1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Черное и белое: памяти жертв политических репрессий

Содержание

Задача сохранения памяти о политических репрессиях шире возвращения имен их жертвам

Вижу, что очень многие поддерживают позицию «Мемориала» и рассматривают сказанное мной только как его как критику. Я же пишу о другом!
Задача сохранения памяти о жертвах политических репрессий в местах их массовых казней и захоронений шире задачи возвращения и увековечения их имен. «Стена памяти» с именами 6609 жертв политических репрессий закопанных в рвах и ямах на территории спецобъекта НКВД «Коммунарка» (ныне объекта культурного наследия регионального значения переданного от ФСБ Русской православной церкви) не должна, по-моему, быть и выглядеть как общий алфавитный перечень, каталог, «надмогильный» список этих жертв. Любому, кто походит по этой территории вряд ли придет в голову назвать это место и то, что он здесь видит кладбищем. Не называют же кладбищем «Бабий Яр» в Киеве или Бутовский полигон, где расстреляли и закопали десятки тысяч людей (сваленные в ямы и рвы и присыпанные землей груды трупов нельзя считать и назвать захоронением на кладбище).

Открытая «Мемориалом» и Государственным музеем ГУЛАГа на спецобъекте «Коммунарка» «Стена памяти» с алфавитным перечнем всех зарытых здесь жертв , независимо от того, как определяет ее «Мемориал», это визуальный монументальный объект искусства обращенный к посетителям. Как любой монументальный мемориальный объект он воплощает , визуализирует и транслирует определенные идеи и смыслы, в том числе конечно же и политические смыслы!

Задача общественной памяти шире увековечения памяти всех жертв политических репрессий. Одни из убитых (репрессированных) людей были непричастны к работе государственной машины репрессий, а другие убитые (репрессированные) люди сами были организаторами и соучастниками, «активистами» политического террора, а затем стали его жертвами тоже.

Я считаю, что названную разницу позиций и ролей жертв политических репрессий в функционировании государственного механизма репрессий в эпоху ленинско-сталинского режима в СССР вполне возможно визуально представить и показать в мемориальных объектах искусства в местах массовых захоронений и расстрелов посредством составления и представления публике по меньшей мере двух мартирологов:
а) мартиролога жертв политических репрессий непричастных к их проведению
и б) мартиролога жертв репрессий, которые тоже осуществляли репрессии.

Их можно составить на основании известных и имеющихся документов. Составление и представление публике этих двух мартирологов даст посетителям этих мест большую глубину понимания исторической трагедии и преступлений советского государства, чем составление и представление единого алфавитного списка имен и фамилий жертв политических репрессий. Неужели это можно не понимать и с этим спорить?

Задача идеологов мемориальных сооружений , в частности «Стен памяти» в местах массовых расстрелов и захоронений жертв политических репрессий и задание для проектантов-архитекторов и художников заключается по-моему, в следующем:

1) Дать возможность, я бы сказал «принудить» посетителей мемориальных мест расстрелов и/или массовых захоронений (таких как спецобъект «Коммунарка») визуально увидеть и ощутить какое поистине огромное число людей было безжалостно уничтожено советским государством , что государство поистине вело войну с народом;

2) Дать посетителям мест массовых расстрелов и захоронений жертв политического террора возможность почтить память всех невинных людей, непричастных к осуществлении политических репрессий;

3) Дать посетителям подобных мест возможность узнать и увидеть, что сами палачи и организаторы террора в свою очередь тоже стали жертвам политических репрессий террористической государственной «машины», которой они служили (и от которой кормили себя и свои семьи) и в душе может быть пожалеть о их судьбах тоже.

Чтобы эту задачу и задание осуществить достаточно (выношу здесь за скобки, что каждая «Стена памяти» должны быть настоящим и хорошим произведением монументального искусства и архитектуры) представить на «Стене памяти» не один общий, а два списка:

1) жертвы массовых политических репрессий непричастные к их проведению;

2) жертвы массовых политических репрессий сами участвовавшие в их проведении (документы и распоряжения о расстрелах людей по политическим мотивам подписывали члены Политбюро и ЦК, члены областных и районных «троек», следователи, прокуроры, судьи и т.д, многие из них сами впоследствии были репрессированы). Документы позволяют это сделать.

Говорят, но ведь были же и те, кто не подписывал документы о расстрелах, а «просто» писал доносы (по которым людей забирали и репрессировали) , а потом сам был репрессирован, ответ тот же, если есть документы (доносы) , дать отдельных список репрессированных доносчиков тоже возможно.

Массовые политические репрессии и механизм репрессий осуществляли не марсиане, а граждане нашей же страны. Если их впоследствии тоже расстреляли по вымышленным обвинениям и выбитым признаниям и мы признаем, что они жертвы репрессий, это не отменяет того факта, что они тоже обеспечивали пускали в ход «машину» государственно-политического террора.

И еще один момент. Мне кажется, что в местах массовых расстрелов и захоронений жертв политических репрессий посетителям помимо осмотра «Стены памяти» и неизбежных в таких местах памятников отдельным людям должна быть также обеспечена возможность полистать и посмотреть «Книги памяти», в которых хотя бы кратко сказано, кем были убитые государством и зарытые здесь люди.

Если «Мемориал» организует публичную дискуссию по вопросу создания и представления информации о жертвах политических репрессий на местах их казней и захоронений (в частности «Стен памяти» жертв политических репрессий) готов принять в ней участие. Хотелось бы, чтобы помимо историков, родственников жертв ГУЛАГа, сотрудников «Мемориала» к участию в дискуссии пригласили и архитекторов и художников и молодых учителей истории, которые лучше всех знают, на что реагирует, а на что нет сегодняшняя молодежь и как и какая визуально должна быть представлена информация на «Стенах памяти» и информационных стендах в местах массовых расстрелов и захоронений жертв политических репрессий, чтобы молодежь и посетители этих мест узнали , пережили и вынесли для себя от посещения этих как можно больше.

Память о непогребённых. В России вспоминают жертв политических репрессий

30 октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. Чем страшна подмена человеческого на государственное? Можно ли из фрагментов расстрельных дел сложить достоверную историю своей семьи? Об этом «АиФ-НН» рассказывает руководитель нижегородского фонда «Дать понять» Галина Филимонова.

Расстрел за выдумку

– Галина, как получилось, что вы занялись темой жертв политических репрессий в Нижегородской области?

– У фонда «Дать понять» есть проект «Уходящая натура». Он посвящён дворянским усадьбам Нижегородской области. Из него вырос другой проект – карта «мест памяти», об объектах историко-культурного наследия региона. В основном это храмы, монастыри. Мы выезжаем в экспедиции на объекты, а их за десять лет было более тысячи. После поездок я пишу заметки на сайт фонда. 99% откликов на них связаны с потомками репрессированных нижегородцев. Например, со мной связался Андрей Языков из Москвы. Он правнук нижегородского вице-губернатора Михаила Дмитриевича Языкова. Обращаются в основном с одним вопросом: «Где похоронен мой расстрелянный предок?» Так эта тема вошла в мою жизнь.

Кроме того, при городской общественной палате I созыва была создана рабочая группа «Историко-культурное наследие Нижнего Новгорода: историческая память и вызовы современности», где я модерировала общественные обсуждения, в том числе на тему «Памятник жертвам политических репрессий в Нижнем Новгороде».

– Родственники пытаются восстановить доброе имя репрессированного или хотят узнать, кто виноват?

– Среди огромного массива репрессированных наверняка были и преступники. Но были и те, кто попал в «жернова» истории. Родственники хотят понять, что их предки – жертвы, а не преступники.

– Сколько нижегородцев пострадали во время репрессий?

– Расстреляны были в основном священнослужители. Как я поняла, их просто уничтожали как социальный пласт. Репрессировали раскулаченных, лишенцев, тех, кто был против революции, – это жертвы «красного террора».

О количестве репрессированных говорить сложно. Документы пока не изучены до конца. Называется цифра не менее 150 тыс. человек. Мне близка позиция правозащитника, одного из основателей общества «Мемориал» Арсения Рогинского. Когда его спрашивали про точное количество репрессированных в России, он отвечал: «Разве надо «давить» числом? Даже если был всего один незаконно расстрелянный человек – это уже много!»

Вот есть поэт Борис Корнилов, который родился близ Семёнова. В этом городе сейчас работает его музей. Корнилов – автор стихов знаменитой советской «Песни о встречном». Поэта расстреляли по доносу в 1938 году, а потом лишили авторства стихов песни. Писали, что слова народные. Реабилитировали Корнилова в 1957 году «за отсутствием состава преступления». То есть 30-летний талантливый человек лишился жизни из-за чьей-то злой выдумки. Разве это не страшная трагедия?

Инструмент правды

– По закону родственники репрессированных имеют право ознакомиться с делами своих предков. Но архивные документы порой сложны для восприятия. Можно ли, изучая их, составить достоверное представление о происходившем тогда?

Читать еще:  Чем оскорбленный христианин отличается от оскорбленного гопника?

– Архивные документы – чистая информация. Это иная субстанция, нежели текст, который кем-то обработан и написан. Здесь мы видим фрагменты истории, из которой надо сложить пазл. И часто чуть ли не 90% этого пазла отсутствует.

Действительно, многое зависит от возможности человека чистую информацию соединить воедино, от неких дополнительных знаний, трактовок событий.

Есть знаменитое дело русского поэта Николая Клюева, который вроде как сам на себя написал донос. Когда уже в 1990-е годы графологи анализировали рукописный текст доноса, стало понятно: это почерк человека, который находился под сильнейшим психологическим и физическим давлением. Есть ли у простого человека такие знания, что почерк – это тоже инструмент правды? Думаю, чем больше профессионалов привлечено к исследованию, тем достовернее конечная информация.

– Сейчас в обществе вновь становится популярной личность Сталина. Некоторые против того, что «отца народов» единолично обвиняют в репрессиях. Часть людей уже оправдывает те исторические события. Нормально ли это?

Потом, не все мы готовы признавать, что наши родственники писали доносы, мучили, казнили репрессированных. И что страна наша от такого страшного прошлого еще не отошла. Общество не проделало работу над ошибками. И неудивительно, что этот процесс длится.

Вообще память о жертвах политических репрессий в России – это такое «кривое» горе. Есть книга Александра Эткинда «Кривое горе. Память о непогребённых». Мы даже не знаем, где похоронены расстрелянные в ту пору нижегородцы. Есть камень на Бугровском кладбище. Но историки утверждают, что подобных захоронений там нет. Мы имеем дело с ужасным преступлением, у которого мастерски подчищены концы.

Сквер памяти

– Если продолжать тему кривого горя, почему в Нижнем до сих пор нет памятника жертвам политических репрессий?

– В 2008 году мэрия выделила место под памятник у стены острога в сквере на площади Свободы. Был разработан и оплачен из бюджетных средств проект памятника. А в 2015 году Правительство РФ приняло концепцию об увековечении памяти жертв политических репрессий. В одной из частей документа написано, что памятники надо ставить в местах массовых захоронений жертв политических репрессий. Инициативной группе областные и городские чиновники говорят, что поддерживают концепцию и ничего сделать не могут.

Конечно, нам объясняют, что бюджетных денег на установку памятника нет, но их же можно собрать. Таким образом проверить, насколько лояльны потомки репрессированных к инициативе. Когда мы проводили общественные слушания по этой теме, то старшему поколению принципиально важно, чтобы государство оплатило памятник, как бы признав свою вину. А для молодежи это уже не так важно.

– А как сквер имени 1905 года связан с репрессированными?

– В 1918 году в Крестовоздвиженском монастыре был открыт первый политический концлагерь в Нижнем Новгороде. В остроге открыли, так сказать, филиал этого заведения. То есть привязка к этому месту есть. И многие герои 1905 года потом сами стали жертвами политических репрессий. Вот такой поворот истории…

Досье

Галина Филимонова. В 1998 году окончила Университет Лобачевского (филологический факультет, кафедра журналистики). Журналист и культуртрегер; автор концепций, куратор ряда арт-проектов; организатор культурных мероприятий: выставок, концертов, экспедиций, семинаров, конкурсов.

«Моего дедушку реабилитировал тот же человек, что и осудил». Истории жертв политических репрессий

1 миллион — расстреляли. 2 миллиона — погибли в лагерях. 6 миллионов — пережили депортацию. И это только официальные данные, и только за сталинский период. Мемориал жертвам политических репрессий лишь планируют возвести, установить памятник Сталину уже успели. В канун Дня памяти жертв политических репрессий потомки репрессированных рассказали «Снобу», как их предков убивали, ссылали и мучали в лагерях

Поделиться:

Ирина Ильина, яхт-эксперт

Дедушка: Григорий Дмитриевич Марченко, расстрелян

Двоюродная бабушка: Зоя Дмитриевна Марченко, 17 лет лагерей

В моей семье несколько человек по отцовской линии пострадало от репрессий. Дедушка Григорий Дмитриевич Марченко был расстрелян, а двоюродная бабушка, одна из основательниц общества «Мемориал», Марченко Зоя Дмитриевна, с которой я провела все детство, отсидела в лагерях 17 лет. У меня осталось от нее много воспоминаний, которые я бы хотела издать, но не в России, потому что в условиях реанимации сталинизма книга не даст того, что она могла бы дать.

Многим сегодня сложно понять, что когда-то за анекдот сажали, а по выдуманным показаниям могли казнить. Мой дедушка был расстрелян из-за того, что один из ближайших его друзей, приревновав свою невесту к моему дедушке, написал на него донос.

Дедушка родился и жил на Украине. В 1926 году его призвали в армию, после службы он уехал в Москву, поступил на юридический факультет МГУ, завел дружбу с ребятами, с которыми часто дискутировал обо всем на свете, в том числе и о политике. Дедушка состоял в молодежном троцкистском кружке, за что уже можно было получить арест, но обвиняли его в подготовке заговора. Дали 10 лет лагерей. Отсидев восемь лет, в 1937 году он был расстрелян за подготовку покушения на Сталина. Хотя как он мог это сделать, если восемь лет был в лагерях?

Спустя несколько лет, когда бабушке было 24 года, к ней пришли с обыском и в девичьем дневнике нашли запись о последнем свидании с братом, где брат сказал, что его осудили «за чистоту ленинской линии». За это бабушку отправили в Бутырскую тюрьму на три года за хранение антисоветских материалов. В общей сложности бабушка провела в лагерях 17 лет: три года за запись в дневнике, потом девять лет за отказ подписать ложные обвинения на своего немецкого мужа-инженера, а после — бессрочная ссылка в Красноярский край.

В моей семье это не утаивалось, и я этому рада. Представьте евреев, которые не признали Холокост. Так сейчас ведут себя россияне — пытаются умалчивать о репрессиях. Я думаю, дело в страхе и наивности, что, возможно, репрессии были за дело.

Константин Андреев, руководитель Образовательного центра Государственного музея истории ГУЛАГа

Прадед: Знаменский Иван Иванович, умер в лагере после шести лет заключения

Впервые слово «репрессии» я услышал, будучи десятилетним мальчишкой. Мы собирались с бабушкой на дачу, бабушка покупала билет на электричку и воспользовалась льготой как жертва политических репрессий. Из-за нового для меня слова мы начали диалог, который продолжается уже почти двадцать лет.

У прадеда была масса талантов. Руководитель фабрики регенерации электроламп, рационализатор, обучался на художественных курсах, писал стихи… Его, как эсэра, посадили в тюрьму после событий 1905 года, он провел в заключении 12 лет. В 1917 году его освободили, а спустя 20 лет, в годы Большого террора, он был осужден по 58-й статье уголовного кодекса — «Контрреволюционная деятельность». Также в вину ставилось то, что на фабрике, которой он руководил, прадед называл партийных господами, а беспартийных — товарищами. Не менее абсурдным кажется и то, что опоздание на похороны Орджоникидзе было пунктом обвинения. В лагере его осудили и за антисоветскую агитацию, потому что он отказывался оформлять стенгазеты, имея художественное образование.

Когда к нам в музей приходят школьники 5–7-х классов, я спрашиваю у них: сколько прадедушек может иметь человек? Не все могут ответить на этот вопрос. Между тем у каждого из нас по четыре прадеда. Я знаю судьбу своих прадедов — всех четверых. Один прошел от Москвы до Берлина, другой работал учителем труда, третий погиб на фронте под Ленинградом, а четвертый умер в лагере и погребен где-то в стороне от железнодорожной ветки Братск — Тайшет.

Сергей Прудовский

Дед: Кузнецов Степан Иванович, 15 лет лагерей

Мой дедушка из простой крестьянской семьи Новгородской губернии. После революции был депутатом Московского совета солдатских депутатов. В 1920 году поступил на рабфак им. Покровского при 1-м МГУ, а по его окончании — в Тимирязевскую академию. Окончив учебу, работал в Наркомземе. В 1929 году его командировали в Харбин, на КВЖД (Китайская Восточная железная дорога. — Прим. ред.), для закупки соевых бобов. Бобы были закуплены и отправлены в Советский Союз, а дедушка остался в Харбине работать агрономом в земельном отделе КВЖД. В 1934-1935 годах он уже был начальником земельного отдела, но после продажи КВЖД вернулся в Москву и устроился в Наркомат земледелия.

Репрессии 1937-го и 1938-го годов его не коснулись, несмотря на то что его вызывали на допросы, как и многих других, вернувшихся из Харбина. В 1941 году он уволился из наркомзема и устроился в земсовхоз в Загорске (сегодня Сергиев Посад. — Прим. ред.). Очевидно, что его переезд был попыткой спастись от ареста. Но все же его арестовали, отвезли на Лубянку, а потом перевели в Лефортово, где он провел месяц. Характерно, что, когда его арестовывали в Загорске, дома в Москве проходил обыск, прямо во время которого соседка по коммуналке на машинке напечатала донос. В доносе написано, что из Харбина дед привез сумасшедшие деньги, где-то их зарыл, а еще кого-то убил. Я думаю, что соседка так поступила просто от зависти. Ведь в Японии, откуда дед привез какие-то вещи, жизнь была намного лучше, чем в Советском Союзе. Что удивительно, семью деда ни тогда, ни после не тронули — ни жену, ни дочь.

Из Лефортово его отправили в Сухановскую тюрьму, потом вернули в Лефортово, где провели два допроса, на одном из которых сильно избили, требуя сознаться в шпионаже; но дед не дал показаний против себя и ни кого не оговорил. После этого его отправили в Бутырку на суд, который дал за шпионаж в пользу Японии 15 лет исправительно-трудовых лагерей. Судил моего деда судья Чепцов — человек, который потом еще появится в жизни деда.

Читать еще:  Святитель Лука Крымский: Георгий Победоносец не боялся ничего

Деда этапировали в Коми, в Устьвымлаг — в этапе было 165 человек. Там он работал на лесоповале, а потом устроился работать агрономом. В 1949 году его отправили вместе с большим этапом в Казахстан, где он работал все так же агрономом. У меня есть документ, в котором ему даже выражена благодарность за выведение нового сорта помидоров — «Спасская красавица».

Все лагерное время дед и его семья писали ходатайства о пересмотре дела, которые отклонялись. Ситуация изменилась, когда умер Сталин. В 1955 году его освободили по амнистии, но не реабилитировали — это произошло только через год. В семейном архиве есть справка, подписанная Чепцовым, уже председателем Военной Коллегии Верховного Суда СССР, что дедушка реабилитирован — моего дедушку реабилитировал тот же человек, который его и осудил.

В 90-е чекисты поджали хвосты и сидели тихо, но с назначением Путина на должность президента они поднялись и распустили крылышки, чтобы сделать все так же, как было прежде, о чем можно судить хотя бы по закрытому доступу к архивным документам: многие архивы ВЧК-НКВД засекречены до сих пор. Государству это выгодно, оно это поощряет. Даже если взять судебные процессы по «болотному делу»: судьи действуют, как и раньше, по указке, за что не несут никакого наказания. А если бы наказали их предшественников, творивших массовый террор, то нынешние задумались бы — а не накажут ли и нас?

Василий Косован

Отец и мать: Николай Васильевич и Елена Григорьевна Косован, 6 лет ссылки

Репрессированы был мой отец, моя мама и я. Шел 1950 год, мне тогда не было и года. Мы жили на Западной Украине, в 1939 году нас присоединили к Советскому Союзу. Когда началась война, моего отца не призвали в армию. Это случилось потом, когда советские войска пошли на запад, освободили земли от немцев — отца взяли служить сапером-понтонером. После войны он отправился домой в город Джуров Полтавской области и занялся там сельским хозяйством. У него родилась дочка — моя сестра, а через пять лет родился я.

Недалеко от нас в лесах прятались члены так называемого сопротивления под предводительством Степана Бандеры. Многие мужчины уходили туда, чтобы бороться с советской властью. К моему отцу неоднократно приходили и звали его так же в лес, но мама говорила ему: какой лес, у тебя двое детей, сиди давай дома. А он был и не против. Но в 1950 году отца обвинили в связях с бандеровцами. Потом, когда мы уже были реабилитированы, наш сосед признался, что по пьяни дал против нас ложные показания. К нам пришли уполномоченные люди и сказали, что у нас есть сутки — на следующий день нас будут вывозить. Родители понимали, насколько опасный предстоит путь, и поэтому, желая спасти хоть кого-то из семьи, отдали мою шестилетнюю сестру тете, которая жила на другом конце села. Меня отдать они не могли, потому что я был совсем маленький. Когда нас забирали, возник вопрос, где второй ребенок, но чекисты плюнули на это и не стали разбираться.

Сначала нас отвезли в Ивано-Франковск, а потом отправили в Томскую область на реку Чулым. Мы ехали в товарном вагоне, а потом еще плыли на пароходе. Нас высадили на совершенно голую землю и сказали: начинайте обустраиваться. Под руководством комендатуры строили дома. Из-за того, что мне было мало лет, я не помню всех трудностей, но можно представить, каково было моим родителям — остаться с грудным ребенком на голой земле ранней весной и работать из-под палки коменданта.

Вскоре после смерти Сталина нас реабилитировали и мы вернулись домой. С сестрой мы увиделись первый раз через пять лет после разлуки. Но дома мы как бы были с пятном, хотя и реабилитированы. На нас косо смотрели, сестре не дали поступить в институт, хотя она отлично сдала все экзамены. Жить там было невозможно, так что мы уехали из дома и поменяли несколько мест жительства.

Кирилл Серебренитский, этнолог, историк

Дед: Виктор Иванович Кельбедин расстрелян в 1937 году

Мой дед был абсолютно аполитичным, но безумно любил сельское хозяйство, поэтому во время революции он был на стороне большевиков, обещавших крестьянам землю. В 1922 году он вступил в партию и всю жизнь занимался только агрономией. Сделал довольно серьезную карьеру: был заместителем начальника краевого земельного управления в Средневолжской области. Но в 1935 году его карьера покатилась под откос, а в 1936 году он рухнул с карьерной лестницы и стал директором Бузулукской машинно-тракторной станции (МТС). У нас дома сохранился уникальный документ — исповедь деда на куске обоев, написанная карандашом. Он написал ее накануне ареста: в ней он оправдывался, что проблемы в работе МТС — это не его вина, что были какие-то объективные причины; там же были имена людей из земельного управления, которые могли его оклеветать. По тексту ясно, что он осознавал, что обречен, но не понимал что ставят ему в вину, поэтому в исповеди пытался угадать это и объясниться. В 1937 году, в один из дней, в 10 утра домой к деду пришли чекисты, мгновенно его забрали. Его обвиняли в том, что он троцкист, потому что его начальник якобы был троцкистом. Через три дня деда расстреляли.

Бабушка была из дворянской семьи. В школе ей всегда ставили тройки за то, за что остальным ставили пятерки, ее мать никуда не брали на работу, все время ей тыкали, что она — дочь помещика. Бабушка всегда подозревала, что ее дворянство было одним из пунктов обвинения дедушки. Но я считаю, что суть не в этом, что это была простая децимация: то же, что происходило в Римской империи для подавления восстаний, когда казнили каждого десятого без выяснения вины. Так и здесь: было десять агрономов, одного выбрали и расстреляли, чтобы оставшиеся девять почувствовали мощь советской власти. Бабушка, как только смогла, перебралась в Куйбышев (сегодня Самара. — Прим. ред.) к своему дяде, бывшему морскому офицеру, который занимал высокий пост в железнодорожном управлении. У него была большая зарплата и уникальное по тем временам явление — двухкомнатная квартира. Дядю травили на работе. Однажды, после конфликта с сотрудниками, его зверски избили, влили бутылку водки в рот и привязали к столбу на рынке, после чего, не выдержав позора, он застрелился.

Моя семья пострадала от советского режима в трех поколениях. Речь не конкретно о Сталине и годах террора. Речь о том, что репрессии — порождение советской идеологии, а не наоборот. Иногда советизм слабеет, вместе с ним слабеет и механизм репрессий. При советской власти человек знал, что в любой момент могут приехать чекисты и уничтожить каждого десятого в доме, это порождало феномен перманентной истерики и вызывало чувство благодарности к власти за то, что десятым оказался не ты, а кто-то другой. Возникала своеобразная любовь к власти, ведь вам везет и первый, и второй, и пятый раз, и целый год не трогают. В конце концов, несмотря на дикие условия жизни, вы начинаете считать себя избранным, ведь судьба карает всех, кроме вас.

30 октября в России – День памяти жертв политических репрессий.

Типичная выписка из протокола заседания тройки НКВД. СССР. 9 октября 1937 г.

Чтим Сталина, плачем о жертвах

Мы живем с гибридной историей, которая пытается все переварить. Но как ни старайся, злодеяния невозможно соединить с чем-то хорошим и светлым, считает историк Анатолий Разумов.


Точное число репрессированных не играет особой роли — цель в том, чтобы назвать каждое имя.
© Фото Ильи Смирнова

30 октября в России вспоминают жертв политических репрессий: именно в этот день сорок пять лет назад политзаключенные советских тюрем провели однодневную голодовку.

Как составляются списки пострадавших и почему могилы жертв «большого террора» до сих пор засекречены? Как горечь о расстрелянных сочетается с почитанием Сталина? На эти и другие вопросы «Росбалту» ответил историк и руководитель центра «Возвращенные имена» при Российской национальной библиотеке Анатолий Разумов.

— Анатолий Яковлевич, давайте разберемся с терминами. Кого в России считают жертвой политрепрессий?

— Формально — тех, кто реабилитирован по закону «О реабилитации жертв политических репрессий», принятому в 1991 году. Но если отойти от буквальной формулировки, то погибшие от «раскрестьянивания» и голодомора — тоже жертвы политических репрессий. В число жертв иногда включают тех, кто лишался избирательных прав в СССР. Такими «лишенцами» становились люди, которые были выходцами из чуждых классов — купечества, дворянства, духовенства. Потом эти люди состояли на учете как неблагонадежные, и чуть что — их выдергивали, сажали в лагеря, расстреливали.

Советское общество так называемого великого равноправия на самом деле резко делило людей на своих, не своих, полусвоих… Все было разграничено куда более страшно, чем во времена сословий.

— Есть ли смысл говорить о репрессиях в цифрах?

— Цифры, конечно, разнятся. Но только представьте: за полтора года «большого сталинского террора» тайно, по ночам, без суда и приговора были убиты 800 тысяч людей. А потом 50 лет их родственникам врали о каких-то дальних лагерях без права переписки.

Читать еще:  Петр Мамонов про Элвиса Пресли, православный вестерн и выход из тупика

В Ленинграде в 1937-м и 1938-м были расстреляны 45 тысяч человек. Сколько из них по тому Уголовному кодексу могли приговорить к расстрелу — если бы был суд, прокуратура, следствие? Человек двести. Но людей расстреливали бессудно и по плану.

Но вообще для меня такая статистика не играет особой роли — цель в том, чтобы назвать каждое имя.

— Насколько адекватно тема жертв политрепрессий сегодня репрезентуется в СМИ?

— На мой взгляд, освещают ее недостаточно. О Второй мировой войне всегда говорили много и громко, она подается властью как лучшее событие в российской истории, хотя это колоссальная катастрофа. А вот память о «большом терроре» всегда оставалась в тени. И люди забывают, что репрессии были до войны, во время нее и после.

— Может, темы Второй мировой и репрессий в информационной «повестке» дня представлены так по-разному из-за того, что идеологически они конфликтуют? Многие верят, что войну выиграл Сталин. Как тогда говорить о репрессиях?

— Вы не поверите, но для многих репрессированных Сталин все равно герой. Эта вера не мешает им горевать и отмечать День памяти жертв политрепрессий. Виноват, мол, не Сталин, а какие-то люди, что творили зло помимо его воли. Парадокс, разлом в сознании.

Но наше дело — не бороться с этими убеждениями, а говорить правду о чудовищных злодеяниях, рассказывать все, что знаем и видели на раскопках, в документах.

— Как по-вашему, почему люди верят в невиновность Сталина?

— Многие привыкли валить все на плохого соседа и следователя, не допуская мысли о том, что это все власть организовала. Так легче, иначе многим было просто не выжить. Боялись за детей и не рассказывали им правду. В результате несколько поколений выросли в незнании, и до сих пор трудно достучаться до людей.

— Под Хабаровском недавно открыли памятник Сталину, КПРФ добивается установки памятника вождю в Чите…

— Да, мы живем с какой-то гибридной историей, которая все переварит: и памятники жертвам, и памятники Сталину. Но история — не место для релятивизма. Даже большому поэту не удалось черную жабу обвенчать с белой розой. Это что-то из области дурновкусия: как злодеяния можно соединить с хорошим и светлым?

— А это вообще возможно — примирить собственную историю?

— Мы не одни такие в мире, в Испании сходные проблемы с воспоминаниями о гражданской войне. И у нас еще долго будут косые взгляды одних на других. Но в итоге нам все равно жить вместе. И каждый волен свободно говорить, что думает.

— Насколько тема политрепрессий сегодня актуальна в связи с протестами в Москве в защиту прав политзаключенных? Видите параллели?

— Конечно, мой друг, историк Юрий Дмитриев три года сидит в тюрьме по надуманным обвинениям. Я регулярно занимаюсь его защитой, обсуждаю с ним предисловие к его новой книге, пока конвой ведет его по зданию суда… Вечером 30 октября я сажусь в поезд на Петрозаводск, чтобы успеть к нему на судебное заседание. — Отношение к теме политрепрессий менялось в новой России?

— Указом президента РФ в 1996 году установили День согласия и примирения — 7 ноября. Сейчас его уже нет. И даже был целый год согласия и примирения — 1997-й. После этого власти решили, что все согласились и примирились. Из закона «О реабилитации» убрали строчки о возмещении морального ущерба — а ведь пострадавшие считали, что государство так и не принесло им извинений. С материальным возмещением тоже все было сложно — максимальный размер компенсации жертвами составлял 40 тысяч рублей.

— Вы входите во всероссийскую и петербургскую рабочую группу по реализации Государственной концепции по увековечению памяти жертв политических репрессий. Чем вы в первую очередь занимаетесь?

— Ну, например, пытаемся задать властям вопросы. Где могилы? Почему людям не выдают свидетельства о смерти, где было бы названо место гибели? Это инерция государственного мышления — все чего-то таят, мямлят — на всякий случай. А люди ведь хотят знать простое.

Иногда горько улыбнешься — приходит человек: «Нам ничего не надо, только бы узнать, где могилка!» А это самое сложное в нашей стране. Все эти данные — они есть. «Контроль и учет!», твердил Ленин, так что чекисты все фиксировали при расстрелах.

— Какие еще задачи стоят перед рабочей группой?

— Развивать места памяти по стране, приглашать туда школьников на экскурсии. А еще мы говорим о рассекречивании части архивов и предоставлении доступа к документам. Родственникам и исследователям должны давать полную информацию о судьбе репрессированных.

Еще одна большая цель — открыть все площадки расстрелов и погребения. Места злодеяний должны стать местами памяти. Нужно признать места погребения участников Кронштадтского восстания и тех, кто ему сочувствовал, как Николай Гумилев в 1921 году. Открыть место расстрела митрополита Петроградского Вениамина в 1922-м. Признать место расстрела ученого и богослова Павла Флоренского и соловецких этапов в декабре 1937-го и феврале 1938-го.

Петербургская комиссия занимается и вопросом захоронения останков жертв «Красного ленинского террора», найденных у Петропавловской крепости — уже решено, что они будут перенесены на бывшее Преображенское кладбище.

— А почему День памяти проводится 30 октября?

— В 1974 году правозащитники решили, что в лагерях и тюрьмах нужно одновременно провести голодовку и назначили ее на 30 октября. Так и повелось: сначала был День политзаключенного СССР, в конце 80-х его даже пытались отмечать на улицах публично, но милиция всех разгоняла. Официально же 30 октября признали Днем политических репрессий только в 1991 году.

За последние годы сложилась традиция поминовения жертв политрепрессий: в этот день или накануне публично читают имена репрессированных. В Москве акция «Возвращение имен» проходит у Соловецкого камня 29 октября, в Петербурге — 30 октября. Наша акция называется «Хотелось бы всех поименно назвать» — это строчки из «Реквиема» Анны Ахматовой. Еще одна акция — «Колокол памяти» — проходит 30 октября у мемориала «Стена скорби» в Москве и в других городах России.

В Петербурге мы читаем на Троицкой площади, в саду Фонтанного Дома у Музея Анны Ахматовой, у Феодоровского собора близ Московского вокзала, на Левашовском мемориальном кладбище, в Российской национальной библиотеке на Московском проспекте и у памятника Достоевскому. Акция проходит с 12.00 до 20.00.

— Сколько лет традиции чтения имен?

— Долгую традицию мы отсчитываем от первой публичной панихиды с поминовением имен на Левашовском мемориальном кладбище в 1989 году — когда на бывший спецобъект госбезопасности впервые пустили людей. А последние семь лет традицией стало длительное чтение. Мы перечисляем не только имена периода «большого сталинского террора» 1937 и 1938 года, но и расстрелянных во время «красного ленинского террора» осенью 1918 года.

Вспоминаем и тех, кто был убит после Кронштадтского восстания в 1921 году — то была интеллигенция, в том числе, поэт Серебряного века Николай Гумилев. Не забываем и те имена, что приносят люди с собой. За день на площадках мы прочитываем до 3 тысяч имен.

— Много людей приходит на акции? Молодежь «откликается»?

Люди всегда есть — не так, чтоб одна большая очередь, как в Москве, но приходят, иногда семьями и с детьми. Молодых людей немного, но меня это не смущает. Спокойно отношусь к равнодушным. Я противник того, чтобы силой втягивать людей в поле памяти — только обратного эффекта добьешься.

— Расскажите, как вы начали работать над «Ленинградским мартирологом»?

— Когда вышел Указ президиума Верховного Совета СССР 1989 года о публикации имен и огласке мест погребения, в газете «Вечерний Ленинград» с января 1990 года стали колонками публиковать имена репрессированных. Увидев это, я понял, что они должны лечь в основу будущей книги. С тех пор я занимаюсь этим уже 30 лет.

Я работал с архивно-следственными делами в управлении госбезопасности, изучал, дополнял справки, связывался с родными людей, собирал свидетельства и фотографии. Но я всегда говорю, что «Мартиролог» — это не моя книга, а книга памяти нас всех.

— Когда вышел первый том?

— В 1995 году. Сейчас уже тринадцать томов, в которых мы назвали 51 тысячу имен. Всего будет семнадцать книг. Но всех имен не назовешь — для этого есть электронная книга памяти, сайт «Возвращенные имена. Книги памяти России». Мартиролог состоит из двух частей: первая — предельно сдержанный раздел скупых справок. А вот второй раздел — это воспоминания, биографии, комментарии — голоса свидетелей как есть.

На ваш взгляд, сегодня есть какие-то распри между потомками сотрудников НКВД и жертв?

— Думаю, такого нет. Кстати, в «Ленинградском мартирологе» я взял за правило называть всех, кто бы в чем ни обвинялся. Только когда все имена известны, можно судить дальше. Мне помогают иногда как раз потомки тех, кто участвовал в репрессиях. Так, внук одного расстрелянного чекиста хотел написать книгу про деда, долго выслушивал меня и сначала не верил, что дед по должности сам командовал расстрелами. Горько все воспринимал, мучился страшно. А потом стал помогать мне в исследованиях…

Что тут скажешь? Ничего. Такая судьба, такой человек. А социал-дарвинизмом сейчас заниматься, разжигать рознь — смысла нет.

Ведь когда Анна Ахматова говорила, что Россия, которая сажала, посмотрит в глаза России, которая сидела, она не арифметику имела в виду.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector