2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Борис Пастернак: настольная книга — Евангелие

Б. Пастернак и Православие

Борис Пастернак: «…Мое христианство».

«Православная жизнь» — февраль 2015 года

В феврале этого года исполняется 125 лет со дня рождения Бориса Леонидовича Пастернака – классика русской литературы, одного из крупнейших поэтов 20 века, лауреата Нобелевской премии по литературе.
Борис Пастернак родился 29 января (10 февраля) 1890 года в Москве. Отец будущего поэта, Леонид Осипович, был известным художником, академиком Петербургской Академии художеств. Мать, Розалия Исидоровна, являлась высокопрофессиональной пианисткой. Семья Пастернака интересовалась религиозными вопросами, но все-таки была достаточно далекой от Церкви, хотя некоторые церковные обычаи соблюдались. Сын поэта, Евгений Борисович Пастернак, вспоминал о начале духовного пути отца так: «Первое пробуждение глубокой веры было у него в детстве (…). Подлинную веру привила ему няня Акулина Гавриловна, которая помогла раскрыть в нем любовь к Христу». Пастернак был крещен по инициативе своей няни в раннем детстве. Она часто водила его в церковь. С детских лет он помнил многие православные молитвы. По воспоминаниям сына, христианство Б.Л.Пастернака было «глубоко потаенным»: «Но разговоры о вере и Православии я помню очень хорошо. (…) А Евангелие и вообще Библия были книгами, которые в семье постоянно читали, и всякий раз, когда я брал Библию у папочки, по прошествии нескольких дней, он непременно требовал ее назад: это была его настольная книга». До наших дней сохранились ветхие пожелтевшие листочки, исписанные пастернаковским почерком. На них – выписки из великопостных и других богослужений. Поэт регулярно носил их сложенными вчетверо в нагрудном кармане для того, чтобы следить за ходом служб и участвовать в богослужениях. Несмотря на то, что Борис Леонидович брал в храм эти листочки, церковные службы он знал хорошо. В стихотворении «Когда разгуляется» передано сладостное восприятие героем церковной молитвы: «Природа, мир, тайник вселенной,/ Я службу долгую твою,/ Объятый дрожью сокровенной,/ В слезах от счастья отстою». В 1947 году на отпевании своего племянника, умершего в детском возрасте, Б.Л.Пастернак всю службу пел вместе с хором. В 1952 году, когда Пастернак лежал в Боткинской больнице, и ему грозила смерть от инфаркта, он вместе с дежурной нянечкой повторял на память молитвы богослужений. Современники свидетельствовали о чрезвычайной отзывчивости Бориса Леонидовича на чужую боль, о постоянном стремлении помочь, невзирая на собственные стесненные материальные обстоятельства.
Будущий поэт с детства имел возможность общаться с известными деятелями культуры и искусства, входившими в круг дружеского общения его семьи. Родители Б.Пастернака поддерживали дружеские отношения с художниками И.Левитаном, М.Нестеровым, В.Поленовым, Н.Ге; композитором А.Скрябиным и С.Рахманиновым, писателями Л.Толстым и Р.Рильке… Ярким увлечением Б.Пастернака в подростковом возрасте стала музыка, которой он занимался в течение шести лет. Сохранились отдельные композиторские произведения будущего поэта.
Пастернак окончил гимназию с золотой медалью и максимально высокими баллами. Не было лишь оценки по закону Божьему, от изучения которого Пастернак был освобожден в силу своего еврейского происхождения. Б.Л.Пастернак окончил философское отделение историко-филологического факультета Московского университета. Интерес к философии сопровождал поэта всю жизнь. Летом 1912 года он изучал философию в Германии, в Марбургском университете, и известный философ-неокантианец Г.Коген советовал Пастернаку продолжить философскую карьеру в Германии. Но победило увлечение литературой.
После поездки в Марбург Пастернак постепенно вошел в круг московских литераторов: участвовал в деятельности символистов и футуристов, какое-то время тесно общался с В.Маяковским. Первые стихи Б.Пастернака были опубликованы в 1913 году, его первый авторский сборник («Близнец в тучах») вышел в 1914, и после этого Пастернак стал считать себя профессиональным литератором. Важнейшими произведениями Б.Л.Пастернака считаются поэтические сборники «Поверх барьеров» (1916), «Сестра моя – жизнь» (1922), роман в стихах «Спекторский» (1905), роман «Доктор Живаго» (1955)… Пастернаковский перевод гетевского «Фауста» безоговорочно считается лучшим. Сам Пастернак считал своим вершинным произведением роман «Доктор Живаго».
Б.Л.Пастернак работал над своим романом в период с 1945 по 1955 год. Произведение было отвергнуто властями и официальной советской литературной средой, а его публикация была запрещена. Причины: неоднозначное авторское отношение к революции и насыщенная христианская проблематика текста. Книга вышла в свет сначала в Италии (1957), а затем в Голландии, Великобритании и США. На Западе роман сразу же стал использоваться для антикоммунистической пропаганды. Все это привело к масштабной травле Пастернака в советском пространстве, ускорившей его смерть. В 1958 году Б.Л.Пастернак был удостоен Нобелевской премии: за свой роман и «за значительные достижения в современной лирической поэзии». Из-за травли поэт был вынужден отказаться от Нобелевской премии. Пастернак отвергал возможность эмиграции и в письме на имя Хрущева писал: «Покинуть Родину для меня равносильно смерти. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой». В СССР пастернаковский роман был опубликован лишь в 1988 году. О христианской проблематике пастернаковского романа написано очень много: о духовных глубинах стихотворных текстов, приложенных к роману; о своеобразной религиозной философии, вложенной в уста персонажей Юрия Живаго и Николая Веденяпина – бывшего священника; об особенностях восприятия Пастернаком различных библейских категорий. «Доктор Живаго» нередко побуждает к дискуссии, иногда вызывает несогласие с автором у носителей канонического религиозного сознания. Например, у профессора Московской Духовной академии М.М.Дунаева. Но главное – в другом: по мнению Е.Б.Пастернака, роман «Доктор Живаго» свидетельствует, что «историю и искусство Борис Пастернак понимал исключительно в евангельском контексте – как ростки, появившиеся из проповедей первых христиан». Сам же Борис Леонидович так писал о своем романе: «Атмосфера вещи – мое христианство».
В 1930-ые гг. начинается серьезное увлечение Б.Л.Пастернака грузинской культурой, сохранившееся до последних дней жизни поэта. Он нередко приезжал в Грузию, переводил грузинских поэтов. Один из пастернаковских замыслов – творческая разработка темы раннехристианской Грузии. Поэт начал подбирать материалы о жизнеописаниях святых грузинской церкви, о результатах археологических раскопок, но замыслы остались неосуществленными из-за смерти Пастернака.
Б.Л.Пастернак скончался 30 мая 1960 года в Переделкине от рака легкого. Согласно воспоминаниям Е.Б.Пастернака, в предчувствии близкой смерти Борис Леонидович попросил свою знакомую Е.А.Крашенинникову «…вместе с ним пройти через таинство исповеди и стал читать наизусть все причастные молитвы с закрытыми глазами и преобразившимся, светлым лицом… Эту исповедь она потом сообщила священнику, своему духовнику, и он дал разрешительную молитву».

«Гефсиманский сад»: о чем главное евангельское стихотворение Бориса Пастернака

«Гефсиманский сад» — один из ключей к пониманию всего романа «Доктор Живаго». Именно этим стихотворением завершается главная книга Бориса Пастернака. О чем этот пронзительный поэтический текст? При чем здесь Гамлет? Чем интересны библейские стихи Пастернака? Разбираемся в проекте «50 великих стихотворений»!

Борис Пастернак. Гефсиманский сад.

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной ? Масличная (или Елеонская) гора — возвышенность, которая тянется с севера на юг против восточной стены Иерусалима. На этих склонах были расположены оливковые сады, от которых и произошло название горы. Из плодов оливкового дерева (маслин) с давних времен изготавливают растительное масло. Слово «елеон» в переводе с греческого языка означает «масло». А лучшее растительное масло в мире делают как раз из плодов оливкового дерева – маслин. Поэтому гору так и называют — Масличная. Елеонский кряж состоит из трех вершин. Вершины Елеонского кряжа отделяются от города долиной реки Кедрон. После Своего Воскресения именно с вершины Елеонской горы Христос вознесся на небеса. ,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный Путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со Мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах ? В Гефсиманском саду Иисус Христос провел в молитве ночь после установления Тайной Вечери и здесь же был предан отступником Иудой Искариотом, который поцеловал Учителя, подав таким образом знак вооруженным слугам иудейских старейшин, кого нужно взять под стражу. .

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек ? Когда арестовывали Учителя, апостол Петр попытался оказать вооруженное сопротивление, нанес удар мечом одному человеку из тех, кто пришел арестовать Спасителя, но Иисус сказал ему: Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф 26:52). .
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы Мне сюда?
И, волоска тогда на Мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Автор

Борис Леонидович Пастернак (1890–1960) — поэт, прозаик, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1958) за роман «Доктор Живаго».

Исторический контекст

«Гефсиманский сад» был написан автором в 1949 году — в разгар работы над романом «Доктор Живаго». Стихотворение стало не только его неотъемлемой частью, но и средоточием ключевых смыслов всей книги Пастернака. В это же время поэт активно занимается переводческой деятельностью, например, продолжает переводить произведения Шекспира и «Фауста» Гёте. Однако одновременно с этим у Пастернака назревали проблемы в литературных кругах: на него «нападали» в прессе, называли «безыдейным, далеким от советской действительности автором». В октябре 1949 года была арестована близкая подруга писателя — Ольга Ивинская, которая значительно повлияла на создание главного женского образа в «Докторе Живаго» — Лары Гишар. В ноябре и декабре 1949 года Пастернак пишет семь стихотворений для своего романа. «Гефсиманский сад» — одно из них. Именно оно станет поэтической нотой, которая завершит этот многогранный роман, и стихотворением, где слова Иисуса о грядущем воскресении и победе над смертью станут главной надеждой, которую Пастернак завещает своим читателям.

Читать еще:  6 типичных проблем детей в начальной школе

«Тетрадь Юрия Живаго» и её уникальность

На протяжении десяти лет, с 1945 по 1955 год, Борис Пастернак работал над своим главным текстом — романом «Доктор Живаго». Семнадцатая и заключительная его часть представляет собой сборник стихотворений, написанных якобы главным героем и найденных в его бумагах после смерти. В этом поэтическом цикле будто бы заново, лирически, рассказывается история, представленная ранее в романе.

Сочетание стихов и прозы в составе книги входило в самые ранние творческие замыслы Пастернака. Стихами автор не только укрупняет и углубляет образ своего героя, но одновременно с этим поручает Юрию Живаго собственные авторские мысли и переживания. Такое сочетание автобиографического начала с «чужой речью» делает пастернаковский цикл поистине уникальным.

Из 25 стихотворений Юрия Живаго семь посвящены библейским событиям: «На Страстной», «Рождественская звезда», «Чудо», «Дурные дни», «Магдалина» (два стихотворения с одинаковым названием) и «Гефсиманский сад». Каждое из стихотворений не только лирическая интерпретация автором библейских событий. Поэтические тексты тетради Юрия Живаго раскрывают трепетное и серьезное отношение к вере самого Пастернака, который обращается ко Христу со словами: «Ты значил всё в моей судьбе. »

Из семи евангельских стихотворений большинство посвящены событиям Страстной недели. Этот Страстной микроцикл начинается стихотворением «Чудо», в основе которого лежит евангельский сюжет о бесплодной смоковнице, проклятой Иисусом (об этом событии вспоминают в первый день Страстной недели). В следующем стихотворении «Земля» прощание поэта с друзьями соотносится с Тайной Вечерей. Стихотворение «Дурные дни» охватывает первые четыре дня Страстной недели: в первый день Христос прибыл в Иерусалим, в четвертый день — предстал перед первосвященниками. Два стихотворения посвящены Марии Магдалине ? О женщине, помазавшей Иисуса драгоценным миром и осушившей своими волосами Ему ноги, евангелисты рассказывают по-разному. Исследователи Библии указывают, что этой женщиной могла быть вовсе не Магдалина, а некая другая женщина. Как бы то ни было, в искусстве и литературе образы этих женщин сливаются именно в фигуре Магдалины. — женщине, которая омыла ноги Иисуса и осушила их своими волосами. Кульминации цикл достигает в последнем стихотворении «Гефсиманский сад», где поэт скорбит вместе со Спасителем в преддверии распятия и смерти. Однако страх смерти преодолевается искренней верой в жизнь вечную и чудо воскресения Христова.

О произведении

«Гефсиманский сад» — один из ключей к пониманию «Доктора Живаго». Это стихотворение замыкает роман сразу на трех уровнях: оно завершает и евангельский цикл, и лирическую тетрадь Живаго, и весь романный текст.

Стихотворение «Гефсиманский сад» написано на евангельский сюжет о молитве Иисуса в Гефсиманском саду. В некоторых местах своего текста Пастернак прямо цитирует Писание. Например, Душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною (Мф 26:38).

«Гефсиманский сад» приближает нас к главному библейскому событию — распятию и воскресению Иисуса Христа. Сад в стихотворении не только место действия, но и один из самых значимых образов. Это конец жизненного пути и начало пути небесного. Пастернак показывает, как вся вселенная вмещается в этот сад, где суждено совершиться главному в Священной Истории.

Главная тема стихотворения — победа жизни над смертью, воскресение. Тема воскресения отчетливо и кульминационно появляется в финале текста. Таким образом, и весь роман «Доктор Живаго» завершается победой Христа над смертью и светлой верой в будущее воскресение.

При чем здесь Гамлет?

«Гефсиманский сад» тесно связан с рядом произведений из тетради Юрия Живаго, в первую очередь — с «Гамлетом», открывающим весь поэтический цикл. В «Замечаниях к переводам Шекспира» Пастернак говорил, что Гамлет для него был «драмой долга и самоотречения», «драмой высокого жребия, заповеданного подвига, вверенного предназначения». Все это роднит судьбу шекспировского героя с миссией Христа.

В словах из «Гамлета»: «Если только можно, Авва Отче, Чашу эту мимо пронеси» — звучит слово Спасителя, произнесенное в Гефсиманском саду: Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня (Мк 14:35). Тема «Гамлета» таким образом соотносится с темой «Гефсиманского сада»: крестный путь неотвратим как залог победы над смертью.

Важный образ, встречающийся в обоих стихотворениях, — образ чаши. В «Гамлете» он олицетворяет жизненный путь лирического героя, чаша становится символом неотвратимости судьбы самого Юрия Живаго — подлинно страдающей и кающейся христианской личности. В «Гефсиманском саду» чаша соотносится мученичеством, с Голгофой, самопожертвованием ради искупления и бессмертия.

«Смерти не будет»

Коротко основную мысль «Гефсиманского сада» можно выразить так: «Смерти не будет». Это было одно из рабочих названий романа «Доктор Живаго», которому был предпослан эпиграф, указывающий, откуда взяты эти слова: И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет: ибо прежнее прошло («Откровение Иоанна Богослова», 21:4). Еще один из вариантов заглавия: «Живые, мертвые и воскресающие».

Пастернак был хорошо знаком с Писанием, особенно любил псалмы, а также знал многие тексты христианского богослужения наизусть. О намерении написать стихи на евангельские сюжеты Пастернак сообщал еще в 1920-х годах. Сквозной темой евангельского цикла стихотворений «Доктора Живаго» становится искупительное страдание, побеждающее смерть. Еще в первоначальной, карандашной, рукописи цикл стихотворений предварялся эпиграфом из французского поэта Шарля Бодлера: «Я знаю, что страдание — единственная форма благородства».

«Гефсиманский сад» это ключ к тому, о чем весь роман Пастернака. Сам сюжет «Доктора Живаго» — это личная судьба человека на фоне колоссальных по масштабу исторических событий, его попытка найти любовь и быть любимым, быть честным, сохранить благородство. Загадки истории остаются загадками; жизненный путь содержит неудачи и падения. Прозаическая часть романа начинается смертью (матери героя) и завершается тем, что умирает сам главный герой. Не героически. Не в тюрьме и не на войне. Обычная, «бытовая» смерть. И если бы только этим роман закончился, то от читателя ускользнул бы его смысл. А ключ к этому смыслу — в «Стихотворениях Юрия Живаго». Не смерть доктора Живаго, а именно эта тетрадь и есть настоящий финал. То, что человеку не удается понять и примирить во времени, покрывается в этих бессмертных стихах надеждой на Бога и на вечную жизнь. В Боге ответы на все вопросы. И в итоге получается, что не смертью героя заканчивается книга, а переходом в вечность. Жизнь не кончается. И если для кого-то «Доктор Живаго» остаётся зашифрованным текстом, то ключ к его шифру один — это тетрадь со стихотворениями. Последнее из которых завершается так:

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Использованная литература:

  • Собрание сочинений Б. Л. Пастернака в 11 томах (том 4, «Доктор Живаго»);
  • В. М. Борисов «Река, распахнутая настежь. К творческой истории романа Бориса Пастернака “Доктор Живаго”»;
  • А. А. Скоропадская «Античные и христианские традиции в изображении сада в романе Б. Пастернака “Доктор Живаго”»»;
  • Ю. Бёртнес «Христианская тема в романе Б. Пастернака “Доктор Живаго”»;
  • Н. М. Дмитриева, О. А. Пороль «Концепт “воскресение” в поэтическом цикле Б. Пастернака “Стихотворения Юрия Живаго”».

Борис Пастернак

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было Младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры.
. Все злей и свирепей дул ветер из степи.
. Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, —
Сказали они, запахнув кожухи.
От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести Вам Обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на Деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.
1947

СНЕГ ИДЕТ
Снег идет, снег идет.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.
Снег идет, и все в смятеньи,
Все пускается в полет, —
Черной лестницы ступени,
Перекрестка поворот.
Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.
Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.
Потому что жизнь не ждет.
Не оглянешься — и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год.
Снег идет, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?
Может быть, за годом год
Следуют, как снег идет,
Или как слова в поэме?
Снег идет, снег идет,
Снег идет, и все в смятеньи:
Убеленный пешеход,
Удивленные растенья,
Перекрестка поворот.
1956

Читать еще:  Екатерина Бурмистрова: Чем опасна мода на многодетность?

***
ГЕФСИМАНСКИЙ САД
Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.
Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный Путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.
В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со Мной».
Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.
Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.
И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала
В поту кровавом Он молил Отца.
Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.
Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни Мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников Себя предаст».
И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.
Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.
Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы Мне сюда?
И волоска тогда на Мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.
Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.
Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.
Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».
1949

Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтыри.
Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла
Еще тысячелетье.
Еще земля голым-гола,
И ей ночами не в чем
Раскачивать колокола
И вторить с воли певчим.
И со Страстного четверга
Вплоть до Страстной субботы
Вода буравит берега
И вьет водовороты.
И лес раздет и непокрыт,
И на Страстях Христовых,
Как строй молящихся, стоит
Толпой стволов сосновых.
А в городе, на небольшом
Пространстве, как на сходке,
Деревья смотрят нагишом
В церковные решетки.
И взгляд их ужасом объят.
Понятна их тревога.
Сады выходят из оград,
Колеблется земли уклад:
Они хоронят Бога.
И видят свет у царских врат,
И черный плат, и свечек ряд,
Заплаканные лица —
И вдруг навстречу крестный ход
Выходит с плащаницей,
И две березы у ворот
Должны посторониться.
И шествие обходит двор
По краю тротуара,
И вносит с улицы в притвор
Весну, весенний разговор
И воздух с привкусом просфор
И вешнего угара.
И март разбрасывает снег
На паперти толпе калек,
Как будто вышел человек,
И вынес, и открыл ковчег,
И все до нитки роздал.
И пенье длится до зари,
И, нарыдавшись вдосталь,
Доходят тише изнутри
На пустыри под фонари
Псалтырь или Апостол.
Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь,
Смерть можно будет побороть
Усильем Воскресенья.
1946

Ты значил все в моей судьбе.
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о Тебе
Ни слуху не было, ни духу.
И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой Завет
И как от обморока ожил.
Мне к людям хочется, в толпу,
В их утреннее оживленье.
Я все готов разнесть в щепу
И всех поставить на колени.
И я по лестнице бегу,
Как будто выхожу впервые
На эти улицы в снегу
И вымершие мостовые.
Везде встают, огни, уют,
Пьют чай, торопятся к трамваям.
В теченье нескольких минут
Вид города неузнаваем.
В воротах вьюга вяжет сеть
Из густо падающих хлопьев,
И чтобы во-время поспеть,
Все мчатся недоев-недопив.
Я чувствую за них за всех,
Как будто побывал в их шкуре,
Я таю сам, как тает снег,
Я сам, как утро, брови хмурю.
Со мною люди без имен,
Деревья, дети, домоседы.
Я ими всеми побежден,
И только в том моя победа.
1947

Он шел из Вифании в Ерусалим,
Заранее грустью предчувствий томим.
Колючий кустарник на круче был выжжен,
Над хижиной ближней не двигался дым,
Был воздух горяч и камыш неподвижен,
И Мертвого моря покой недвижим.
И в горечи, спорившей с горечью моря,
Он шел с небольшою толпой облаков
По пыльной дороге на чье-то подворье,
Шел в город на сборище учеников.
И так углубился Он в мысли свои,
Что поле в унынье запахло полынью.
Все стихло. Один Он стоял посредине,
А местность лежала пластом в забытьи.
Все перемешалось: теплынь и пустыня,
И ящерицы, и ключи, и ручьи.
Смоковница высилась невдалеке,
Совсем без плодов, только ветки да листья.
И Он ей сказал: «Для какой ты корысти?
Какая мне радость в твоем столбняке?
Я жажду и алчу, а ты — пустоцвет,
И встреча с тобой безотрадней гранита.
О, как ты обидна и недаровита!
Останься такой до скончания лет».
По дереву дрожь осужденья прошла,
Как молнии искра по громоотводу.
Смоковницу испепелило до тла.
Найдись в это время минута свободы
У листьев, ветвей, и корней, и ствола,
Успели б вмешаться законы природы.
Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.
1947

ДУРНЫЕ ДНИ
Когда на последней неделе
Входил Он в Иерусалим,
Осанны навстречу гремели,
Бежали с ветвями за Ним.
А дни все грозней и суровей,
Любовью не тронуть сердец,
Презрительно сдвинуты брови,
И вот послесловье, конец.
Свинцовою тяжестью всею
Легли на дворы небеса.
Искали улик фарисеи,
Юля перед ним, как лиса.
И темными силами храма
Он отдан подонкам на суд,
И с пылкостью тою же самой,
Как славили прежде, клянут.
Толпа на соседнем участке
Заглядывала из ворот,
Толклись в ожиданье развязки
И тыкались взад и вперед.
И полз шопоток по соседству,
И слухи со многих сторон.
И бегство в Египет и детство
Уже вспоминались, как сон.
Припомнился скат величавый
В пустыне, и та крутизна,
С которой всемирной державой
Его соблазнял сатана.
И брачное пиршество в Кане,
И чуду дивящийся стол,
И море, которым в тумане
Он к лодке, как по суху, шел.
И сборище бедных в лачуге,
И спуск со свечою в подвал,
Где вдруг она гасла в испуге,
Когда воскрешенный вставал.
1949

1
Чуть ночь, мой демон тут как тут,
За прошлое моя расплата.
Придут и сердце мне сосут Воспоминания разврата,
Когда, раба мужских причуд,
Была я дурой бесноватой
И улицей был мой приют.
Осталось несколько минут,
И тишь наступит гробовая.
Но раньше чем они пройдут,
Я жизнь свою, дойдя до края,
Как алавастровый сосуд,
Перед тобою разбиваю.
О где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель,
Когда б ночами у стола
Меня бы вечность не ждала,
Как новый, в сети ремесла
Мной завлеченный посетитель.
Но объясни, что значит грех
И смерть и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.
Когда твои стопы, Исус,
Оперши о свои колени,
Я, может, обнимать учусь
Креста четырехгранный брус
И, чувств лишаясь, к телу рвусь,
Тебя готовя к погребенью.
2
У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю миром из ведерка
Я стопы пречистые твои.
Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слез.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.
Ноги я твои в подол уперла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.
Будущее вижу так подробно,
Словно ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.
Завтра упадет завеса в храме,
Мы в кружок собьемся в стороне,
И земля качнется под ногами,
Может быть, из жалости ко мне.
Перестроятся ряды конвоя,
И начнется всадников разъезд.
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест.
Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.
Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?
Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до Воскресенья дорасту.
1949

Борис Пастернак: настольная книга — Евангелие



На всякой рожающей лежит тот же отблеск одиночества, оставленности, предоставленности себе самой. Мужчина до такой степени не у дел сейчас, в это существеннейшее из мгновений, точно его и в заводе не было и все как с неба свалилось. Женщина сама производит на свет свое потомство, сама забирается с ним на второй план существования, где тише, и куда без страха можно поставить люльку. Она сама в молчаливом смирении вскармливает и выращивает его.

Богоматерь просят: «Молися прилежно Сыну и Богу Твоему». Так может сказать каждая женщина. Ее бог в ребенке.»

Нечто сходное по сути можно видеть и в стихотворении «Гамлет» (1946). Мучительные раздумья Иисуса в Гефсиманском саду, в ночь перед судом и казнью, выступают здесь как выражение всеобщего закона духовной жизни: актер, поэт, человек вообще неизбежно встанет перед трудным выбором, который в конечном счете сделает он сам, на себя беря всю ответственность.

Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтыри.

Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла

Еще тысячелетье.
Еще земля голым-гола.
И ей ночами не в чем
Раскачивать колокола
И вторить с воли певчим.

И со Страстного четверга
Вплоть до Страстной субботы
Вода буравит берега
И вьет водовороты.

И лес раздет и непокрыт
И на Страстях Христовых,
Как строй молящихся, стоит
Толпой стволов сосновых.

А в городе, на небольшом
Пространстве, как на сходке,
Деревья смотрят нагишом
В церковные решетки.

Читать еще:  Первое время я бинтовала Ника по восемь часов

И взгляд их ужасом объят.
Понятна их тревога.
Сады выходят из оград.
Колеблется земли уклад:
Они хоронят Бога.
И видят свет у царских врат,
И черный плат, и свечек ряд,
Заплаканные лица —
И вдруг навстречу крестный ход
Выходит с плащаницей,
И две березы у ворот
Должны посторониться.

И шествие обходит двор
По краю тротуара,
И вносит с улицы в притвор
Весну, весенний разговор,
И воздух с привкусом просфор
И вешнего угара.

И март разбрасывает снег
На паперти толпе калек,
Как будто вышел человек,
И вынес, и открыл ковчег,
И все до нитки роздал.

И пенье длится до зари,
И, нарыдавшись вдосталь,
Доходят тише изнутри
На пустыри под фонари
Псалтырь или Апостол.

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь —
Смерть можно будет побороть
Усильем Воскресенья.

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было Младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.

И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры.
. Все злей и свирепей дул ветер из степи.
. Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.

— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, —
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
—А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.

Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на Деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Чуть ночь, мой демон тут как тут,
За прошлое моя расплата.
Придут и сердце мне сосут
Воспоминания разврата,
Когда, раба мужских причуд,
Была я дурой бесноватой
И улицей был мой приют.

Осталось несколько минут,
И тишь наступит гробовая.
Но, раньше чем они пройдут,
Я жизнь свою, дойдя до края,
Как алавастровый сосуд
Перед тобою разбиваю.

О, где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель,
Когда б ночами у стола
Меня бы вечность на ждала,
Как новый, в сети ремесла
Мной завлеченный посетитель.

Но объясни, что значит грех,
И смерть, и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.

Когда твои стопы, Исус,
Оперши о свои колени,
Я, может, обнимать учусь
Креста четырехгранный брус
И, чувств лишаясь, к телу рвусь,
Тебя готовя к погребенью.

У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю мирром из ведерка
Я стопы пречистые Твои.

Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слез.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.

Ноги я Твои в подол уперла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,
Словно Ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в храме,
Мы в кружок собьемся в стороне,
И земля качнется под ногами
Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,
И начнется всадников разъезд
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест.

Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до Воскресенья дорасту.

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный Путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду.
На земле Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди —
Иуда С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы Мне сюда?
И волоска тогда на Мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Гамлет. Написано в 1946, впервые опубликовано в 1957 г. (в составе опубликованного за рубежом романа «Доктор Живаго»). Стихотворение относится ко времени, когда Пастернак писал «Заметки к переводам шекспировских драм». По поводу переведенной им в 1941 г. трагедии «Гамлет» поэт говорит, что это — «драма высокого жребия, заповедованного подвига, вверенного предназначения».

«Авва Отче» — приблизительно «Любимый и высокочтимый Отец»: «Авва» — обращение к отцу, к главе семьи, выражающее высшую степень любви, доверия, покорности. Это обращение Иисуса к Отцу Небесному приведено только в одном Евангелии — от Марка (XIV, 36).

«. все тонет в фарисействе.» — Фарисеи — представители общественно-религиозного течения в Иудее II в. до н. э. — II в. н. э. В Евангелии часто именуются лицемерами. Фарисейство в переносном значении — лицемерие, ханжество.

На Страстной. Написано в 1946 — 1947 гг., впервые опубликовано в 1957 г. Страстная неделя — последняя неделя Великого поста перед Пасхой.

Псалтырь (Псалтирь) — Книга Ветхого Завета, содержащая псалмы.

Царские врата — в православном храме двустворчатая резная дверь в центральной части иконостаса.

Крестный ход — шествие духовенства и верующих с иконами и другими священными предметами, с пением молитв; проводится по церковным праздникам и в чрезвычайных обстоятельствах, в связи с общественными потрясениями, бедствиями, чтобы умилостивить Бога-

Плащаница — полотнище с изображением тела Иисуса после снятия Его с креста. В великую пятницу торжественно выносится из алтаря на середину храма.

Просфора — особая булочка круглой формы, в христианском обряде причащения (евхаристии) служащая символом тела Христова.

Паперть — площадка перед входом в христианский храм, к которой обычно ведут несколько ступеней.

Ковчег — в христианстве общее название предметов церковного обихода, служащих вместилищем культовых реликвий.

Апостол — здесь название древней богослужебной книги, содержащей тексты Нового Завета (кроме четырех Евангелий), которые читаются во время богослужения.

Рождественская звезда. Написано около 1953 г., впервые опубликовано в 1957 г. Имеется в виду звезда, которая привела восточных мудрецов — звездочетов в Вифлеем — к месту рождения Спасителя (Евангелие от Луки, II;

Евангелие от Иоанна, I).

Вертеп — здесь пещерный хлев, в котором, по библейскому преданию, находились Богоматерь с новорожденным Младенцем из-за отсутствия мест на постоялых дворах.

Магдалина (I и II). Оба стихотворения написаны около 1953 г., впервые опубликованы в 1957 г. Их источник евангельские рассказы о Марии из галилейского города Магдалы (Евангелия от Матфея, XXVII, от Марка, XV, от Луки, VIII, от Иоанна, XIX), которая была исцелена Спасителем, стала верной Его ученицей и помощницей, присутствовала при казни и погребении Иисуса и первой увидела Его воскресшим.

Алавастровый сосуд — алебастровый.

Бурнус — плащ с капюшоном из белой шерстяной материи.

Сивиллы — легендарные предсказательницы, о которых рассказывают античные авторы.

Гефсиманский сад. Даты написания и публикации те же, что у предыдущих стихотворений. История ночи, проведенной Иисусом перед арестом, судом и казнью, рассказана во всех четырех Евангелиях, упоминалась многократно в первой части книги и в комментариях. События, о которых говорится в стихотворении, изложены ближе всего к Евангелию от Луки (XX).

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector