1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Биоэтика в современном мире: противостояние с «полунаукой»

О проблеме «приоритетов интересов» в медицине

Из книги Ирины Силуяновой «Антропология болезни», изданной Сретенским монастырем в 2007 г.

В 2003 году в России отмечали 10-летие принятия новой Конституции РФ. Революционное значение Конституции для медицинского сообщества заключается, в частности, в том, что в статье 15 пункте 4 утверждается необходимость приведения принципов и норм российского законодательства в соответствие с принципами и нормами международного права.

Согласно Конституции Российской Федерации, «общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы» (ст. 15 пункт 4 Конституции Российской Федерации 1993 года). Это означает, во-первых, что если международным договором РФ установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора. Во-вторых, при отсутствии в российском законодательстве соответствующих норм международные нормы в РФ имеют прямое действие.

«Конвенция о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины (Конвенция о правах человека и биомедицине)», принятая Советом Европы 19 ноября 1996 года, является документом международного права в области здравоохранения. В качестве основополагающей нормы Конвенции провозглашается «приоритет человека». Именно так называется статья 2 части I Конвенции. Над чем же устанавливается приоритет человека? На этот вопрос отвечает само содержание данной статьи: «Интересы и благо отдельного человека превалируют над интересами общества или науки» [1] .

Устанавливаемый международным правом приоритет вступает в явное противоречие с основными принципами идеологии, господствующей в СССР десятки лет и сформировавшей моральное сознание не одного поколения граждан России. Этими основными принципами являются «коллективизм» и «сциентизм». Нельзя хотя бы кратко не восстановить их содержание, для того чтобы убедиться в подлинной революционности изменений, происшедших, в частности, в этических основаниях российского законодательства. Принцип коллективизма заключал в себе приоритет общественных интересов над личными. Признание данного приоритета трактовалось идеологами марксизма-ленинизма как ее отличительная особенность: «Социалистический коллективизм в корне противоположен буржуазному индивидуализму» [2] . Названный приоритет базировался на так называемой «социальной сущности человека», которая заключалась в том, что в самом человеке нет ничего, кроме черт его общественной природы; сущность человека заключалась в «совокупности всех общественных отношений» [3] . Сциентизм господствующей идеологии заключался в принципе, согласно которому наука представляет собой основную производительную силу, непосредственно определяющую материальное благополучие общества. Идеология марксизма-ленинизма, провозгласившая саму себя наукой, превращала науку в некий «культ», «высшую ценность». Неудивительно, что интересы науки безусловно доминировали не только над индивидуальными, но даже и над интересами коллективов разного уровня (производственный коллектив, село, город и т. д.).

Весьма показательно, что в преамбуле «Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан», принятых в июле 1993 года, законодатели Российской Федерации, уже освобожденные от «господствующей идеологии», отмечают, что Верховный Совет Российской Федерации принимает «Основы законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан», «стремясь к совершенствованию правового регулирования и закрепляя приоритет прав и свобод человека и гражданина в области охраны здоровья» («Основы законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан», 1993). В данной формулировке — «закрепляя приоритет прав и свобод человека» — явно отсутствовала логически и грамматически необходимая часть: формулировка того, над чем закрепляется этот приоритет. Конвенция Совета Европы, безусловно, возмещает этот пробел: «Интересы и благо отдельного человека превалируют над интересами общества или науки». Расставленные приоритеты, согласно действующему законодательству РФ, находятся в настоящее время в состоянии «прямого действия».

Но далее неизбежно возникают вопросы: а какое идеологическое основание имеют эти международные приоритеты? Каково их происхождение? На какой этике они базируются? Совместима ли она с духовно-нравственными особенностями России? В какой культурной традиции они формируются? Предпринятые исследования [4] обнаруживают, что этой культурной традицией является христианская этика. Приоритет человека в христианской этической традиции обусловлен как минимум тремя факторами. Во-первых, признанием того, что человек сотворен по «образу и подобию Божию», то есть теоцентризм христианской этики защищает человека от различных форм социоцентризма и сциентизма.

Богочеловеческая природа Христа Спасителя является основанием прав на свободу, честь и достоинство человеческой жизни. Во-вторых, тем, что человек призван к совершенствованию и к богообщению (к теозису — «обожению» — в терминах христианской этики). В-третьих, приоритет человека в христианской этической традиции обусловлен тем, что «совокупность совершенства» есть любовь к ближнему, ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя (Гал 5, 14).

Чужда ли эта традиция России? Если чужда, тогда мы должны признать, что в такой же мере чужд для России и Ф.М.Достоевский. Но для всего мира это имя неразрывно связано с Россией, с особенностями ее культуры. Именно в русской религиозной философии и именно Достоевский начал великий спор о приоритетах, спор о том, что важнее — социальная польза или христианская любовь к человеку? Что дороже — слезы ребенка или весь мир познания? «“Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице. ребеночка. и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги”. “Нет, не согласился бы”, — тихо проговорил Алеша» [5] .

Ф.М.Достоевский стоит у истоков русской религиозной нравственной философии [6] , каждый представитель которой вслед за Алешей Карамазовым говорит «нет, не согласен» и каждый удивительно гармонично дополняет другого в разработке неопровержимой аргументации и в обосновании того, что «светлое будущее» человечества не может быть куплено ценою «слез ребенка», что любовь и сострадание к конкретному человеку «здесь и сейчас» дороже радужных перспектив научно-технического прогресса. Спор, начатый Достоевским в XIX веке, до сих пор не окончен. Идеологический штамп о недопустимости ограничений прогрессивного развития науки весьма влиятелен в нашем постсоветском обществе. Тем не менее в 2002 году был принят Федеральный закон «О временном запрете на клонирование человека», само название которого стало первым свидетельством допустимости в современной России «удовлетворения справедливых требований морали» (ст. 29 «Всеобщей декларации прав человека», 1948).

Большое положительное влияние в пользу справедливости требований моральных ограничений биомедицинских исследований на человеке оказывает широкое информирование российской общественности о приговоре по делу медиков, принятым Первым военным трибуналом в 1947 году в Германии.

Как было выше упомянуто, Нюрнбергский процесс (1946–1947) вскрыл факты чудовищных по своей жестокости и по своему размаху медицинских экспериментов над человеком, когда огромное число узников концентрационных лагерей, в основном не германского происхождения, использовались для научно-исследовательских целей и медицинских опытов.

Позиция, отрицающая моральные ориентиры и принципы науки, известна. В христианской традиции мы находим специальный термин, обозначающий ученых, пренебрегающих моралью в своей деятельности. Василий Великий в «Беседах на Шестоднев» называл их «полуучеными» [7] . Безнравственную науку Ф.М.Достоевский называл «полунаукой»: «Полунаука — это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда» [8] . Именно в условиях распространения «полунауки», или феномена безнравственной науки, легализованной в СССР «господствующей идеологией», таким значимым становится формирование регулирующего ее законодательства, выверенного нормами христианской морали.

Тем не менее спор о приоритетах не утихает. То и дело можно слышать справедливые упреки в сторону сторонников этической экспертизы разрабатываемых законопроектов: «Нельзя загонять в рай дубиной. Но в то же время нельзя мириться с тем, когда загоняют дубиной в ад». О чем идет речь? Речь идет о феномене, который был назван немецким психиатром и философом К.Ясперсом «преступной государственностью». К.Ясперс имел в виду реальную возможность принятия государством законов, противостоящих морали. Он имел в виду конкретный закон, принятый в Германии в 1937 году, который назывался «Программа по эвтаназии» и предписывал умерщвление психических больных. Ясперс обращал внимание на опасное явление, а именно на то, что юридическое «убий» попрало моральное «не убий» и что, следовательно, юридический закон может противостоять закону нравственному.

«Преступная государственность» как феномен XX века, к сожалению, становится и проблемой XXI века, по крайней мере для России. Ряд действующих законов, регулирующих медицинскую деятельность в России, явно не удовлетворяют «справедливым требованиям морали» (ст. 29 «Всеобщей декларации прав человека», 1948). Речь идет, например, об провозглашенном в статье 36 праве каждой женщины на искусственное прерывание беременности. Современные научные исследования эмбриологов и генетиков свидетельствуют о начале человеческой жизни до 12 недель — сроке, когда любая гражданка РФ по своему желанию «имеет право» (!) ее уничтожить. (Что и происходит в количестве от 4 до 7 миллионов младенцев в год!) Действия по уничтожению человеческой жизни не могут не быть признанными аморальными, то есть преступными с этической точки зрения.

Читать еще:  Свои и чужие: почему Москва требует от детей-сирот «прописку»?

В то же время современная международная судебная практика полна примерами, когда эмбрион становится объектом правовой защиты, например, когда права наследства признаются за искусственно (in vitro) зачатым эмбрионом, и значительно меньшего возраста, чем 12 недель.

Широкую огласку получил инцидент с супругами Марио и Эльзой Риос в 1983 году. Они прибыли в Мельбурн, где несколько яйцеклеток Эльзы были оплодотворены спермой донора. Из трех эмбрионов один был пересажен в матку, два других заморожены на случай неудачи с имплантацией первого. Через 10 дней произошел спонтанный выкидыш пересаженного эмбриона. Весной 1983 года, прежде чем была сделана попытка пересадить два запасных эмбриона, Марио и Эльза стали жертвами авиакатастрофы. В связи с делом о наследстве (супруги принадлежали к очень богатой семье) возник вопрос и о судьбе замороженных эмбрионов. Юристы столкнулись с опасениями, что отказ от мер по вынашиванию эмбрионов суррогатной матерью может быть рассмотрен как нарушение прав детей-наследников [9] .

Ныне действующий Федеральный закон «О трансплантации органов и (или) тканей человека» (1992) так же, как и статья 36 «Основ законодательства», далек от этического совершенства. Ибо принцип презумпции согласия, который лежит в основании закона о трансплантации, фактически допускает действия с умершим человеком, на которые он при жизни не давал согласия. Действие же, совершаемое без согласия, квалифицируется в этике как насилие, со всеми вытекающими из этого последствиями. Одним из последствий является мощное социальное недоверие к отечественной трансплантации, что находит свое очевидное выражение в российской прессе [10] .

Ныне действующие законы, регулирующие медицинскую деятельность, а также ряд законопроектов, например «О репродуктивных правах», «О легализации эвтаназии» и др., обнаруживают реальную и опасную тенденцию: этические и правовые нормы могут не только не совпадать, но даже и противостоять друг другу. В данной ситуации значительно возрастает роль этической экспертизы законопроектов. Уровень и качество этической экспертизы в значительной степени зависит от того, насколько она выверена «духом и буквой» этики, на сколько учитывает культурно-национальную самобытность России и в частности основополагающие принципы христианской этики.

БИОЭТИКА

Пожалуй, применение современных биомедицинских технологий — это сфера, где расхождения между традиционным религиозным и либеральным мировоззрениями проявляется наиболее ярко. Многие технологии современной медицины религиозные лидеры называют глубоко аморальными и безнравственными. Это относится к таким технологиям, как клонирование, фетальная терапия, эвтаназия, суррогатное материнство, некоторые аспекты пренатальной диагностики и т.д.

· «Патологический смысл социальных метаморфоз, которые непосредственно связаны с внедрением новых биомедицинских технологий заключается в том, что идет мощной волной процесс социального признания биомедицинских технологий, причем путем подмены религиозной морали в секулярном праве» «Биоэтика в современном мире: противостояние с «полунаукой». Доклад на конференции по биоэтике 21.10. 2010 г. Православие и мир, 26.10.2010 г..

Ирина Силуянова Доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой биомедицинской этики Российского государственного медицинского университета.

Сторонники же либерального мировоззрения подобные обвинения называют попыткой остановить прогресс и считают недопустимыми любые запреты на применение современных биомедицинских технологий, не запрещенных действующим законодательством.

Следует отметить, что и светские, и религиозные документы, касающиеся современных биомедицинских технологий, декларируют незыблемость принципа свобод и прав человека при использовании достижений современной биологии и медицины. Так, в основном международном документе, регулирующем практику современной биомедицины — «Конвенции о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины: Конвенция о правах человека и биомедицине» Документ принят Советом Европы в 1997 г., сказано:

· «В области использования достижений современной биологии и медицины Стороны обязуются защищать достоинство и индивидуальную целостность каждого человека, гарантировать всем без исключения уважение личности, основных прав и свобод».

Конвенция о защите прав и достоинства человека в связи

с применением достижений биологии и медицины: Конвенция

о правах человека и биомедицине, статья 1

Аналогичные декларации содержится в документах религиозных организаций.

· «Формулируя свое отношение к широко обсуждаемым в современном мире проблемам биоэтики, в первую очередь к тем из них, которые связаны с непосредственным воздействием на человека, Церковь исходит из основанных на Божественном Откровении представлений о жизни как бесценном даре Божием, о неотъемлемой свободе и богоподобном достоинстве человеческой личности. »

Основы социальной концепции РПЦ, раздел XII, п. 1

Предки биотехнологической философии

Человек сможет моделировать свое тело как фотографию с помощью фотошопа

Будущее – это тщательно обезвреженное настоящее. Постер Евгения Стрелкова

Константин ФРУМКИН – философ, культуролог. Кандидат культурологии (2003, научный руководитель – Кирилл Разлогов). Автор книг и статей философской и культурологической тематики, в том числе на темы философии сознания, теории фантастики, теории и истории драмы, а также социальной футурологии: «Философия и психология фантастики» (М., 2004), «Пассионарность: Приключения одной идеи» (М., 2008). Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР. Член Ассоциации исследователей фантастики (АИФА). О проблемах современной фантастики, философии и футурологии с Константином ФРУМКИНЫМ беседует кандидат философских наук Алексей НИЛОГОВ.

– Константин Григорьевич, что вы можете сказать о современной русской философии. Какими именами она представлена?
– Это прежде всего огромное социальное движение, затрагивающее тысячи людей – профессоров и аспирантов на вузовских кафедрах, дилетантов, литераторов, иногда «заскакивающих» на философскую территорию ученых, пытающихся ответить на встающие перед ними «философские» вопросы, пенсионеров и бездельников, называющих себя «мыслителями», молоденьких девиц, по недоразумению выбравших философские факультеты…
И это прекрасно, ибо, если бы философия ограничивалась стенами Института философии Российской академии наук, она не была бы никому нужна, а так есть целое море людей, видящих в этом хоть какой-то смысл.
Сообщество тех, кто пишет, представляет собой этакий пятиугольник: во-первых – добросовестные специалисты по чужой философии, вроде Нелли Мотрошиловой; во-вторых – известные по разным причинам люди, облекающие в околофилософские формы свои политические и религиозные пристрастия, вроде Александра Дугина или переводчика Владимира Микушевича; в-третьих – знатоки самых последних философских веяний, философы высокой квалификации, пытающиеся создавать «шедевры», такие как Федор Гиренок или Михаил Эпштейн. В-четвертых, условно говоря, – аспиранты, чьи имена появляются в сборниках конференций и чьи труды представляют собой очаровательные вариации на темы ранее читанных книг (типа «Феноменология всеединства» или «Психоанализ Фрейда с точки зрения эйдетики Лосева»).
Наконец, есть трудолюбивые люди, которые пытаются ответить на стоящие перед ними вопросы – ну, скажем, относительности пространства и времени, отношения сознания и материи и т.д. Большинство среди них – дилетанты, хотя есть и крупные ученые, а есть и настоящие профессора философии.
Но у всех пяти разрядов есть одна проблема – все российские философы не нужны друг другу. За редким исключением, они друг друга не слышат и не читают. Кстати, это началось не сегодня. Ведь и среди русских философов Серебряного века очень редко можно встретить, чтобы Лосев ссылался на Флоренского, Флоренский на Булгакова, Булгаков на Лосского, Лосский на Франка. Все они «сверялись» с иностранными авторами. Русский философ обречен вопить в одиночестве. Иногда его слышат потомки, иногда – Нилогов.
– С чем вы связываете исчерпание футурологического забега человечества?
– Вопрос не совсем понятен. Но речь может идти о нескольких вещах. Во-первых, те «дискурсы», которые еще недавно специализировались на предвидении будущего, – фантастика, футурология, всячески замешенные на технике мечтания, – наобещали слишком много. Как недавно сказал фантаст Михаил Успенский, если бы в день полета Гагарина кто-то предсказал, что через 50 лет мы еще не высадимся на Марсе и с трудом доберемся до Луны, все бы этого пессимиста подняли на смех.
В результате в культуре образовалась ядовитая масса невыполненных обещаний, которая на любую перспективу заставляет смотреть как-то странно: с одной стороны, «это старо, об этом уже Уэллс писал», с другой – «все равно ничего не будет, все равно обманут». Кроме того, все попытки предсказания проваливаются: космической экспансии нет, движущихся дорог нет, зато мобильную телефонную связь, Интернет, персональные компьютеры по большому счету предсказать не удалось никому.
Можно констатировать, что мы, конечно, движемся вперед, но движемся вслепую и «футурологии» у нас нет. Хотя ею очень приятно заниматься, и я лично определяю себя как футуролога. А будет ли толк – предсказать не берусь. Я ведь футуролог.
– Могли бы вы дать прогноз будущего мировой философии?
– На такой большой вопрос можно дать только маленький и случайный ответ. Отвечу как социолог, хотя я и не социолог. На мой взгляд, крупные эпохи в философии можно – не исчерпывающе, но «по тренду», по тенденции – рассматривать как надстройки над некоторой практической деятельностью, которая представлялась в эту эпоху особенно важной.
Философия была идеологией и предельным обобщением этой деятельности. Философия Средневековья – от Августина до Фомы Аквинского – была «служанкой богословия». Философия Канта и Гегеля была прежде всего спекулятивной надстройкой науки, которая тогда только возникала и входила в свои лучшие времена. Потом появились философии отдельных наук – и, скажем, «лингвистическая философия» была, конечно, не философией лингвистики, но философией, порожденной успехами лингвистики и логики.
Французский постструктурализм появился на странном стыке, с одной стороны, бурно развивающихся гуманитарных наук, а с другой – левой политики, реагирующей на новые реалии капитализма, глобализации, информационного общества. О том, какие импульсы философствованию придали, скажем, ядерная физика или виртуальные информационные технологии, нечего и говорить.
– И что мы видим в ближайшем будущем?
– Во-первых, хотя о виртуальности сказано уже все, что только можно и нельзя, технологически виртуальность только начинается (наверняка на Марсе будут цвести виртуальные копии наших яблонь). Во-вторых, совершенно немыслимые потрясения нам готовят биотехнологии – того глядишь, человек перестанет быть человеком. А это уже повод для философствования в духе «Будущего человеческой природы» Юргена Хабермаса. В сущности, речь идет о слиянии информационных и биотехнологий – то ли потому, что компьютер станет частью нашего мозга, то ли потому, что мы сможем целиком погружаться в виртуальную реальность, то ли потому, что сможем моделировать свое тело как фотографию с помощью фотошопа.
Философу придется совмещать тему виртуальных реальностей с философией телесности, а заодно и с такими темами, как самоидентичность человека, связь представления о себе с телесностью, солидарность индивида с нацией и человечеством в условиях его прогрессирующей телесной неоднородности. Философия телесности, которая сегодня выглядит скорее как надстройка над визуальным искусством и психоанализом, завтра окажется предком «биотехнологической» философии.
– Существует ли фантастическая философия?
– Для меня философия – разновидность фантастики. Невидимые, но где-то существующие идеи, эго, протяженное во времени, но непротяженное в пространстве, никому не ведомые вещи в себе, над всем царящая абсолютная идея вместе с мировым духом, двигающие людей помимо их воли производительные силы, таящиеся в душе, как паразиты, архетипы – совершенно магические штуки. Философия – разновидность фантастики, поскольку заниматься ею невозможно, не имея воображения, нацеленного на что-то несуществующее.
С другой стороны, философия вроде как осмысляет то, что есть, а фантастика – то, чего нет, хотя может быть. Значит, «фантастическая философия» – это метафизика несуществующих, но возможных миров.
– Является ли культурология гуманитарной лженаукой?
– Лучше скажите, как Лев Толстой, – «полунаукой». Попросту: культурология еще не сформировалась как нечто цельное, так как ее инструментарий частично заимствуется из других наук (прежде всего филологии), а частично не выходит за пределы обычного здравого смысла. Но из этого не следует, что отдельные культурологические исследования бессмысленны.
У этой «псевдополунауки» есть одна большая проблема: отсутствие четкого предмета. Определение культуры не знают даже в Российском институте культурологии, где я защищал диссертацию. Но, хотя границы этого предмета не очерчены, предмет существует, и его существование выявляется тогда, когда встает вопрос о междисциплинарных исследованиях. Если в некоторую эпоху – скажем, в русский Серебряный век – сходные процессы происходили и в литературе, и в живописи, и в музыке, и в политике, то какая наука будет описывать эти инварианты, встречающиеся в разных искусствах и разных отраслях культурной деятельности?
Для меня культурология – это в первую очередь наука (полунаука, недонаука) о подобных инвариантах. У культурологии большие проблемы, как и у всякой области, находящейся «между».
– Видите ли вы перспективы для развития философии компьютерных существ?
– Как я уже сказал, только у такой философии и есть перспективы. Шутка. А вообще это вопрос не философии, а технологии. Если появятся компьютерные существа, появятся и люди, желающие осмыслять их существование философскими методами.
– Какова, на ваш взгляд, судьба научной фантастики в мире?
– Научная фантастика умерла, хотя она и бессмертна. Дело в том, что в области культуры – в отличие от цивилизации – устаревшие технологии не умирают, а просто занимают скромное место. До сих пор существует гравюра – хотя с появлением фотографии в ней нет прикладного смысла. До сих пор производят виниловые пластинки – хотя в принципе цифровая запись их вытеснила. До сих пор любители стреляют из арбалета и фехтуют на мечах.
Научная фантастика была не просто последствием науки – она была последствием веры во всемогущество науки, это был культ, созданный очарованием тех авансов, которые делали научно-техническому прогрессу. Сегодня наука потеряла прежнее обаяние – и места для «литературного культа науки» уже нет. Хотя наука существует и по-прежнему одаривает нас всевозможными достижениями, значит – будет существовать в каких-то пределах и «паразитирующая» на этом литература. Однако былого значения главной и единственной разновидности фантастики она себе уже не вернет.
– На какие области продуктивно экстраполировать идею множественности миров?
– Найти бы хотя бы одну такую область. Само словосочетание «множественность миров» – это оксюморон, поскольку мир – это всё, а все может быть только одно. Как сказать по-русски «множественность всего»? Это значит, что идея множественности миров может иметь только временное значение. Она возникает тогда, когда некий регион реальности обживается нами настолько плотно, что кажется целым миром. И вдруг у него обнаруживаются соседи, параллельные измерения, скрытые стороны и т.п.
Но если это привычная для нас реальность – мир, то, значит, там – другой мир. Если хотя бы только в нашем мышлении соприсутствуют разные миры, то это значит, что мы мыслим некий единый универсум, частью которого эти миры являются. Поэтому идея «множественности миров» – это промежуточный этап в развитии культуры, после которого начинается осознание, что мир один, а «миры» – никакие не миры, а регионы.
Знаете, что раньше называли Вселенной? Об этом можно судить по титулу константинопольского патриарха – «Вселенский». Но даже на Марсе его не признают.

Читать еще:  Междумирье. Репортаж из реанимации новорожденных

Биоэтика в современном мире: противостояние с «полунаукой»

Орудием, результатом и проводником низшего разума является собст­венно позитивная наука. Разумеется, это не относится к науке в ее истинном смысле и целом, а только к тем уродливымее изгибам, которые могут быть названы только пародией на истинную науку — «полунаукой». Сущность полунауки определяется ее полной отчужденностью от жизни, отрицанием всех корней бытия. Быть может, характернейшей иллюстрацией к этому является концепция Риккерта, определяющего переживание (содержание) как абсолютно иррационал!,ное, а понятие (форму) как абсолютно рациональное. Но здесь содержание не обусловливает самобытную кате­горию содержания, категорию мистики, равноценную и равновеликую с ка­тегорией формы, категорией разума, а совершенно обесценивается, отвергается, лишается права быть включенным в систему миросозерцания. За невинной на первый взгляд гносеологией здесь таится чудовищнейшее извра­щение жизнепонимания и сознания ценности и миссии человеческого соз­нания. Эта отвлеченная гносеологическая предпосылка проецируется в реалытую жизнь человечества как дикий бунт против основных устоев жизни, в стремление ниспровергнуть все создание человеческой обществен­ности и истинной культуры. Глубоко прав В. Эрн12, говоря: «Я убежден: для истинной культуры нет врага более ужасного, чем рационализм. Культура есть собирание и высшая творческая организация самых глубинных стихий жизни, а рационализм, как мы видели, принципиально и безнадежно созна­тельно хаотизирует жизнь». С еще большей резкостью и яркостью мысли мы читаем в том же творении Достоевского о кровавых следствиях увлечения человечества псевдонаукой одностороннего низшего разума. — «В особен­ности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до нынешнего столетия. Полунаука —• это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему»13. Полная бездушность, безнадежная отор­ванность от жизни, свирепый догматизм, фанатическое упорство, са­танинская гордость, лютая безжалостность и жестокость пламенных жрецов полунауки — как это все бесконечно далеко от тихого, но могучего и радо­стного света служителей Логоса! Они ведают заповедь, что «от светлых лучей Истины не всегда исходит тепло, и блажен тот, кто не заплатил за дарЫ знания своим сердцем», а потому соединили в своих воспарениях откровения — 327 — разума с откровением любви горней. Истинный адепт Премудрости, влеко­мый эротической благодатью, есть гений, а «для тех, кто имеет уши слышать, самый tovoc, гениальности всегда радостен, как трепетная волнующая весть из родимых глубин»14. Истинная Наука Света, просвещающего всех, прос­ветляет все существо своего ученика, и обретаемая им сила знания только укрепляет и растит его внутренний покой, гармоничность сознания и эротиче­скую жажду Истины, как это возвещают нам чудные аккорды Эврипида:

Читать еще:  Настоящие фильмы о войне: 10 фильмов, снятых фронтовиками

«Блажен, кто в науку душой погружен:

На ближнего злобы не ведает он;

Преступных деяний, неправедных дум Соблазны презрел его царственный ум.

Он все созерцает пытливой душой Нетленной Природы божественный строй;

Откуда возник он? И как? И когда? И низкая страсть ему вечно чужда!» Во всяком бинере тезис раскрывается только через антитезис. На пути развития человека низший разум неизменно раскрывается первым, и только в его опыте постепенно развивается жажда к высшему ведению. Пока чело­век видит в познании только удовлетворение инстинктивной склонности, отличающей его от других существ своей силой и постоянством, только логический процесс, имеющий лишь условный относительный смысл и пре­ходящее местное значение, — его душа закрыта для веяний Горнего. Всякая религия и царский^ путь эзотерической мудрости начинаются с регламентации акта познания и его результатов как культового действа. Взаимоотношения субъекта и объекта в познании получают высший онтологический смысл, утверждаются как естественный символ смысла, причины и цели творения и бытия вселенной. Как акт coitus’a есть в своей онтологической глубине сопе­реживание мистерии Жизни как органического единения естества конкрет­ного бытия различных иерархических достоинств в стихии всеединства, так в акте истинного познания человек делается соучастником раскрытия вселен­ской Тайны в животворящей стихии Логоса.

Но так как путь к тезису только один и заключается в последовательном изживании всех чередующихся со­стояний эволюционирующего в опыте антитезиса, то и на стезе разума чело­век не может непосредственно подняться к горнему смыслу, не изведав сначала феноменальным опытом глубинности его отражения в дольнем. Вот почему посвящению разуму духа всегда и неизменно предшествует посвя­щение низшего разума. Это одинаково справедливо как для отдельных люДей, так и для целых эпох истории. Только весьма немногие, являющиеся в мир для определенной конкретной миссии, находятся видимо вне действия этого общего закона. Все же те, кто в данной жизни должны пройти весь эволютивный путь или только вновь пережить его реминисценцией (биоге­нетический закон Геккеля — «онтогенез вкратце повторяет филогенез»), неизменно в первую ее половину мощно обуреваются оргийным пафосом низшего разума. Экстаз отвлеченных познавательных схем интеллекта — это первое раскрытие в человеке онтологической глубины категории разума, а в этом — его смысл и оправдание. Потрясая все существо человека могучим возбуждением его мозга и будучи наиболее легко доступным, экстаз низшего разума есть первый и наиболее действительный двигатель эволюции, пробудитель дремлющих потенций духа. Именно таковым он и является в Процессе интеллектуальных массовых общений с другими людьми. Кго — 328 — ближайший эзотерический смысл здесь заключается в диалектическом рас­крытии многообразности и могущества творческого Разумного Начала мето­дом символа и карикатуры. Однако было бы величайшей ошибкой ограничивать его смысл только этим простейшим значением. Низший разум по отношению к высшему не только служит периферическим кинетическим агентом, но есть также его эволюционирующий символ, гармонирующий с условиями окружающей среды. Кроме своего конкретного эмпирического содержания он всегда под некоторым, хотя и искаженным углом отражает исконную сущность разумной стихии. Он свершает не только пневматологическую и гносеологическую миссии, но и миссию онтологическую, ибо каждый процесс низшего разума есть в то же время единичное членение вселенского диалектического процесса становления Логоса. Как органичес­кая часть целого, низший разум отражает в себе все целое в соответствую­щем искажении и граничит со всей его всеобщностью. Эта двойственная природа экстаза низшего разума не только служит естественным пробным камнем для всякого актуального сознания, но и вливает в него стремление к возвышению над его настоящим состоянием. Но прежде чем человек сможет подняться до созерцания глубин духа, он должен сначала выработать в себе необходимую для этого емкость, почувствовать пустоту, жаждущую быть наполненной. В этом и состоит призвание оргиазма в разуме.

В категории мистики оргиазм есть непосредственное единение естества с многоликой объектность природы. Здесь свершается отрыв человека от замкнутой узкосубъективной жизни и ее местных окружающих обстоя­тельств и приобщение к множественности видов и проявлений бытия. Част­ное единство, объединявшее дотоле только частное множество элементов субъективного сознания, динамически включается, как составляющий эле­мент, во множество более высокого иерархического порядка, объемлющее соответственно каждому частному единству развертывающую его частную иерархию нисходящих по достоинству реальностей. В этом акте включения частное единство не только сочетается с ему подобными как простыми мо­дусами бытия, но и внедряется в присущий им tovoc,, органически воссоздает в себе глубинное самоощущение, свойственное каждому из них. Иначе гово­ря, здесь часть начинает действительно жить жизнью сложного целого, т. е. осуществляет transcensus в иерархическом достоинстве и возможностях. Но действительное свершение этого transcensus’а составляет целостный цикл диалектического развития, где оргиазм есть хоть и необходимая, но только первая ступень. Оргиазм сопрягает лишь с периферической природой высше­го иерархического бытия, в нем происходит единение лишь со множествен­ностью раскрывающих его элементов, но их организация осуществляется разумом духа. Для того, чтобы достигнуть высшей ступени космической синархии, нужно достигнуть единения не только со множеством частных единств, но и с синтетически объемлющим их высшим единством; это и есть вторая, завершающая ступень диалектического цикла.

Итак — оргиазм есть органическое сопряжение конкретного бытия со множеством ему подобных, периферически раскрывающим некое конкретное бытие высшего порядка. Это множество как таковое может обладать лишь весьма малой упорядочен­ностью и даже вовсе быть ее лишенным, так как в противном случае самый акт включения данного частного конкретного бытия был бы невыполнимым. Именно в силу его хаотичности, а потому и потенциальности мощных харак­теристик высшего целостного бытия, не могущих актуально проявиться во — 329 — взаимно ослабляющих столкновениях единичных элементов, данное конкрет­ное бытие получает возможность порознь сцепляться с каждым из них. Мно­гообразие и хаотичность предстоящих объектов сношения являются, таким образом, и существеннейшим признаком, и необходимым условием оргиастического опыта.

В категории разума оргиазм есть также опосредование единичным кон­кретным бытием множественности и многообразности окружающего. Здесь также человек заканчивает период познавательной деятельности только в узких гранях присущей ему субъективности и включается в деятельность стихии познания в ее более высоком иерархическом поясе. Чтобы иметь возможность в будущем приблизиться к познанию всеобщего, отражая в себе самом и свойственных ему процессе и методе познания всеобщее же, эмпирическое сознание единичного конкретного бытия должно последова­тельно и непрерывно увеличивать поле и виды своих взаимоотношений с объектами в феноменальном. Каждой степени и каждому модусу синтетиче­ского сознания соответствует определенная система природы, как каждому центру — своя периферия. Дифференциальные элементы разумной стихии макрокосмичны и одинаково способны входить в самые разнообразные микрокосмические построения. Но знания этих элементов недостаточно, что­бы построить воссозданием всякую индивидуальную систему, ибо во всяком синтетическом процессе результат всегда есть совместное порождение ма­териала и построяющего закона, периферии и центра. Поэтому, как бы ни развивалось в себе замкнутое субъективное сознание, оно a priori не способ­но воссоздать в себе иные относительные системы мировоззрения, т. е. не способно преодолеть самое себя, свершить иерархический transcensus, эво­люционировать во внедрении во всеобщее и в отражении его в себе. Для возможности приступа к этому необходимо включить в свое мировоззрение такие концепции и точки зрения, которые данному индивиду как таковому несвойственны. Следуя этому пути, человек преодолевает субъективные грани в самом течении процесса феноменального опыта, так как приобретает новые дополнительные точки опоры в среде. Это может быть определено как феноменальный периферический transcensus.

Адекватное включение данной относительной системой другой осуще­ствляется лишь при достижении высшего синтетического центра, объединя­ющего в своем органическом целом обе заданные относительные системы, и при центрировании на этом центре. Такое иерархическое возрастание относительного сознания должно быть названо иерархическим центральным transcensus’ом. Достижение этого составляет энтелехию данного периода эволюции эмпирического сознания и является результатом раскрытия, дея­тельности и реализации трансцендентной интуиции. Для возможности же начинания этого высшего процесса необходимо предварительное претво­рение его из возможности закрытой в возможность свободную. Чтобы начать искать высший синтетический центр, осознать необходимость его бытия и новых ему соответствующих путей, методов и орудий достижения, необ­ходимо сначала убедиться в присутствии в непосредственно окружающей среде таких явлений и закономерностей, которые не обусловливаются и не Могут быть обусловлены деятелями ей имманентными по достоинству. Итак «— феноменальный периферический transcensus, самым фактом своего бытия будучи обнаружением потенциальной возможности иерархического Центрального transcensus’a, вместе с тем есть необходимое, хотя и недоста I — ззо — точное условие для конкретной актуализации последнего. Общение в кате­гории разума эмпирического сознания человека с таковыми же сознаниями других людей и есть путь и метод осуществления периферического transcensus’a, выхода за относительные субъективные грани в плане самой феноменальной среды.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector