2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Чувство метлы. Писатель Майя Кучерская — о безденежье и кризисе

Рецензия на книгу Майи Кучерской Плач по уехавшей

Рецензия опубликована в журнале «Дружба народов» № 6 за 2014 год

Первое впечатление обманчиво. А ведь не читал других рецензий, специально не искал, отводил глаза, увидев случайно, чтобы все свое, ни чужого слова, мысли, строки, авторитета, знания. Просто взял в руки в магазине, на обложке — «ПЛАЧ», крупно, плавающе, волнами, а потом мелко под ним — «по уехавшей учительнице рисования». И на обороте фото в очках — «Ее последняя книга «Тётя Мотя» спровоцировала оживленную дискуссию о современном семейном романе и победила в читательском голосовании премии «Большая книга». Приз зрительских симпатий. Другие призы академики раздают, хмурые, суровые, со степенями, борода, кофта крупной вязки, взгляд сверх очков, пальцы на правой руке пожелтели от трубки. Этот — читатели. А я вот Мотю эту, Тётю не читал, мимо прошла. Наверстаю, вон она, в разделе «Женская проза». Не люблю этот раздел, кто ввел в литературу гендерные признаки? Но мы о другом. О «Плаче». «По уехавшей учительнице рисования». Майя Кучерская. А куда она уехала? Надолго ль? Кто плакал собственно? Почему? Сейчас расскажу.

Рассказ «Nostalgia», стартующий первым, сразу читателя предупреждает звездочкой — «орфография и пунктуация авторские». В рассказе два десятка новелл, не новелл даже — сюжетов, образов, характеров, штрих-пунктиров, точка-точка-тире. Автор самозабвенно жонглирует этой самой орфографией — «счас», «отправисся», «можт», «тогось», «штоль». Будто русских слов давно во рту не держала. Майййййя… Сидит как бабка-старушка на завалинке возле избы, с товарками своими разговаривает… слышь, Никитична… о том, о сем, а что делать еще бабке в деревне на пенсии. Так себе истории (не бросай книгу, читатель, потом пожалеешь) — тут про Ольгу Петровну, которая в туалет пошла, там про крокодила, в совхоз его привезли, здесь о том, как ребенка в капусте нашли. А вот про Алешу, у которого ноги не было и девушки его не любили. Шукшиным пахнуло. У того Колька такой же. Ногу отрезали в больнице. Он потом из-за несчастной любви застрелился. Не до смерти, правда. Выжил, ну их, баб этих. А Алеша не стрелялся, в другое время жил — стал в Москве милостыню просить, афганец как будто. Много насобирал, богатым стал, «Форд-фокус» купил, от девочек отбоя нет, ну и что, что калека. Нет, до Шукшина далеко (не торопись с выводами, читатель), не тот язык, у Василь Макарыча исконный, сам течет, по-родному, Алтай-болтай, а тут притянуто, пришито, нитки торчат, стежки неровные, не фабричный пошив. Чуть не закрыл книгу (ошибся, зря купил!). Жалел бы потом. А в конце рассказа пометка — «Лос-Анджелес, 1995». Вот эквилибристика авторская откуда (Кучерской тогда было всего 25) и название — «Nostalgia». Она ж в те годы там и училась-жила, в Калифорнийском университете на отделении славянских языков и литературы. Как не затоскуешь по родному слову. Только вот, какой же «Форд-фокус». Это название в 98-м появилось. В 95-м «Форд-Мондео» был. Ох уж эти филологи… драндулет от лисапеда отличить не могут.

Ну да, первое впечатление обманчиво. Уже второй рассказ (всего их 14) сбивает читателя с ног, и ты понимаешь: в руках твоих — книга! Нет, не так — в руках твоих КНИГА. Тут тоже эквилибристика, тоже орфография, но другая, русская, приятная, забытая. С первых строк тебя словно окутывает авторский «настоянный на неполезных травах смех», ты словно сидишь за одним столом с зашедшей на чай девушкой Женей, которая «смотрит на тебя волооко», а сама «медленная и знает мало слов». Иной язык, старше, умней. И не коробит даже Гриша, наркоман со стажем, когда он хочет «покакать» (наркоманы часто хотят «какать»). И бежит неторопливо повествование, обтекает тебя вместе с главной героиней, «ему на тебя наплевать, и ты, ты тоже станешь наркоманка»… У нее муж, двое детей, семья, а словно одна. Одиночество. А потом затягивает куда-то, будто меняется ветер, погода, жизнь, воздух. Воздух. — «Ребята. Возьмите меня с собой. Я знаю, там плохо, там наркоманы, ну, но я и не буду курить и колоться тоже, я просто сяду в углу и буду сидеть, тихо-тихо, вжавшись в стенку спиной… будто я одна и никого у меня нет… никого». А любовь? Любовь. Нет любви. Некого любить. И снова меняется ветер, он свежий бодрящий, другой. Монастырь, отец Василий. Бог. Ни о чем разговор, вообще разговора нет — «давайте-ка помолимся вместе, Машенька». И словно уходит все. И меняется жизнь, появляется смысл, Пасха, исцеление. И Гриша вдруг звонит: Христос Воскрес. Нет больше наркомана.

Бог, Любовь, Одиночество и Воздух. Вот распятие, крест новой книги Кучерской, четыре колеса, реперные точки, ноги, руки, времена года, стороны света. Как говорится, ИМХО. Все герои ее на перепутье, как в сказке, направо пойдешь — Бога найдешь, налево — Любовь, прямо пойдешь — там Воздух, дыши в полную грудь, обратно вернешься — Одиночество захватит. Мечутся герои Кучерской, повернет направо, плохо там, налево пойдет, тоже не то… назад. может назад?… или нет, давай вперед… там воздух, в полную грудь…

Героям Кучерской его катастрофиче-ски не хватает. Алеше в «Химии «Жду»», там «все началось с воздуха. Менялся его химический состав. Что-то из него вынимали… кислород исчезал вовсе, вытеснялся углекислым газом». Для героини «Среднестатистического лица» (кстати, Кучерская часто не называет имен героинь, просто ОНА) «воздух вокруг разреженный, бледно-голубой… отсутствующий». Писатель из «Маргиналий-2» вырывается из душного города куда-то в провинцию… одиночество позади, хотя там жена… что жена — «забивала свои гвозди в него каждый день вообще», «семь тысяч рэ в месяц — это не серьезно», он ушел… на год… временно… литература требует покоя душевного, это — как монашество, надо жить в тишине, во внутреннем затворе, а впереди воздух — «объемный. Плотный. Многосоставный. Можно жевать. Расслаивать». К воздуху, к свежести рвется и маленький, детдомовский (снова одиночество), с чугунным ядром тоски, тайного гнева — а ведь копает себе землянку, чтобы прожить в ней зиму — герой рассказа «Пригодное для жилья». И снова где-то рядом Бог, но мальчику не к нему, хоть он и работает в монастыре, да только при подходе к собору начинает казаться, что его душат. Мальчик рвется к воздуху. В этом рассказе он самый насыщенный, с грозой, с проливным дождем, с льющейся на землю влажной свежестью, запахом мокрой хвои, благоуханием роз у дома, чуть подернутым ароматом смолы… воздух дает мальчику победу… победу над собой, своими терзаниями, одиночеством.

Герои постоянно в поисках любви, любви на грани предела человеческих чувств. Бывший игумен ищет свою «сестренку», встреченную много лет назад на остановке в Калуге, мать двоих детей — своего Яшу, никогда не виденного, sms-ошибку, фейка из айфоновского чата, двадцатилетняя Анна в «Игре в снежки» — Саньку, еще девочку-школьницу, нет, все целомудренно, просто целовались. В поисках любви и героиня «Маскарада в стиле барроко». К мальчику, сыну богатого родителя, избалованному деньгами и женским вниманием, нравящемуся всем девчонкам вокруг. Спотыкаюсь о фразу — «Ему тоже много кто нравился, но по очереди. Очередь двигалась довольно быстро». Перечитываю, перечитываю. Как просто! Героине не хочется в очередь. Хотелось его победить? Это не мой знак вопроса. Вопрос ставит Кучерская.

Самый пронзительный рассказ сборника это «Химия «Жду»». «Раб Божий Алексей» принимает решение уйти в монастырь, готовится к этому тщательно, работая уже, будучи студентом, на послушании, словно примеряя на себя нелегкое будущее, молитвы, труд, отрешение от мирских хлопот, суеты. Но что-то уже гложет, отвлекает его — мечется, то ловя в себе желание к той маленькой, круглолицей, прыскавшей от его шуток в кулачок, сестренки, мечтавшей, как и он, о монастырской жизни, то встречая в собственном видении Преподобного Амвросия Оптинского. И эта неуверенность, стремление разорваться тянется через весь рассказ, уход из монастыря через четыре года, так и не узнаем почему, только догадки, автор говорит в полголоса — тсс, потом шепотом, не слышно… что-то там нечестивое делали святые отцы — как! Вы же «проповедовали бескорыстие, жертвенность, целомудрие, любовь к ближнему и Богу». И скинуты одежды дьякона и возвращено себе мирское имя и начаты поиски той сестренки. Годы ушли, восемь лет, внутри свадьба, семейная жизнь, сын, борщ, клюквенный кисель, котлеты, никакого Бога. Та жизнь забыта. И вот она встреча, случайная, в поезде, «а помнишь», Оптина Пустынь, весна, Великий пост. Разгорелась любовь, которая тлела эти годы, словно прочтенная давным-давно и казалось забытая навсегда молитва, а нет, только возьми в руки, открой на нужной странице — и вспомнишь враз, а забудешь слова, так их подскажет сердце. Встречи, редкие, раз в месяц, в два… не могу, семья, муж… он у меня… Кто? Давай не будем. А потом вообще… я буду тебе звонить один раз в год и вынимать симку из телефона. Так надо. И развязка! По силе восприятия развязка рассказа пробивает насквозь, навылет. За последние несколько лет такую мощь, сказанную простыми русскими словами, я ощутил только у Андрея Дмитриева в «Крестьянине и тинейджере», когда главному герою, больному неизвестной кожной болезнью и испробовавшему все, простая деревенская женщина говорит — все пройдет, нужно только помыть ноги мылом, которым обмывали покойника. И вот через много лет после смерти его любимой, с которой он был близок лишь однажды, да и при каких обстоятельствах (не о том речь) и потом расстался навсегда, но все эти годы любил, буднично передают мыло — на… мы обмыли им твою Сашеньку… И у Кучерской так же… ни слова о муже, столько лет измен, пусть раз в год, но тоже измена. Так он — священник! — понимает вдруг главный герой. Она — матушка. До него доходит, что измена ее не перед мужем вовсе — перед Богом. Рвется рассказ, расстались, ему на воздух, не встретимся, и сразу сердце рвется… инсульт, инфаркт (а зачем жить, лучшее позади), Алеша возвращается к Богу, хочет попросить прощения то ли за себя, то ли за нее, согрешили… «Никогда уже больше, Алеша, не будет у тебя такой радости», — шепчет Бог и главного героя освещает луч — день его крещения.

Читать еще:  Где сдать тест на коронавирус? И что еще надо знать, если вы заболели

Трудно на трех страницах выдохнуть, все, что обрел читая. В десять тысяч знаков не вложить мысли о каждом из четырнадцати рассказов. Да и не нужно, будет не интересно читателю. Плач. Плачь. Существительное. Глагол. Слезы на повороте страницы. Не женская проза. Просто хорошая! Не делится по гендерному признаку. Так о ком плач? О литературе! Хорошей литературе. Мало ее нынче. А учительница куда уехала? Да никуда… Здесь она. Кучерская ей фамилия. Учит нас. Богу. Любви. Дышать. Уводит от одиночества. Ну и русскому языку, понятное дело, учит. С авторской орфографией и пунктуацией.

Неудобные герои и неуютные вопросы Майи Кучерской

Прежде всего, неравнодушие читателей — лучший подарок для писателя, говорю без всякого сарказма. Майя Кучерская сознательно и очень грамотно ведет свою линию поперек мейнстрима церковного сознания. Не думаю, что это эпатаж ради эпатажа или пиар. Скорее желание отстоять себя и свое право писать и думать честно.

Подача и образ мыслей Кучерской близки тем, кто биографически близок ее героям и на опыте знает среду и проблемы «Бога дождя» и «Кукуши». Ее аудитория довольно четко очерчена — это люди, которые пришли в Церковь достаточно давно, скорее всего, в начале 90-х. В основном гуманитарии, по крайней мере, с высшим образованием. Это люди, прошедшие через неофитский порыв, полосу относительной стабильности и вошедшие в затяжной кризис. Герои Кучерской — в честном тупике. Они, может быть, не особенно возвыышенны. Они не подвижники. Но они живые люди, а не картинки из житий. Этим и интересны.

Я могу понять тех, у кого сочинения Кучерской вызывают отторжение. Действительно, у отчетливо христианского автора (и его героев) вдруг какие-то Леонид-Андреевские настроения, метания, «проклятые вопросы» наконец. Ни следа умиротворенности, достигнутой или имитируемой гармонии и т.д. Вот многим и мерещится «противоречие в определении». У нас ведь какой стереотип православного автора? помесь Шмелева с Зайцевым. Хорошо еще, если не монаха Лазаря с И.Литваком.

Ну что же, надо признать, пусть это кому-то и неприятно, что церковь неоднородна. Особенно неоднородна она сейчас, медленно и мучительно выползая (да, всё еще) из-под обломков Советской власти, а заодно и того, что к Советской власти привело. И в ней есть целый пласт людей, мучительно ищущих Бога и себя, идущих от тупика к тупику. Именно они — постоянные и заинтересованные читатели М.Кучерской. Я один из них. Возможно, это закон церковной жизни, не знаю. Но есть, повторю, целая страта людей, пробывших в церкви энное количество лет и внешне продолжающих быть в ней, при этом чувствующих себя отдельными. Эта «отдельность», поверьте, вызывает не гордость, а тоску и ужас. Больше тоску. Чувствуешь себя как на сцене. Или как в каморке папы Карло перед нарисованным очагом. Многие говорят тебе, что на самом деле этот очаг греет. Другие (особенно умные и хорошие люди) говорят тебе, что за ним волшебная дверца. Но ключика у тебя все равно нет, и где взять — непонятно. Это очень субъективный взгляд, и наверняка неправильный. Важно сейчас другое: очень многие через это состояние прошли, с теми или иными потерями. А кое-кто в нем застрял. Книги Кучерской — о том, как жить с этим.

Майю Кучерскую иногда хвалят за честность. Честность не главное достоинство литературного произведения, говоря вообще. Но одно из основных и незаменимых именно в том жанре, в котором написан «Бог дождя» и «Кукуша». Если это не правда, не стоило и огород городить, не стоит и читать. Если же это прожитый и выстраданный опыт, он чрезвычайно дорог. Хотя, возможно, всем по-разному и по разным причинам. Тот, кто был в этой шкуре, узнает брата. Тот, кто сейчас в таком или в похожем месте, как минимум поймет, что он не один такой, что это бывает, а главное — что это проходит. Тот, кто никогда не бывал в унынии, не знал богооставленности. а есть такие? Что ж, наверное, им действительно читать Кучерскую незачем. Но боюсь, это вовсе не признак духовной высоты. Скорее, признак черствости. Ничего, у многих с годами проходит.

Я далек от того, чтобы идеализировать Кучерскую как писателя. Она не великий прозаик и не самый любимый мной из современных авторов. Но я хочу защитить ее право писать честно, пусть она и не нуждается в моей апологии. Дело в том, что писатель не обязан быть пастырем, «указывать путь», как говорят одни, или «ориентироваться на публику», как советуют другие. Он может делать и это, и то, и многие хорошие писатели так поступали. Но хорошими писателями их делало не это. И любим мы их не за это. Настоящая книга написана кровью сердца, как ни пафосно это звучит. И почему, собственно, писатель (да любой человек), входя в церковь, должен быть лишен права грустить, страдать, возмущаться? Не перестаем ли мы иногда быть людьми, сделавшись (а может, назвавшись?) христианами?

Легко давать благочестивые советы, как все мы знаем. И как же тяжело слушать их. Тяжело и бесполезно. Не разумеет сытый голодного и не может ему помочь, если сам голодным не был. Легко быть правильным за чужой счёт. И легко в этом случае уподобиться благочестивым и разумным друзьям Иова. Помните, как хорошо они всё знали? И как складно рассуждали? И как хорошо у них всё было в духовной жизни? И как оценил их советы Господь? Кучерская — в амплуа Иова на нашем безрыбье, в сусальном раю поделок и рассказов о том, «как надо» и «как должно быть». Поучимся плакать с плачущими, это полезный навык для христиан.

Предпоследний абзац «Кукуши» — четко высказанный манифест. Ему предшествует пассаж от лица коллективного голоса церковного народа, про быструю и скорую помощь старцев, про земельку с могилки, про маслице, кафизмы и прозорливость. И беспощадный ответ(к себе, к себе беспощадный!):

«Не верю. А если и поверю, все равно не поможет, слишком легкий путь. Нет уж, живи, мучайся, кукуша — так называл подружку ее муж, а я называю себя, потому что кто еще меня так назовет — чтобы каждый день, каждую секунду было невыносимо, чтоб трудно было дышать, ноги отказывались идти, руки делать, голова думать, сердце любить — все равно, каждый Божий, напомним, день. Хочешь не хочешь, пробивай башкой эту безнадежность, прогрызай в глухой стене беспричинной муки дыру. И сплевывай отгрызенное сквозь зубы. Называется — честно нести свой крест.»

А заканчивается рассказ, как и «Современный патерик», все-таки темой Пасхи. Этого нельзя не заметить. Это не может быть случайным.

Современный патерик. Чтение для впавших в уныние. Майя Кучерская — отзыв

Чтение для впавших в уныние (с). Веселые и не очень «сказочки» о современном православии от Майи Кучерской. Эта книга и повеселит, и заставит задуматься.

Добрый день!

На моем любимом сайте irecommend.ru я зарегистрирована уже полтора года, однако написать отзыв на книгу решилась впервые. Все же сильное впечатление произвели на меня рассказы о жизни, мыслях и поступках современных православных: батюшек, старцев, монахов и монахинь, а также обычных верующих, объединенных в одну книгу под названием «Современный патерик» от Майи Кучерской.

«Современный патери́к. Чтение для впавших в уныние» — произведение Майи Кучерской, впервые увидевшее свет в 2004 году в журнале «Знамя». В 2005 году вышло отдельной книгой в издательстве «Время». Впоследствии книга неоднократно переиздавалась и неизменно пользовалась популярностью у читателя.

Читать еще:  Чего не заметили соревнующиеся в праведности

Книга, которую я читала, была выпущена в 2008 году.

Издание третье, исправленное и дополненное.

Опечатано в ООО «Уральский рабочий», Екатеринбург

Книга в твердом переплете, с симпатичной зелено-черной совой на обложке.

На обратной стороне небольшая информация об авторе, а также выдержки из рецензий на книгу.

Формат у книги небольшой, ее удобно брать с собой. Всего «Патерик» занимает 315 страниц.

Эпиграф:

После небольшого вступления, переходим к самому произведению.

Книга состоит из 15 циклов, внутри которого рассказы объединены общей тематикой.

Чтение в Рождественский пост

Чтение для вкусивших сладость истинной веры в недавнее время

Чтение для впавших в унытие

Чтение в очереди на исповедь

Чтение на ночь в женском монастыре

Православные чудеса в 21 веке

Чтение для православных родителей

Назидательные рассказы для чтения в воскресной школе

Чтение для православных девиц, мечтающих выйти замуж

«Современный патерик» я читала довольно-таки долго. Несколько рассказов перед сном или в течение дня, если есть свободная минутка, которую хочется чем-то занять (отвлечься от работы). С одной стороны можно сказать, что данное произведение рассчитано, на то, чтобы читатель разгрузил голову, отвлекся от работы, повседневных дел, с другой стороны — задумался, но, как мне кажется, не о боге, религии и православии, а больше о состоянии умов современной России.

Некоторые небольшие истории больше напоминают сказки. Даже начинаются соответствующее: «Жила-была. «. А что мы знаем о сказках?

Сказка — ложь, да в ней намёк.

Главных героев «Патерика» я бы разделила на две категории.

  • Первая — слепые фанатики, внушаемые люди, психически нездоровые личности.

Действие в большинстве рассказов разворачивается в 80-90-ые годы 20 века, а также в самом начале 00-ых. Во многом этот период был переломным для нашей страны. СССР с ее идеологией, верой в будущий коммунизм и завтрашний день приказывает долго жить, на смену ему приходит сумбурное время 90-ых. Что было запрещено, становится разрешенным, веры в будущее нет. Не удивительно, что многие начинают обращаться к чему-то высшему, неподвластному — религии. Но есть один момент. После почти векового забвения уже никто и не знает КАК правильно верить. Собственно, эта узколобость и местами тупость, ведет к тому, что кучерские православные «сказки» заканчиваются не слишком хорошо. Я не зря упомянула ранее, что порой складывалось впечатление, что герои рассказов — психологически нездоровые люди, слепые фанатики, либо недалекие по своему уму. И речь идет не только о простых верующих, которые благодаря своей узколобости разрушают жизнь себе и своим близким, а также, например, о батюшках и духовниках, которые неосторожным советом могут подтолкнуть мирян на необдуманные и глупые поступки. Ведь так оно и есть. Такая категория граждан существовала и будет существовать всегда.

  • Вторая — служители церкви с человеческим лицом.

Это рассказы о батюшках, старцах, отцах, монахинях и монахах. Их мысли, слова и поступки направлены на достижение высшего, духовного просветления, однако не стоит забывать, что все, даже святые и старцы, — личности, обычные люди, которым свойственны свои какие-то особенности поведения, свой образ мыслей и т.д. Они могут попадать в курьезные ситуации и делать ошибки, что «очеловенивает» их. Идеальных нет, даже среди святых и стремящихся к святости.

На один из вопросов, я так до конца и не получила ответа. Как все-таки сама Майя Кучерская относится к современному православию и всем сопричастным? Она сама как персонаж появляется в одной истории, в которой таким образом проявляет свое неравнодушное отношение к вере и церкви в России. С другой стороны — некоторые рассказы полны сарказма над тупостью и слепой верой, которые привели героев к печальным результатам.

На книгу «Современный патерик» я прочла несколько рецензий. Одни утверждают, что Кучерская глумится над православием, другие же утверждают, что она, показывая человеческую сторону «святости», а также слепое идолопоклонство, приближает нас, читателей, к пониманию православной веры, наложенной на наш менталитет и историю. Думаю, каждый видит в этих рассказах то, что хочет в силу своей испорченности или религиозности.

«Современный патерик» Майи Кучерской — духовная пища для ума. Короткие, легкочитаемые, искрометные рассказы заставляют задуматься не только о религии и православии в частности, но также о состоянии нашего общества, переплетенном с историей неспокойного 20 века.

Рекомендую к прочтению всем впавшим в уныние и не только!

Ахилла

Главное Меню
  • Главная
  • ИсторииРелигия
  • Майя Кучерская: поступки важнее веры

Майя Кучерская: поступки важнее веры

29 января 2018 Ксения Волянская

Автор «Бога дождя», книги, которая десять лет назад стала для меня откровением и потрясением, побывала в Екатеринбурге. Конечно, я не могла пропустить творческую встречу с Майей Кучерской, и вечером 19 января в Ельцин центре мне удалось задать пару вопросов из заготовленных в блокноте.

Pussy Riot и чувства верующих

— В 2012 году вы подписали обращение православной интеллигенции патриарху с просьбой проявить милосердие и обратиться к светским властям с ходатайством о помиловании участниц Pussy Riot. Как бы вы сейчас прокомментировали отношение патриарха к этому делу?

— Как давно это было! Патриархия – часть государственной машины. Что в этой ситуации мог сделать патриарх? Сказать «нет, давайте их простим»? Да, это было бы и благородно, и красиво. Но тогда у нас тут же отменили бы патриаршество или его самого. Вероятно, к этому он был не готов.

— А к закону о защите чувств верующих как вы относитесь?

— Не понимаю, зачем он? Верующий не нуждается в защите, тем более его чувства. Они хранятся в сердце – зачем их защищать, от чего? Если только от самого верующего.

На следующий день, после мастер-класса Майи по литературному мастерству, мне удалось задать ей и остальные вопросы – не только мои, но и присланные читателями «Ахиллы».

Церковь девяностых и Церковь сегодняшняя

— В интервью 2013 года вы сказали: «Когда мне приходится снова соприкасаться и с «Патериком», и с «Богом дождя», я испытываю довольно острую ностальгию. По той светлой, романтической церковной эпохе 1990-х… По той чистоте, ясности взгляда… Мне жаль, что сегодня и церковь другая, и страна, и я». В чем изменилась Церковь, и как изменились вы?

— Тогда церковь для многих стала средоточием надежд. В 1990-е в нее хлынули молодые люди, интеллигенция, припали как к источнику воды живой. Я в их числе. Все тогда верили, что эпоха церковного подполья кончилась, церковь действительно станет независимой от государства, что времена искусственной изоляции церкви от общества позади, а значит, новообращенные христиане своей верой и любовью изменят мир.

Но выяснилось что? Что это иллюзии. Церковь земная от государства оторваться не смогла. Любой иерей, который дерзал говорить что-то, противоречащее официальной политике, например, выступать за смягчение наказания тем же «пусям», подвергался гонениям. Однако не поэтому неофиты не изменили мир. Обнаружилось: чтобы изменить что-то вокруг к лучшему, сначала надо самому стать другим, сделаться бескорыстным, сильным и мудрым. А это требует огромных усилий, постоянной духовной работы, многолетней борьбы с собой. Постепенно мне открылся смысл слов апостола Павла: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». Это было про меня. Я даже выписала эти слова на листок и повесила над столом – но даже после этого все не слишком изменилось.

— Как вы объясняете феномен успеха «Исповеди послушницы» Марии Кикоть? Книга получилась больше сострадательной или обличительной?

— Успех есть, но, насколько я понимаю, особенно широкий в кругу посвященных. Больше других Марии были благодарны те, кто прожил похожий опыт. Это очень важно – заговорить, наконец, о том, с чем сталкиваются послушницы в монастырях. Доносительство, дедовщина и социальное – хм – неравенство, постоянные унижения, давление, перегрузки физические… Мне бесконечно жаль каждую такую девочку, которая приходит в монастырь полная надежд, веры в идеальную игуменью и в идеальную себя, которая все снесет и стерпит, а потом станет святой. И вот эти ожидания расплющивают человеческие слабости, и чужие, и свои, российская бедность, то обстоятельство, что монастырю нужны вовсе не молитвенницы, а рабочие мозолистые руки, которые будут делать свою работу даже до смерти. Тяжко? Невыносимо! Выговорить это нужно. Хорошо, что это случилось. Теперь осталось понять, почему так.

Ведь нового в этой книге сказано не много. Человек грешен, власть развращает, деньги тем более, неучтенные денежные потоки еще того больше, а любить другого по-настоящему, по-христиански – сложно. Что тут нового? Я была в замечательном екатеринбургском музее писателя Федора Решетникова, и сотрудница музея процитировала впечатления Решетникова о мужском монастыре в Соликамске, где он прожил около двух лет. Решетников пишет, что монахи и мясо едят, и ворота ломают — и так было всегда. Единицам удавалось жить праведно, но всегда были и те, кто правила нарушал. А большинство, как и в любом сообществе, составляли середнячки, которые умели приспособиться.

Читать еще:  Папа умер, но еще 5 лет дочь получала цветы на день рождения

Чему же мы удивляемся? Хорошо, конечно, что слова эти сказаны, но дальше надо пытаться понять, что делать. Сами по себе эти признания ничего не изменят. Что-то я не помню, чтобы патриарх как-нибудь среагировал на эту книгу. Очевидно, патриархии не нужны перемены. Можно предположить, что не последнюю роль здесь играет бизнес. Крупные монастыри для патриархии — источник обильных доходов. (Об экономике церкви написана замечательная книга Николая Митрохина — я к ней всех отсылаю, там сказано все ясно и компетентно.)

Церкви действительно необходимы деньги: храмы должны строиться, ремонтироваться, потом отапливаться и освещаться, монахинь надо кормить, одевать, лечить, батюшкам кормить их огромные семьи. Как все это осуществить? Пожертвований не хватает. Значит, надо заниматься бизнесом — это нормально. Ненормальна только ложь. Почему бы не разрешить церкви официально заниматься «непрофильным» бизнесом? С уплатой налогов, как и всем. И давайте сделаем бюджет церкви прозрачным, давайте допустим туда гласность. Тогда многие болезни церкви, связанные с финансами, будут исцелены. Как ни удивительно, тяжкая жизнь послушниц с экономикой, как в общем и любая политика, связана напрямую.

— Повлияло ли на ваше отношение к книге то, что Мария впоследствии отошла от Церкви?

— Мария Кикоть призналась, что больше не верит в Бога. Очень жаль. Хотя и понятно: видимо, все, что с ней случилось в монастыре, к этому привело. Это существенное уточнение: исповедь верующей послушницы и исповедь неверующей послушницы — разные вселенные. Как и вселенные атеиста и верующего – разные, подчиняющиеся разным законам.

Хотя чем дальше живу, тем больше думаю: поступки важнее веры. Слишком много я видела тех, кому их декларируемая вера ничуть не мешала совершать кошмарные поступки. Батюшки, которые бросают своих матушек с шестью или восьмью детьми, тайные разводы, романы… Все это покрыто тайной, понятно, почему, но эти истории каждый знает. Слаб человек, что тут поделаешь, по-настоящему плохо тут только то, что в такие истории обычно пробирается ложь, лицемерие, когда женатый монах проповедует аскезу и воздержание. По мне, так уж лучше атеист, живущий по-христиански.

— Это похоже на идею отца Сергия Желудкова об «анонимных христианах»…

— Но это не отрицает и того, что вера может и часто делает человека лучше, искренних христиан тоже, к счастью, немало.

Церковные болезни: замалчивать или обсуждать?

— «Исповедь послушницы», «Ахилла» — множество исповедей о травмирующем опыте в церкви. Истории разные, но их роднит травма, полученная от собратьев, от Системы. У многих же верующих реакция отторжения: мы не хотим этого знать, они сами виноваты, они были неверующими. Что делать церковному обществу с этим опытом, с этой правдой?

— Не заметать ее под ковер. Конечно, грань между публично рассказанной горькой правдой и хамовым грехом тонка. У наших близких — мам, пап — есть недостатки, но мы не рассказываем про них всем, мы покрываем их любовью. Да. И все же существуют системные болезни, которые шире наших семейных отношений и которые необходимо лечить. Например, мой папа алкоголик, а у нас в стране не лечат алкоголиков. Я должна говорить о необходимости создавать больницы, менять систему здравоохранения, чтобы вылечить своего папу. И тут никакого хамства. Вот почему об этих проблемах важно говорить. Вот почему из этих двух путей — замалчивать и обсуждать — второй лучше. Он болезненный, но нарывы лучше вскрывать. Неприятно смотреть, как течет кровь и гной, но только так рана очищается, только так появляется надежда на исцеление.

Лесков и «Современный патерик»

Вы пишете книгу о Лескове. А кто из современных священников или церковных людей сейчас мог бы стать персонажем Лескова?

— Все могли бы. Мало что изменилось, церковный мир ведь очень консервативен. Гениальность Лескова в том, что он увидел церковные типажи, запечатлел их в слове. И «сила есть, ума не надо» дьякон Ахилла, и правдолюбец Савелий Туберозов, которого обламывает жизнь и бездушная консистория, и тихий праведник отец Захария.

— В «Патерике» тоже немало типажей.

– Да, и типичных, и вполне конкретных батюшек, названных по имени. Отец Артемий Владимиров, например. Всегда буду ему благодарна за то, что он не обиделся на мою пародию на него, увидел в ней любовь, и «улыбнулся». В этом столько доброты.

Протоиерей Дмитрий Смирнов: благодарить или негодовать?

— В «Евангельской истории» у вас есть благодарность отцу Дмитрию Смирнову — продолжаете ли вы быть благодарной ему? Как относиться к его порой шокирующим, эпатажным высказываниям: это юродство или что?

— В той книге я благодарю его за то, что он читал ее, думал, как сделать ее совершеннее, и после его подсказок книга действительно стала намного лучше.

Я не готова войти в круг экспертов по высказываниям отца Дмитрия. Я знаю лишь то, о чем обычно молчат: он далеко не молод, не слишком здоров, но у него два детских дома, и он по-прежнему находит средства на их содержание, спасая этих брошенных мальчиков от сумы и тюрьмы. Он создал целую империю и сотни рабочих мест. Да, он немножко батюшка-бизнесмен, но его главный бизнес – помощь людям. Рядом с Благовещенским храмом разбит чудесный сад. Все, к чему он прикасается, становится красивым. У него тонкий художественный вкус.

Я не разделяю его взгляды на роль церкви в сегодняшнем мире, вот совсем. Я стараюсь не слушать и не читать его публичные комментарии, чтобы не расстраиваться зря. Потому что опять же: есть слова, а есть дела. Из спасенных им можно составить город. Кто из нас с вами уберег хотя бы одного человека от самоубийства? От черного отчаяния? От наркомании, алкоголизма, от голодной смерти? Мы сделали хотя бы тысячную часть того, что сделал он? Я – точно нет. Вы предлагаете мне его судить?

Мы ничего не знаем. Момент нашей смерти будет моментом нашего бесконечного изумления перед тем, что мы увидим. Мы всех меряем своими мерками, все знаем лучше Бога и решаем за Него чужие судьбы и участи. Но, может быть, нужно проявить смирение, к которому нас призывает христианство?

— Все мы в неофитский период мечтали вырастить наших детей верующими, церковными людьми. Удалось ли вам это?

— Оба моих старших ребенка (девочке 19, мальчику 17) постепенно перестали ходить в церковь. Иногда они ходят – на Пасху, на Рождество, не скрывая, что это ради меня, ну, и к тому же им приятно вспомнить юные годы. Они прекрасные дети, любящие, чистые, нежные, но церковь перестала быть им интересна. Видимо, потому что они не находят в ней ответы на мучающие их вопросы. Не понимают, как соединить законы, которым подчиняется современный мир, и христианство. И ищут другие пути. Не думаю, что тут нужно кого-то винить. Церковь такая, какая она есть, и если нашим детям она перестала быть домом, ну, не заталкивать же их туда насильно! Остается им просто доверять. Младшая дочка еще в светлом возрасте любви к маме, поэтому она охотно ходит со мной в храм, и в воскресную школу, ей там интересно. Но я готова к тому, что в одно солнечное воскресное утро и она скажет: мам, я лучше посплю.

— Вы этого боитесь?

— Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Хорошо, если есть, куда прийти и согреться, если тебе есть к кому обратиться за помощью — бывают невыносимо тяжкие ситуации в жизни, в которых никто, кроме Бога, тебе помочь не сможет. И если ты лишаешься этой точки опоры, становится тяжелее и холоднее. Мне хотелось бы, чтобы у моих детей эта точка опоры была – и вера, и церковь. Но я также знаю, что невозможно никого заставить делать то, что он не хочет, взрослых людей тем более. Они сами должны захотеть прийти, пожелать именно этого тепла. Объятия Отчи распахнуты, дверь церкви всегда открыта, и когда они заново созреют, они придут. Или нет. Но это будет их свободный выбор. Каким бы он ни был, это не помешает им быть добрыми, честными, хорошими в общем.

— Почему после всего, что вы увидели в церкви, вы остались верующим человеком?

— Не знаю. Во мне по-прежнему живет потребность бывать каждое воскресенье в церкви – вот и все. Кому-то негативный опыт, полученный в церкви, мешает в нее приходить — мне нет, я люблю наши храмы, праздники, святых, песнопения, я рада, что существует исповедь, причастие, и что Господь близко. Я могла остаться в 90-х в Америке и там процветать, но я вернулась в нищую Россию, потому что просто физически не могла находиться в чужой стране.

И в церковь ходить – физическая потребность. Вот и хожу.

Фото Ксении Волянской

Если вам нравится наша работа — поддержите нас:

Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340

Или с помощью этой формы, вписав любую сумму:

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector