва Христа во время противостояния ада с раем, добра со злом. Когда мы начали готовить этот фильм, мы узнали, что у нас городов-героев ровно 12, как и апостолов у Христа, среди них один предатель-Иуда – это Киев. И понятно, что Москва – это Богородица”.

Что же можно на это сказать? Победа – когда чудовищный враг пытался стереть наш народ с лица земли и когда ценой неимоверных жертв, трудов и страданий наши предки отбились – одно из важнейших событий в нашей истории. Те, кто сражался и умирал, те, кто надрывались на тяжких работах, воины и мирные жители, достойны нашей вечной благодарной памяти. Если бы не их подвиг, мы бы просто не родились на свет.

Планы национал-социалистов – которые они уже начали было осуществлять – состояли в полном истреблении некоторых народов нашей страны, и в том, чтобы частично истребив других, оставить выживших в вечном рабстве, на положении “расово неполноценных”. Тогда в нашу страну явилось самое жуткое, демоническое зло, которое только появлялось на земле. Это сегодня у нас слово “фашист” используется в качестве стершегося ругательства – и обозначает просто политического деятеля (или движение) которое не нравится говорящему. Кто-то даже вслух сомневается – так ли было все чудовищно? Не приврала ли советская пропаганда?

Понятно, что верить в такие ужасные вещи трудно – но это правда. У нас больше чем достаточно надежных данных о том, кто такие были национал-социалисты, какова была их идеология и как они обращались с людьми, подпавшими под их власть.

Поэтому почитание Победы, благодарная память о тех, кто сражался и умирал – наш нравственный долг. Это бесспорно и является предметом широчайшего согласия в обществе. Немногие ехидные голоса “подумаешь, они спасли Россию… А может лучше было не спасать?” только подчеркивают это общее согласие.

Однако с почитанием Победы бывают связаны явления не столь однозначные. Первое – это пошлость. Много, много пошлости. В позднесоветские годы, которые я застал мальчиком и юношей, культ Победы и почитания павших героев был повсеместным. Носил он, при этом, скорбно-торжественный характер (“пусть дети стоя слушают рассказ”) и это было понятно – речь шла о людских смертях и страданиях. Никому в голову не приходило писать на автомобиле (хотя немецких иномарок тогда не было) “на Берлин”. Это противоречило бы всему повествованию – суть дела была в том, что наши недавние предки отстояли свою столицу, а не в том, что взяли чужую. Не говоря уже о гомо-порнографических картинках изображающих акт коммунизма с нацизмом.

Но сейчас, в условиях свободы, конечно, явилось много пошлости – от чисто коммерческой эксплуатации темы до демонстрации глупой подростковой задиристости. Ну и мелкие хулиганы, облачающиеся в гимнастерки, чтобы совершать такие подвиги, как кидания яйцами и обливание немолодых женщин зеленкой. Вся эта пошлость над той бездной человеческой боли и горя, которой была Война, производит крайне отталкивающее впечатление. Это не почитание Победы – это (осознанное или нет) паразитирование.

Православная вера и почитание Победы лежат в разных плоскостях – но у них есть нечто общее. То и другое требует от меня отойти на второй план. Я тут не главный экспонат. Я должен вести себя тихо и скромно. Снять шапку, склонить голову и почтительно молчать перед памятью павших. С верой, благоговением и страхом Божиим входить в храм.

Я не считаю Александра Залдостанова дурным или злонамеренным человеком – но, боюсь, его высказывание отражает общую атмосферу пошлости. Приличия, скромность, почтительность могут показаться тонкими материями, но попробую объяснить подробнее.

Святыня – это то, что от меня не зависит, находится вне меня, и требует моего почтения. Я не могу брать Победу, жертву павших в Войне, Голгофу и Пасху и смешивать все это в одном стакане, как коктейль. Мне никто не давал на это полномочий – ни павшие в войне, ни, менее всего, Христос. Победа – и, уже тем более, Христос – это не то, чем я могу распоряжаться по своему усмотрению.

У Льюиса в “Письмах Баламута” есть интересное напоминание о том, что человек может использовать слово “мой” в разных значениях. “Моя вера” может означать несколько разные вещи – “моя” в смысле “сваренная мной на коленке из подручных ингридиентов” или “моя” в смысле “та, которую я принял от Церкви и которой присягнул”. Во втором случае я не могу этой верой как-либо распоряжаться. Я могу только принять ее, стараться понять ее, расти в ней – но ни в коем случае не менять ее. Обожествление чего бы то ни было, приравнивание чего бы то ни было к голгофской Жертве Спасителя, перенесение политических оценок в религиозную область – это то, что в рамках церковной веры делать невозможно.

Называть Киев, Матерь городов Русских, город Крещения Руси, город Святых “Иудой” – это невыносимая пошлость, совершенно независимо от отношения к нынешним киевским властям. В Киеве служит митрополит Онуфрий, этот удивительный и великий пастырь, в Киеве множество наших православных братьев и сестер – и просто взять и кинуть “Киев-Иуда” – это непристойно.

Можно одобрять московские власти и резко не одобрять киевские – сколько угодно, всякий имеет право на свою политическую позицию – но использовать Евангелие в видах сиюминутной политической агитации, это значит прямо нарушать заповедь Божию:

“Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно” (Исх.20:7)

Можно и должно почитать павших в Войне – делая это с надлежащей торжественностью и приличием. Но мы молимся Христу, нашему общему Искупителю и Судии, об упокоении их душ, а не им. Люди могут быть достойны нашей вечной благодарности, но вот обожествлять их (или их деяния) – значит, не почитать ни людей, ни Бога.

Пошлое почитание Победы

Как передает ТАСС, лидер байкерского клуба “Ночные волки” Александр Залдостанов, известный под псевдонимом Хирург, собираясь в поездку на Берлин (по поводу которой имеют место препирательства с польскими властями) сказал следующее:

“Мы обожествили Победу. Для нас Победа как Христос, а эта 30-миллионная жертва – это как жертва Христа во время противостояния ада с раем, добра со злом. Когда мы начали готовить этот фильм, мы узнали, что у нас городов-героев ровно 12, как и апостолов у Христа, среди них один предатель-Иуда – это Киев. И понятно, что Москва – это Богородица”.

Что же можно на это сказать? Победа – когда чудовищный враг пытался стереть наш народ с лица земли и когда ценой неимоверных жертв, трудов и страданий наши предки отбились – одно из важнейших событий в нашей истории. Те, кто сражался и умирал, те, кто надрывались на тяжких работах, воины и мирные жители, достойны нашей вечной благодарной памяти. Если бы не их подвиг, мы бы просто не родились на свет.

Читать еще:  Почему люди верят фальсификаторам истории?

Планы национал-социалистов – которые они уже начали было осуществлять – состояли в полном истреблении некоторых народов нашей страны, и в том, чтобы частично истребив других, оставить выживших в вечном рабстве, на положении “расово неполноценных”. Тогда в нашу страну явилось самое жуткое, демоническое зло, которое только появлялось на земле. Это сегодня у нас слово “фашист” используется в качестве стершегося ругательства – и обозначает просто политического деятеля (или движение) которое не нравится говорящему. Кто-то даже вслух сомневается – так ли было все чудовищно? Не приврала ли советская пропаганда?

Понятно, что верить в такие ужасные вещи трудно – но это правда. У нас больше чем достаточно надежных данных о том, кто такие были национал-социалисты, какова была их идеология и как они обращались с людьми, подпавшими под их власть.

Поэтому почитание Победы, благодарная память о тех, кто сражался и умирал – наш нравственный долг. Это бесспорно и является предметом широчайшего согласия в обществе. Немногие ехидные голоса “подумаешь, они спасли Россию… А может лучше было не спасать?” только подчеркивают это общее согласие.

Однако с почитанием Победы бывают связаны явления не столь однозначные. Первое – это пошлость. Много, много пошлости. В позднесоветские годы, которые я застал мальчиком и юношей, культ Победы и почитания павших героев был повсеместным. Носил он, при этом, скорбно-торжественный характер (“пусть дети стоя слушают рассказ”) и это было понятно – речь шла о людских смертях и страданиях. Никому в голову не приходило писать на автомобиле (хотя немецких иномарок тогда не было) “на Берлин”. Это противоречило бы всему повествованию – суть дела была в том, что наши недавние предки отстояли свою столицу, а не в том, что взяли чужую. Не говоря уже о гомо-порнографических картинках изображающих акт коммунизма с нацизмом.

Но сейчас, в условиях свободы, конечно, явилось много пошлости – от чисто коммерческой эксплуатации темы до демонстрации глупой подростковой задиристости. Ну и мелкие хулиганы, облачающиеся в гимнастерки, чтобы совершать такие подвиги, как кидания яйцами и обливание немолодых женщин зеленкой. Вся эта пошлость над той бездной человеческой боли и горя, которой была Война, производит крайне отталкивающее впечатление. Это не почитание Победы – это (осознанное или нет) паразитирование.

Православная вера и почитание Победы лежат в разных плоскостях – но у них есть нечто общее. То и другое требует от меня отойти на второй план. Я тут не главный экспонат. Я должен вести себя тихо и скромно. Снять шапку, склонить голову и почтительно молчать перед памятью павших. С верой, благоговением и страхом Божиим входить в храм.

Я не считаю Александра Залдостанова дурным или злонамеренным человеком – но, боюсь, его высказывание отражает общую атмосферу пошлости. Приличия, скромность, почтительность могут показаться тонкими материями, но попробую объяснить подробнее.

Святыня – это то, что от меня не зависит, находится вне меня, и требует моего почтения. Я не могу брать Победу, жертву павших в Войне, Голгофу и Пасху и смешивать все это в одном стакане, как коктейль. Мне никто не давал на это полномочий – ни павшие в войне, ни, менее всего, Христос. Победа – и, уже тем более, Христос – это не то, чем я могу распоряжаться по своему усмотрению.

У Льюиса в “Письмах Баламута” есть интересное напоминание о том, что человек может использовать слово “мой” в разных значениях. “Моя вера” может означать несколько разные вещи – “моя” в смысле “сваренная мной на коленке из подручных ингридиентов” или “моя” в смысле “та, которую я принял от Церкви и которой присягнул”. Во втором случае я не могу этой верой как-либо распоряжаться. Я могу только принять ее, стараться понять ее, расти в ней – но ни в коем случае не менять ее. Обожествление чего бы то ни было, приравнивание чего бы то ни было к голгофской Жертве Спасителя, перенесение политических оценок в религиозную область – это то, что в рамках церковной веры делать невозможно.

Называть Киев, Матерь городов Русских, город Крещения Руси, город Святых “Иудой” – это невыносимая пошлость, совершенно независимо от отношения к нынешним киевским властям. В Киеве служит митрополит Онуфрий, этот удивительный и великий пастырь, в Киеве множество наших православных братьев и сестер – и просто взять и кинуть “Киев-Иуда” – это непристойно.

Можно одобрять московские власти и резко не одобрять киевские – сколько угодно, всякий имеет право на свою политическую позицию – но использовать Евангелие в видах сиюминутной политической агитации, это значит прямо нарушать заповедь Божию:

“Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно” (Исх.20:7)

Можно и должно почитать павших в Войне – делая это с надлежащей торжественностью и приличием. Но мы молимся Христу, нашему общему Искупителю и Судии, об упокоении их душ, а не им. Люди могут быть достойны нашей вечной благодарности, но вот обожествлять их (или их деяния) – значит, не почитать ни людей, ни Бога.

Два дня до студня

На Вербное ели корюшку. Корюшка – это такая рыбка. Невзрачная, но ароматная.
Пахнет первым весенним огурцом.
Когда-то огурцы на столе только весной появлялись.

Корюшка – этакий символ Петербурга.
Как Путин.
Или как Медный всадник.
Весенний символ. Весна в Петербурге пахнет корюшкой.

Бабушка – моя теща – долго смотрела, как зять – то есть я – радостно потребляет корюшку. И, покачав головой, спросила:
– Студень на Пасху сделать?

photosight.ru. Фото: Игорь (Arctium)

Теща моя готовит чудесно. Лучше моей тещи готовит только моя жена. Точнее, я бы сказал: к этим двум женщинам по части кулинарии у меня претензий нету.

На Страстной бабушка едет на рынок. На рынке она идет к тетеньке, у которой уже лет тридцать покупает мясо на студень.
И покупает она там, представьте себе, не голяшку. Разумеется, не голяшку, в которой одни жилы, а мяса самая малость. И, конечно же, не кострец и не оковалок. Слишком дорого и никакого навара.
Нет-нет, на рынке бабушка покупает только подбедерок и, конечно же, мостолыгу. От них в бульоне самые крепость и густота. А тоненькие мясные волокна придают студню неизреченную нежность и чудесный воздушный узор.
Студень варится ночью. Несколько долгих часов. Потом под утро в него кидают лук и морковку. И зеленую сельдерюшку. И какие-то белые душистые корешки.

Обещание студня на Пасху – это внушает! Это укрепляет уверенность в завтрашнем дне. Дает силы бороться с унынием навалившегося бытия.

Просыпаясь в Великий Понедельник, отвозишь в школу детей, далее следуешь в храм на Преждеосвященную и согреваешь себя надеждой:
– Шесть дней до студня.

На службе стараешься о студне не думать.
Тропари часов с земными поклонами усердно содействуют таковому воздержанию.
Под невнятное чтение псалмов, однако, мечтания вновь пробуждаются. И незаметно доходят до высочайшей точки.
В воздухе уже пахнет чесноком и мясным бульоном.
Рука тянется в поисках вазочки с хреном.
Волокна мяса застревают между зубами.
Тщетно пытаешься извлечь их оттуда языком.

Евангельские чтения возвращают сознание на место. Мысли о студне отступают.
Молитва Ефрема Сирина загоняет чревоугодливые помыслы куда-то в район солнечного сплетения. Где они и прячутся до нового чтения псалмов.
Дальше студень не раз еще пытается взять реванш на «изобразительных». И даже прорывается на саму Преждеосвященную.
Здесь на выручку приходит «Да исправится молитва моя». Причем Бортнянский содействует борениям со студнем эффективней, чем прочие композиторы.
«Исход» укрепляет слабеющие силы подвижника. Книга Иова не оставляет студню ни малейшего шанса. На «Ныне Силы небесные…» наступает долгожданная тишина.

Читать еще:  Чем чаще исповедуешься — тем ты благочестивее?

Вечернее богослужение в эти дни немногословно и аскетично. «Се жених…» и «Чертог твой…» покаянной своею красотой умеряют пыл разыгравшегося сластолюбия.

Выходя на улицу с утрени, видишь алый закат над заливом.
Обалдело зажмуриваешься.
Вдыхаешь невский весенний воздух.
Чувствуешь запах корюшки.
И на выдохе, не выдержав, произносишь:
– Пять дней до студня.

Во Вторник история повторяется. Но повторяется уже с вариациями. Вариациями на важнейшие для Великого Вторника темы. Куда поехать летом отдыхать.
«Иже на всякое время, на всякий час…» Жена, разумеется, хочет на Майорку. А я предпочел бы Крит. На Крите живут Православные. А мы, Православные, Православных любим.
«Иже в шестый день же и час…» прерывает благочестивые размышления о Крите.
После земных поклонов мысль успокаивается, затихает. Но с началом девятого часа возвращается обратно на Крит.
На Крите живут греки. Там много старинных храмов. Там красивые горы. По горам раскиданы уютные живописные белые домики.
Как чудесно теплым критским вечером остановиться в такой вот деревеньке. На площади под огромным раскидистым платаном присесть за столик сельской таверны. И заказать. Что бы там заказать?
Ах, да:
ароматные дзадзики с критскими травами,
пахнущие дымом сувлаки на шпажках,
нежнейшее стифадо из молодой говядины
и критский салат из помидор, с козьим сыром и сушеным хлебом.
Ну, да и кувшин вина! Домашнего греческого вина!

«Иже в девятый час…» пытается вернуть тебя с земли обратно на небо.
Вечер Великого Вторника беспокойным балтийским ветром шепчет таинственно и влажно:
– Осталось четыре дня до студня.

Помыслы Великой Среды становятся богаче и разнообразней. К ожиданиям студня и мечтаниям о греческом лете неожиданно добавляются воспоминания о первой любви.
Они приходят на третьем часе.
Это было тридцать лет назад. И она была ужас как хороша.
Маленькая.
Тоненькая.
Со вздернутым носиком.
Я пригласил ее танцевать. А она мне отказала.
Я подарил ей цветы. А она их выбросила в окно.
Нет, все-таки она была дура. Потому что взаимностью ответить не сумела.
Да и что бы я делал, если б она ответила?

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Последняя в Великом посту кафизма перемежается целомудренными размышлениями.
Размышлениями о том, что, впрочем, и эта девушка в синей кофточке и белом платке, которая стоит перед тобой в очереди на исповедь, значительно уступает той, не принявшей тебя, давнишней.
Маленькой.
Тоненькой.
Из двадцатого века.
Ну, и не о чем тут размышлять. Не о чем.
«Помяни мя, Владыка, егда приидеши во Царствии Твоем!»
Все. Опускаемся на колени.

А вечер Великой Среды уже приговаривает чуть слышно:
– До студня осталось три дня.

Великий Четверг кажется водоразделом. После Тайной Вечери мысли о студне, Крите и первой любви, словно конница фараона, тонут в волнах приближающейся Великой Пятницы.
Вечером, когда Двенадцать Страстных Евангелий прочитаны, в храме наступает какое-то особенное безмолвие. Люди прячут глаза. Молчат. Изредка кивают знакомым, прощаясь.
Голоса дрожат. У многих на глазах слезы.

В неподвижном вечернем воздухе повисает главное:
– Все. Приехали. Мы Бога убили.

И кажется уже невозможным прошептать даже в мыслях:
– До студня осталось два дня.

…отчего же невозможно? Вполне возможно…

В Пятницу вечером, раздавленный погребением Господа.
И какою-то всеобщею открывшейся Вселенскою тишиной.
С сердцем сокрушенным возвращаешься из храма.
– Кого погребли? Кого похоронили?
– Да, Бога! Бога, убитого нами же.

Вернувшись домой, берешь телефон. И, на всякий случай, звонишь теще:
– Ну, как там студень? Варится? Не купить ли хрену?

На Пасхальной трапезе собирается наш приход.
Мы не очень много знаем друг о друге. Мы редко общаемся вне храма.
Но в Пасхальную ночь, как никогда понимаешь, что мы вместе. Что мы – Церковь. Мы – община. У нас такая общая радость! У нас такое общее ликование о Воскресшем Господе!

Хочется, подобно иерусалимскому арабу, посадить всех наших прихожан на плечи и бегать по городу, крича на весь белый свет:
– Христос Воскресе! Люди! Что же вы спите! Что ж вы прильнули к своим телевизорам! Выходите! Хотя бы откройте окна! Радуйтесь с нами! Потому что воистину Воскресе Христос!

И вот мне хочется для этих родных людей произнести на трапезе слово. Разделить с ними эту радость. Рассказать им про то главное, которое не дает молчать.
Просишь благословения у отца настоятеля. Поднимаешься из-за стола и говоришь. Говоришь примерно так:

– Вы знаете, прошедший пост, и наступившая Пасха в очередной раз показывают нам, что Бог любит нас совершенно просто так.
Безо всякой причины.
Ни за что.
У Него просто нету причины нас любить.
Ни-ка-кой.

Наш пост был не пост.
Наша молитва – не молитва.
Наша скорбь – не скорбь.
И радость – не радость.

Ему не за что нас любить.

Каждый раз в Великую Пятницу я задаюсь таким вот вопросом:
А зачем Он по Воскресении снова пошел к апостолам? Зачем? Почему Он не пошел к другим?
Они же Его предали? – Предали.
Они Его бросили и разбежались.
Спросите любого современного человека, чего вы никогда не простите ближнему? Он ответит: предательства.
Мы не мыслим сами себя предателями… Понимаете? Ну, никак не мыслим.

А зачем Он обратил римского воина? Воина, который ребра пронзил Ему копьем.
Мы не мыслим себя мучителями…

А для чего Он исцелил Малха? Да-да, для чего он исцелил Малха, который пришел схватить Его в Гефсиманском саду?
Мы не мыслим себя преследователями Проповедующих Правду…

А Павлу-гонителю зачем Он явился? Зачем?
Мы не мыслим себя гонителями Истины…

Но кто же мы тогда такие, хотелось бы понять? Наше-то какое место во всей этой истории?
Вот мое лично место? Какое?

Есть такая молитва, которую многие из нас произносят каждую неделю. Некоторые – хотя бы раз в месяц. А кто-нибудь – раз в год. Каждый по-разному, но мы, христиане, все ее когда-нибудь произносим.
Это молитва Иоанна Златоуста «Ко Святому Причащению».
В ней есть одна фраза, которая звучит, как приговор.
«От них же первый есмь аз».
Помните? Помните?

«Пришедый в мир грешныя спасти» – это про нас. Это мы признаем. Это – как утешение.
А «От них же первый есмь аз» – это как приговор. И это вряд ли про нас.

Но поскольку слова молитвы начинаются с нашего обращения непосредственно к Богу:
«Верую, Господи, и исповедую», –
то шансов отмолчаться нету. Приходится разбираться.
Я что? Я действительно перед людьми и перед Богом исповедую, что я первый из грешников?
Или я притворяюсь и вру?
Так вру? Или исповедую?
И что я, собственно, исповедую?

А вот то, что не «один из». Понимаете?
И даже не «один из первых».
Я просто первый!
Я – первый грешник!
Я – худший!
Я!

Апостолы разбежались? Нехорошие апостолы?
– От них же первый есмь аз!

Петр отрекся трижды?
– От них же первый есмь аз!

Воин пронзил сердце Христово?
– От них же первый есмь аз!

Павел гнал Христа?
– От них же первый есмь аз!

Иуда предал Христа?
– От них же первый есмь аз!

Пилат предал Его на пропятие?
– От них же первый есмь аз!

Читать еще:  Режиссер «Голгофы»: Ненавижу маленькие жемчужины

Воины терзали плетками Его тело?
– От них же первый есмь аз!

Каиафа всеми неправдами добился Его смерти?
– От них же первый есмь аз!

Я – хуже, чем Каиафа…

Вот мы с вами сейчас встречали воскресшего Христа. И читали эту самую молитву. Завидев своего Спасителя, мы ему честно и сокрушенно признались:
Мы были худшими, Господи!
Мы были хуже, чем твои мучители.
Мы были гаже, чем твои предатели.
Перед Тобой, Господи, совершенно никчемный материал. Совершенно никчемный! Неужели Ты этого не видишь? Теперь я понимаю, почему Ты пошел к апостолам. Потому что мы еще хуже. Так зачем же Ты пришел к нам?

– Неужели Ты не видишь, что Ты мне не нужен, Господи! – хочется мне заорать Ему, стоящему на пороге.
– Мне даже студень дороже Тебя! Простой говяжий студень!
– За миску студня я бы продал Тебя! Даже не за сребреники, а всего лишь за студень!
– Выйди от меня, Господи! Потому что я – первый грешник!
– Я – худший!
– Я!

– Отче, – хочется мне прошептать Ему. Ему Воскресшему! Входящему к нам во Славе!

– Отче! Я согрешил против Неба и пред Тобою, и уже недостоин называться сыном Твоим!

photosight,ru. Фото: Сергей М.

А Он? А Он, представляете? Подходит. Обнимает меня за плечи. Прижимает меня к Себе, гладит по голове и говорит:
– Да, ладно, сынок…
Просто ты был мертв и ожил.
Пропадал и нашелся.
Принесите ему лучшую одежду.
Заколите откормленного теленка.
Станем есть и веселиться!
Кстати, бабушка просила передать тебе студень.

Вот такой у нас Бог. Понимаете?
Вот такой!
И слава Ему во веки!
Аминь!

“Имейте совесть, вы мешаете людям молиться!”

Никто из нас не предаст Христа

Как же мне хотелось к концу Великого поста написать что-то светлое.

Что не пролетел он как обычно впопыхах и никчемной суете, и я хоть на шаг, но приблизилась к Богу. Что я не просто не ела мяса, клала поклоны и читала правило, а открыла свою душу и впустила туда Спасителя.

Что я не только стояла в церкви на длинных службах, тайком любуясь собой, а взглянула на человека, который меня раздражает, – вонючего бомжа, алкаша, неверующего члена семьи, да кого угодно, – и вдруг увидела в нем Его. Его! Чистого и прекрасного! И что теперь я, ликуя, могу крикнуть: “Христос Воскресе!”. А мне ответят: “Воистину воскресе!” Нет, Он, конечно, воскрес, иначе бессмысленно все. И я и так крикну это с радостью и трепетом.

Но я хотела чувствовать, что живо мое сердце, и я не зря постилась…

… Шла Литургия Великого четверга. Я собиралась причащаться и, пробравшись через толпы народа почти к самому алтарю, затаив дыхание, вслушивалась в слова молитв.

Я знала, что опять за пост потерпела поражение по всем фронтам. Но может хоть сейчас, в эти дни, когда вот-вот произойдет страшное, и Христос, которого я так люблю, пойдет за меня на жуткую смерть, я возьму себя в руки стану – не достойной этого, нет… Это невозможно. Но хотя бы немного чище. А еще я слушала про Иуду и думала, что какая бы я не была, я никогда не предам Спасителя. Никогда!

Я посмотрела вокруг. Рядом стояли люди, знакомые и нет, и мне казалось, что они чувствуют то же – никто из нас не предаст Христа.

“Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими: не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем”, – пели в храме. И мы все были там, на той Вечери, рядом с Христом. Мы молились, крестились и были собраны, как никогда…

“Оно и видно, что больной”, – ехидно донеслось сзади

И вдруг по благоговейным рядам прошло какое-то волнение. Что-то “инородное”, несоответствующее моменту появилось на нашей со Христом вечере.

К алтарю пытался пробраться какой-то мужчина. Лысый, худой, со странно-горящими глазами.

Кто-то молча пропускал, как будто и не замечая его острых локтей, потому что был весь ТАМ – со Христом. Кто-то удивленно смотрел. Кто-то раздраженно шипел: “Имейте совесть, вы мешаете людям молиться!”

– Мне надо в алтарь! Мне очень надо! – повторял мужчина и пробирался вперед.

“Надо же, сумасшедший какой-то, – мелькнуло у меня в голове. – Ну да, такие часто туда ломятся. Особенно на Страстной”.

Мы, стоящие впереди, теснее сомкнули ряды перед его носом.

– Пожалуйста, пропустите, – просил он и из последних сил пытался прорваться.- Мне надо исповедоваться.

– Исповедь закончилась! Надо вовремя приходить! – строго сказала какая-то бабулька и, умиленно посмотрев на икону, перекрестилась.

– Нельзя в алтарь! – квакнула я и, встав перед дядькой, решила, что умру, но неблагочестия не допущу.

– Не толкайте меня, я больной, я сейчас упаду, – простонал мужчина, обращаясь к кому-то.

– Оно и видно, что больной, – ехидно раздалось откуда-то сзади.

– Подумаешь, задели его слегка, – донеслось сбоку.

“Вот хам, – подумала я. – Захожане, что с них взять!”.

И еще сильнее и благочестивее вросла в пол.

В этот момент из боковой двери алтаря, перед которой все это происходило, вышел один из священников.

“Ну, сейчас он ему устроит, – потерла я про себя руки, – раз нас не слушает”.

И облегченно перекрестилась.

Он шел ко Христу и успел!

Но батюшка посмотрел на него, и, протянув руку, вырвал из нашей толпы. А потом обнял за плечи и, отведя чуть в сторону, начал исповедовать.

Из двери выглянул другой священник и через несколько секунд вынес странному дядьке стул.

Мы, благочестивые прихожане, удивленно переглянулись.

“Чадо крутое что ли?” – было написано у нас на лицах. Да нет, не похож. Неказистый слишком.

– Да это же N! – всплеснула руками одна старушка.

Я пригляделась. Да! Это был N. Раньше он был постоянным прихожанином и даже вроде кем-то работал в храме. Мы мало общались, но я знала его в лицо. А потом N. заболел онкологией и на какое-то время исчез. Он так изменился, что в тот день мы его не узнали.

– Надо же, еле сидит, а пришел в храм, – прошептал кто-то, знающий мужчину…

Мне было видно N. Бледный и слабый он, действительно, еле сидел на стуле, вздыхал и вытирал лицо. Было видно, что держится он из последних сил. Но пришел, хоть и опоздал.

Я вспомнила, как он просил пропустить, туда, вперед, к Богу. А мы дружно сомкнули ряды. И задохнулась от стыда.

Я видела, как просветлело его лицо, когда он причастился. Потому что, он шел ко Христу и успел! И как улыбнулся мне потом. И чуть не разрыдалась…

Я хотела опять почувствовать, что мы все ТАМ – на той Вечере, с нашим Спасителем. И не могла. Нас там не было. Что-то “инородное” прошло по нашим рядам. И исчез Бог из наших сердец. Там были пустота и склоки. И мы просто стояли в храме.

Я думала о том, что я не Иуда и никогда не предам Христа. Я обязательно увижу Его в любом человеке – в ближнем, в дальнем, приятном и неприятном. И знала, что это не так. Что я опять оттолкнула, не поверила, не пожалела, и не предательство ли это?

Я хотела написать что-то светлое. Что пост прошел не зря и воскресло сердце мое… Но воскресло ли оно?

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector