2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Александр Архангельский: Я доверяю молодому поколению

Александр Архангельский: «Ситуация с ЕГЭ — полное безобразие»

Писатель рассказал, почему после пандемии все будет иначе

19.05.2020 в 18:23, просмотров: 20666

Нынешний учебный год в России завершается под знаком онлайн. Школьное и университетское образование полностью перешло в Интернет, и до сих пор непонятно, что же будет с ЕГЭ и вступительными экзаменами. Профессор Высшей школы экономики, писатель, телеведущий, автор документальных фильмов о Герцене, Белинском и Теодоре Шанине, Александр Архангельский рассказал в интервью «МК» о жизни в виртуальном формате, параллелях с 1980-ми и способности интеллектуалов преобразить мир.

«Мне больше всего жалко детей и родителей»

— Как «Вышка» пережила переход в онлайн?

— «Вышка», не зная ни о каком коронавирусе, готовилась к онлайн-образованию. Цифровой разворот там давно состоялся. Так что «Вышке» чуть легче. У нее есть нормативы, технические возможности, и я бы не стал рассматривать ее в качестве общей модели. «Вышка»-то справится, а вот как жить хорошему региональному университету, в котором даже нет устойчивой связи, не знаю. Школы это касается тем более. При грамотном подходе онлайн-обучение — дополнение, а не основа, расширение, а не сужение. С другой стороны, ситуация с вирусом оказалась хорошей проверкой на прочность.

— И что же она показала?

— Многие мифы рухнули. Например, уверенность, что у нас сплошная связь в любой точке страны, развеялась как прах. Теперь понятно, что деньги на продвижение Интернета во все школы и библиотеки были распилены. Мы можем сколько угодно выдавливать из страны Павла Дурова, но заменить его на каждой отдельно взятой сотовой вышке не можем. Мы говорили, что у нас все подготовлено к цифровому образованию в школе, но у школ нет даже электронных учебников, есть только цифровая форма учебника, а между ними огромная разница.

Цифровой учебник рассчитан на работу школьника, родителя, педагога в цифровой среде: творческие задания, обитание в онлайн-мире, где живет любой современный школьник. А цифровая форма учебника — это аналог. В лучшем случае pdf с элементами интерактивности, в худшем — просто копия с картинками. Это никакое не цифровое образование, а его подмена. Вот вирус, как всякая революция — а он революционен и не считается с прошлым, — как рентген, просветил все, что происходит в этой сфере.

Мы знаем, что у нас никакого цифрового образования нет, цифровая трансформация только предстоит, и ей мы будем заниматься — или проиграем, навсегда отстанем и вползем в ту архаику, из которой нет выхода в будущее.

— А что с госэкзаменами и вступительными испытаниями?

— Это хаос. Проводить ли госэкзамены, вузы решают сами. «Вышка» в этом году их отменила. Выставляется средний бал по итогам обучения. Как любое решение, оно справедливо и несправедливо, потому что человек мог четыре года откладывать свою финальную оценку, рассчитывая, что исправит ситуацию до госэкзамена и получит красный диплом. Теперь такой возможности нет.

С другой стороны, мы по крайней мере не мучаем студентов бессмысленным ожиданием, как сегодня мучает школьников Рособрнадзор, который так и не определился с датой проведения ЕГЭ. Это полное безобразие. Представляете себе одиннадцатиклассника? Ему плевать на коронавирус. Он не вирусолог, зато молод и полон сил, но и страхов. Как сдаст? Как поступит? Когда будет сдавать? Это и экономика родительского кошелька.

Родители по большей части старались нанять своим детям репетиторов. Сберегали каждую копейку, чтобы продержаться до конца мая. Теперь они не знают, будут ли платить репетиторам в июне, в июле, в августе или не будут. Страхи детей растут кратно. Понадобится разговор с психологом, когда это все закончится. Система оказалась абсолютно не готовой.

Мы также понимаем, что отменить ЕГЭ и обеспечить поступление всем, хотя бы на один модуль до первого экзамена — невозможно, потому что тогда ведущие вузы захлебнутся, а второстепенные окажутся в полном проигрыше. Не решен вопрос и с осенним армейским призывом, а без этого всеобщий прием тоже невозможен. В общем, мы оказались к этому не готовы, и мне больше всего жалко детей и родителей. Они не заслужили такого к себе отношения. Нельзя, невозможно сказать: «ЕГЭ то ли 8-го, то ли 19-го, то ли потом»! Это издевательство.

«Мы наблюдаем новый опыт морального сопротивления»

— Вы автор фильмов о Герцене, Белинском, Теодоре Шанине, ваша новая книга — о Жорже Нива. При всей разности взглядов этих людей объединяет стремление к свободе. Способны ли интеллектуалы действительно изменить жизнь к лучшему?

— Вопрос, не имеющий ответа. В одни эпохи именно эта горстка людей все и меняет. В другие она терпит сокрушительное поражение. В третьи со своими надеждами расстается, оказывается у разбитого корыта и заканчивает свою социальную жизнь в полном разочаровании. Это опять непредсказуемость времени, в котором мы живем. Когда ты не знаешь, чем закончатся твои действия, что ты можешь сделать? Вариантов два: расслабиться и ничего не делать или делать, не обращая внимания ни на что. Мне кажется, что второй путь гораздо более правильный, потому что переменится ли политика, улучшится ли мир, или он станет хуже, но твоя-то жизнь будет продолжаться. Ты-то сам перед собой будешь отвечать за то, попытался ты сделать что-то правильное или не попытался.

Сегодня мы наблюдаем новый опыт морального сопротивления. Люди объединяются вокруг дела «Нового величия» или судьбы Юрия Дмитриева, вокруг тех, кого неправедно пытаются отправить в заключение из-за московских протестов. Меньшинство недостаточно сильно, чтобы к нему прислушивались, но надо делать свое дело не потому, что это приведет к результату, а потому, что это твоя жизнь. И те, о ком я рассказывал, так и жили, будь то Шанин или Герцен. Я не сравниваю их, но тем не менее они делали свое дело не потому, что им кто-то гарантировал результат, а просто потому, что если бы они этого не делали, то это бы были не они.

Для меня человеческая личность выше политики, выше идеологии и даже, быть может, выше культуры, которую я люблю, разумеется, больше, чем политику и идеологию. Нет ничего интереснее отдельно взятой человеческой жизни и отдельно взятого человеческого опыта. Переменим ли мы мир к лучшему? Ну переменим, если нам повезет, а потом он опять изменится к худшему, потому что так все устроено. Если мы победим, то не навсегда, если проиграем, то тоже не навсегда. Эта текучесть жизни дает лично мне очень большую надежду.

Я несводим к эпохе, в которой живу. Я несводим к делам, которые делаю. Я имею в виду не себя лично, а каждого человека. В этом смысле мне кажется, что ожидание ближайшего результата часто чревато глубочайшим скепсисом. Не хочешь скепсиса — не очаровывайся, а живи.

— Герой вашей последней книги — выдающийся переводчик и философ Жорж Нива, человек, друживший с Пастернаком и переводивший Солженицына. Что вам больше всего запомнилось из его рассказов?

— Мне было интереснее разговаривать с Жоржем Нива о людях, которые не прописаны в учебниках истории. Например, о его первом учителе русского языка Георгии Георгиевиче. Мальчик из семьи латиниста и математика, живущий в провинции Овернь, вдруг встречает на своем пути переплетчика, русского белоэмигранта Георгия Георгиевича, и тот учит его русскому языку.

Вот этот Георгий Георгиевич и для меня, и, быть может, для Жоржа Нива ценнее, чем славные писатели, диссиденты, ученые, с которыми он сталкивался. О них я прочту и в других книгах, а о Георгии Георгиевиче могу узнать только от Жоржа Нива. Конечно, совершенно фантастическая судьба не только у него самого, но и у его учителя Пьера Паскаля.

Это был христианский большевик, который участвовал в 1917–1918 году в основании французской большевистской ячейки в Москве. Я так и не смог понять, каким образом это совмещается, но Паскаль смог объединить христианскую веру и искренний большевизм, а дальше от французского коммуниста-утописта Бабёфа перешел к протопопу Аввакуму и нашел в этом пламенном человеке какую-то замену революционному пафосу.

«Священники вдруг превратились в антигероев»

— Действие сразу нескольких ваших романов, например «Бюро проверки», происходит в начале 1980-х. Нынешнее время часто сравнивают с застойными годами. Насколько такая параллель уместна?

— Я лично не привязан ни к одному времени. Я наблюдатель. У меня нет ностальгии по эпохе, а есть грусть по ушедшим людям. Мы обращаемся к тому или иному времени, чтобы провести негрубую параллель. В чем сегодня сходство с началом 1980-х? В конце концов, золотой период застоя — 1970-е. Однако именно в 1980-е появилось ощущение, что прошлое кончилось, а новое не наступило. Это время, когда почти всем стало ясно, что привычная жизнь заканчивается, а какая будет дальше, никому не ведомо. Если и проводить параллель, то с этим.

Сегодня мы прекрасно понимаем, что прошлое себя исчерпало, что той России, в которой мы жили последние двадцать лет, больше не существует: ни церковной, ни политической, ни экономической. Все теряет почву, но что будет дальше — не знаем, как не знали и в 1980-е.

— Однако именно после застоя наступила перестройка…

— Это сегодня мы с вами знаем, что потом наступила перестройка. А могла наступить и не перестройка. Давайте представим, что Чернобыль не взорвался или взорвался так, что волна накрыла всю Европу и весь Советский Союз, что Афганская война кончилась применением ядерного оружия, стравливанием Индии и Пакистана. Много чего могло произойти. Могло быть как совсем плохо, так и совсем хорошо, а могло быть никак: еще лет 10–15 застоя. Так и сейчас.

Когда мы говорим о том, что сегодня есть параллель с 1980-ми, то не гарантируем сами себе никакую перестройку, а просто осознаём, что находимся в безвременье. Определенное, конкретное, осязаемое время кончилось, а новое еще не наступило. Это в истории самое опасное и интересное, потому что политики могут попытаться удержать уходящее время — насильственно или растерянно, а могут ничего не делать или, как Горбачёв, пытаться что-то изменить. Никто заранее не скажет, что произойдет. Ясно одно: прежнего не будет.

Читать еще:  Красный террор: тринадцать убийств на берегу реки Цны

— Вы упомянули о церковной жизни. Герой «Бюро проверки» Алексей Ноговицын пытается обрести веру в атеистическом государстве. Такой поиск был характерен для многих советских интеллигентов. Тогда священники, как отец Александр Мень и отец Глеб Якунин, символизировали борьбу за свободу. А сегодня многие люди либеральных взглядов презрительно относятся и к церкви, и к религии в целом. Что случилось?

— С одной стороны, произошло резкое «полевение» либеральной интеллигенции, которая стала относиться к церкви в лучшем случае с презрением, в худшем — с ненавистью. И это, мягко скажем, нехорошо. С другой стороны, церковь как социальный институт сделала все, чтобы молодая и образованная интеллигенция от нее отвернулась.

Начиная с молитвенных стояний в связи с Pussy Riot, заканчивая той пургой про жидкое чипирование, которую «несли» некоторые епископы во время эпидемии. Но сейчас скажу страшную вещь: для церкви существование в неуютном мире, где она не очень нужна, более правильно, чем когда с ней связывают все ожидания, на которые она не может ответить, — и политические, и религиозные, и этические. Она уходит вглубь себя. Лучшее, что есть в ней, скрыто от глаз, а худшее предъявлено миру. Совершенно ясно, что и церковь из этого кризиса не выйдет прежней и ей предстоят очень серьезные перемены.

Мы оказались в таком холодном мире, когда кто, кроме церкви, может обратить к верующим и неверующим теплое слово? Политики давно разучились эти слова говорить, а может, никогда и не умели. Художники заняты больше собой, а все ждут: ну кто же обратится к нам со словами поддержки? Не с проповедями, что мы все погрязли в грехах, а с простой речью: «Родные мои, давайте потерпим, но мы выдержим». Кто? Церковь с подобными словами не сумела обратиться. Патриарх их не произнес.

В результате всех этих процессов священники вдруг превратились в антигероев. Они предстали косными людьми, которые не позволяют закрывать храмы, мешают сопротивляться эпидемии. Приходится констатировать: героями стали врачи, а антигероями — попы. Хорошо ли это для общества? Не уверен. Как ни странно, для попов, может, и ничего, потому что быть презираемым для верующего в каком-то смысле полезнее и правильнее, чем быть боготворимым.

— И все-таки мы действительно не будем прежними после этой пандемии?

— Фразу, что мир не будет прежним, я впервые услышал в 1999 году, когда были бомбардировки Югославии, потом в 2001-м, после терактов 11 сентября, потом еще не раз эта фраза звучала, а мир, в общем и целом, оставался прежним и в то же время медленно и постоянно менялся. Мир не будет прежним, но и не будет кардинально новым.

В центре все равно останется человек: его судьба, растерянность перед будущим, зависимость от прошлого, страх перед настоящим — и надежда на будущее, настоящее и прошлое. Ничего важнее этого чувства человеческого одиночества и солидарности нет и не будет. Пандемия, может быть, что-то обострит. Она изменит некоторые практики, поставит под вопрос привычные нам политические институты, как, например, общие границы Евросоюза.

Выяснилось, что национальные границы никто не отменял. В целом мы выйдем из этого испытания теми же людьми, желающими любви и страдающими от неверия, надеющимися на лучшее, боящимися худшего. Людьми, которые живут на этой земле и хотят меняться, но меняются очень медленно.

Заголовок в газете: Александр Архангельский: «Мы живем в холодном мире»
Опубликован в газете «Московский комсомолец» №28265 от 20 мая 2020 Тэги: Школа, ЕГЭ , Экономика, Война, Книги, Буддизм, Коронавирус Персоны: Павел Дуров Организации: Евросоюз — ЕС

Александр Архангельский: Молодёжи придётся ответить на болезненные вопросы

Как Вы — отец и преподаватель — видите проблему привлечения молодёжи в Церковь?

— Детям Церковь должна быть в радость, а не в мучение. Хорошо, чтобы в приходе было радостно, даже немножко весело, хотя, конечно, это не должно становиться бесконечной игрой.

А с выросшими детьми. Они сами должны определять свою судьбу. Есть момент — это касается и религиозного воспитания, и нерелигиозного — когда детей нужно начать отпускать. Мы обязаны их жёстко держать до определённого возраста, а потом винтик за винтиком, гайка за гайкой надо развинчивать. Рискованно? Да. Ребёнок может уйти из Церкви, может сорваться в не пойми что, но если он не пойдёт сам, то не проживёт свою жизнь; это будет гораздо хуже, чем если он уйдёт из Церкви, а потом, может быть, в неё вернётся, но сделает это сам. Своих детей я стараюсь воспитывать так.

Как преподаватель я не могу прямо влиять на студентов. Я только могу не скрывать своих взглядов, что и делаю. Подталкивать студентов к вопросам веры я не могу, потому что это не моя задача обучения: воспитание осуществляется в школе, в семье прежде всего. Но если студент ко мне с этим подходит, он получает ответ.

— Вам часто приходится говорить со студентами о вере?

— Нечасто. Но думаю, что в ближайшие годы будет чаще: студенты слишком рано начинали работать. Как раз в тот момент, когда обычно перед человеком встают духовные вопросы, у моих студентов заканчивалось свободное время. Сейчас, думаю, у студентов будет гораздо больше свободного времени из-за нарастающей безработицы. Это может быть плохо для профессионального становления, но очень хорошо для человеческого, а одного без другого не бывает. Так что ещё поговорим с ними.

— Вы имеете в виду потерю рабочих мест на фоне нынешнего кризиса?

— Да. Он уже нарастает как минимум год, просто весной перейдёт в острую фазу. У государства были запасы, которые позволили присыпать деньгами огонь, но деньги — вещество горючее, они ещё полыхнут. Мы с вами увидим тяжелейшую проблему. Более того: страна либо найдёт не только прагматические, но и этические выходы из тупиков, либо ввергнется в хаос, и это будет тяжелейший период нашей истории. Как раз сейчас мы встали перед проблемой неуверенности в себе. Если мы не поймём, что этические мотивы важнее прагматических, то из той пропасти, в которую сейчас падаем, просто не выберемся. На прагматике можно ехать, когда всё хорошо: оседлал прагматику — и вперёд. А когда всё нехорошо, ты должен совершать усилия, которые не имеют рационально объяснимых оснований. Ты должен действовать по вере — необязательно религиозной, но хотя бы этической — в то, что есть вещи, которые важнее, чем обустройство своей жизни.

— То есть, сейчас вера может вновь стать востребованной в обществе?

— Да. Вопрос в том, готовы ли мы дать ответы на все те вопросы, которые будут к нам приходить, или не готовы, или опять упустим момент.

— О нынешней молодёжи существуют достаточно противоречивые отзывы. Несколько месяцев назад нашумела статья «Поколение проигравших» Вашего однофамильца, Андрея Архангельского, где он назвал «поколение 20-летних» воспитанным на журнале «Афиша» и прямо сказал, что это люди аполитичные, лишённые какой бы то ни было ответственности за свои поступки и как граждане общества практически бесполезные. Вы, как преподаватель, работающий с людьми именно такого возраста, согласны с этой оценкой, или не всё так плохо? И как поменялась ситуация за десять-пятнадцать лет?

— Сейчас студенты гораздо менее циничны, чем в середине 90-х. Это люди, которые хотели бы иметь идеалы — не всегда их имеют, но хотели бы (притом, что я преподаю в вузе, который ориентирует людей на успех, на социальную и финансовую модернизацию!) Я с полной ответственностью заявляю, что в этой среде вызрело ядро людей, которые прекрасно понимают, что никакого успеха без морали, без ценностных ориентиров не будет. У них, может быть, в голове и в душе пустота, но они чувствуют эту пустоту, а это первый шаг. И они сознают, что успех сам по себе — лишь возможность, лишь первый шаг для того, чтобы сделать что-то более важное. Деньги — средство, социальное признание — тоже средство. Зачем мне успех? Для того чтобы просто предъявить его? Лучше использовать его как рычаг, чтобы двигаться дальше.

Что касается аполитичности — да, конечно, они менее гражданственны, чем их сверстники начала 90-х. Но могу сказать про себя: учась в институте, я был тоже почти аполитичным человеком. Более того: меня история не очень интересовала. Я изучал Пушкина и ухитрялся не знать о том, как связана с ним история. Были знания на уровне необходимого, но никакой глубины понимания не было. Я не понимал, как история устроена, я её не чувствовал.

Потом нас выпустили из консервной банки, и мы стали слишком политизированы и чересчур гражданственны, потому что ты сразу ныряешь так глубоко, что можно задохнуться. И я стал заниматься всерьёз историей той же пушкинской эпохи, потому что у меня был опыт соприкосновения с реальной историей через современность. Ведь для того, чтобы понять, чем история отличается от учебника, надо ощутить, что она вся непредсказуема. Учебник пишет о том, что уже случилось, а история — это то, чего ещё не произошло. Люди в истории всегда отвечают за будущее, всегда рискуют, никогда заранее не знают, что выйдет из их дел и слов. И когда это понимаешь, по-другому смотришь на прошлое. Это очень важное осознание. Нам дали прививку гражданственности, мы получили даже некоторую наркотическую зависимость от политических катаклизмов.

Так и эти ребята. Пока была мнимая стабилизация, можно было тешить себя иллюзией, что ты будешь хорошо жить, ходить в кафе, тусоваться с друзьями. Что для этого не нужны ни принципы, ни даже, как минимум, какие-то политические взгляды, что можно не ходить на выборы, не принимать решения о том, что мы кого-то поддерживаем — всё произойдёт само собой. Но теперь придётся понять, что само собой не будет. Будет период — не эпоха, но, по крайней мере, период — испытаний. Этот период заставит молодых людей быть более гражданственными.

Станут ли они более верующими, я не знаю. Тут уж надо либо по башке дать как следует, либо это должно быть какое-то озарение. Арзамасский ужас Толстого многим из нас памятен, но не ко всем Господь может так прийти. Это вопрос не ко мне, а скорее к священнику: я могу только говорить с людьми, что без идеалов, без веры жизни не будет — это не жизнь, а не пойми что. Но я не могу дать рецепта духовного исправления.

Читать еще:  «А мне помогает!» Остеопатия – психотерапия, целительство или медицина

— Никакой молодёжи не может быть без качественного образования. Вы наверняка знаете, что на днях в Московском университете состоялся окончательный переход на ЕГЭ (беседа проходила в середине января — Авт.).

— Садовничий держался до последнего.

— . тем не менее, дожали. Как Вы смотрите на Болонский процесс вообще и на изменение формы вступительных экзаменов в частности? Ведь Высшая школа экономики, профессором которой Вы являетесь, перешла на Болонскую систему одной первых в Москве.

— Это очень сложный вопрос. Это политическое решение, а не только образовательное. Вектор его состоит в стандартизации образовательных процессов для возможности взаимного опыления. И как всякое политическое решение, решение о переходе на Болонский процесс несёт в себе плюсы и минусы. Вопрос в том, чего больше — плюсов или минусов.

Начну с плюсов. Вместо семестров год делится на модули. Студент при модульной системе обучения может перемещаться по миру, не разрывая связи с университетом. Он может уехать на один модуль, вернуться, досдать, пересдать. Это плюс, потому что студент должен посмотреть, где как преподают, если есть возможность, поучаствовать в грантах и не рвать связь ни с Родиной, ни со своими родными.

Второй плюс (это я как преподаватель могу сказать): студент, который сдаёт экзамены и зачёты 5 раз в год, не успевает забыть весь объём информации, который не успевает проходить в течение семестра. И контролировать, и запоминать проще и легче.

Третий плюс — это индивидуализация работы со студентом. Когда у тебя пять модулей, ты можешь варьировать общую работу с группами и индивидуальную работу со студентом.

Могу назвать и один плюс ЕГЭ (вообще я убеждённый враг этой формы контроля): при ЕГЭ коррупция в вузе ниже. Компьютеру всё равно, из какой семьи абитуриент. В данном случае, не будучи социалистом, я, тем не менее, считаю, что в одном из пунктов социализм прав — должны быть равные стартовые условия для детей олигарха и уборщицы. Конечно, уборщица не сможет дать таких преподавателей, каких даст олигарх, но стартовый шанс должен быть один, социальные лифты должны быть одинаковы для всех.

— В чём минусы новой системы?

— Я даже не говорю о качестве: допустим, сели лучшие умы и сделали лучшие тесты. Но вот человек приходит поступать на гуманитарный факультет. Он может обладать определёнными недостатками и такими достоинствами, которые искупают эти недостатки. Допустим, у него плохая память на эпизоды и имена, но при этом хорошее понимание: мы, таким образом, не можем его проверить, а можем только нормально оценить уровень его подготовки, что мало о чём скажет.

Второе: и в гуманитарной, и в негуманитарной сфере мы должны получить людей, которые умеют изъясняться и мыслить. Умение самостоятельно мыслить — это условие творческого успеха. С помощью ЕГЭ проверить это невозможно. Это возможно проверить только при помощи сочинения и устного экзамена.

Затем про Болонский процесс. Стандартизация образования — вещь хорошая, но российское образование имело колоссальное преимущество вот в чём: оно работало с лидерами. В России яркому одарённому студенту всегда было лучше, чем в Европе, потому что система работала на него. Европейская модель ориентирована на средний уровень. И, конечно, Болонская система усреднила качество и студента, и преподавателя, потому что яркий преподаватель всегда ищет ярких студентов, а если студент ориентирован на среднее, то и преподаватель рано или поздно усредняется. Лидерская модель, таким образом, разрушается. А Россия на сегодняшний день — я не знаю, как будет лет через пятьдесят — остаётся страной не институтов, а личностей. Может быть, это говорит не в пользу России, но это так. Значит, мы получаем страну, где нет ни институтов, ни личностей. И это будет совсем нехорошо.

Далее. ЕГЭ, особенно по гуманитарным дисциплинам, в школе превращает ученика и преподавателя в начётчиков: погружение в предмет подменяется технологическим натаскиванием к сдаче финального экзамена, что совершенно бесполезно и бессодержательно. Сейчас сами обессмыслили литературу и историю, а потом нам же и скажут, что они не нужны, поскольку бессмысленны! Конечно, в этом виде они бессмысленны, вопрос: зачем нам сдался такой вид?

Что же произойдёт, если убрать мощную гуманитарную составляющую из преподавания, особенно в старших классах? Мы убираем сферу идеалов — ту, в которой формируется личность. Мы убираем воспитание человека из школы. Опять же, Европа в этом смысле более благополучна: она может себе это позволить, потому что там работают институты восстановления традиций. Например, там есть отсутствующая в современной России культура соседа, когда на одной площадке люди не просто быстро здороваются и тут же исчезают за дверью, а ощущают себя некоей коммуной, члены которой вовлекаются в совместное обустройство жизни. Не будем обсуждать, хороша европейская система или плоха, но она воспроизводит сама себя. Давайте сначала создадим работающие институты, а потом подумаем, стоит ли нам переходить на новую модель. А когда мы переходим на новую модель, не создав никаких институтов, то мы просто уничтожаем сами себя.

Как нам относиться к Болонскому процессу? Теперь уже — как к неизбежности. Против ЕГЭ по литературе еще имеет смысл бороться — по крайней мере, за возвращение сочинений, за сохранение литературы как обязательного предмета. А то, что мы перейдём на Болонскую систему — по этому поводу иллюзий у меня уже не остаётся, мы на неё перейдём. И дальше надо не тратить время на протесты, а думать, чем компенсировать уже понесенные потери. Это как с болезнью: если у нас отрезали руку и не пришили вовремя, давайте теперь делать протез, чтобы он был как можно больше похож на настоящую руку.

Во-первых, собеседование, особенно на гуманитарных специальностях, должно превратиться из необязательного дополнения к экзаменам в основной способ «вытягивания» способных абитуриентов. Коррупционную составляющую можно подавить очень легко — достаточно включать в экзаменационную комиссию преподавателей из разных вузов и случайным порядком перетасовывать их в комиссиях перед собеседованием. И нужно дать им право продавливать абитуриентов, как в театральных вузах: если талантливый молодой актёр ничего не способен написать, вы же не прогоните его, правда? Потому что творческая комиссия выше, чем общеобразовательная. Модель вуза уже не будет хорошей, но она может быть не ужасной.

Второе, что можно сделать, — уже внутри вуза не сводить всё к прагматике, создавать невыпускающие кафедры, которые будут работать с сознанием студентов. В том числе гуманитарные кафедры в технических вузах. Мы же знаем, что когда-то МИФИ — такой ключевой технический вуз — создавал у себя гуманитарные кафедры, потому что там прекрасно понимали, что не может быть большого физика без гуманитарного образования. В 90-е годы я работал в Московской консерватории. Ни в одной зарубежной консерватории гуманитарной кафедры нет — это скорее техникум для музыкальных гениев. Но русская школа, которую создавали Рубинштейны, предполагала общее образование, и оно давало такой кругозор, без которого большой музыкант не состоится. Гуманитарная составляющая, как ни странно, для прагматиков имеет огромное значение.

Продолжение следует.

Недооценили опасность: Светлана Моргунова после смерти сына опровергла слухи о самолечении коронавируса

Светлана Моргунова с сыном Максимом.

В марте Светлана Моргунова отмечала 80-летний юбилей: принимала поздравления от друзей и семьи – сына Максима, внучек Даши и Анюты, невестки Лены. Диктор советского ТВ души не чаяла в единственном сыне Максиме:

«Я счастливая мать, потому что со мной рядом настоящий мужчина. Если женщина хочет нравиться противоположному полу, она, прежде всего, должна нравиться своему сыну. И эта истина подтверждается».

Максим всегда делал комплименты маме, считал ее эталоном стиля, заботился — созванивался по несколько раз в день, привозил продукты. А когда началась самоизоляция, то привозил пакеты со всем необходимым и оставлял под дверью Светланы Михайловны.

52-летний Максим Моргунов работал в пресс-службе музея-заповедника «Коломенское», в один из майских дней мужчина вышел на работу для подготовки спецпроекта. Вскоре Максим узнал, что его коллега заболел коронавирусом, почувствовал симптомы болезни и обратился к врачам. 10 дней мужчина боролся с болезнью, выполняя все назначения докторов, но все же умер. После смерти Моргунова, появилась информация о том, что Максим занимался самолечением, семья попросила близкого человека опровергнуть эти слухи.

Подруга семьи Лариса Куликова последняя разговаривала с Максимом: «Так получилось, что я последняя, кто поговорил с ним. Он только успел забрать оставленный мной обед у двери и написать мне «мерси», как всегда. А потом мы всю ночь пытались попасть в квартиру. И все. Шок. Прости меня и всех нас, что не заставили тебя позавчера лечь в больницу. Он был красивым, надежным и крепким мужчиной и другом».

Лариса Куликова по просьбе жены Моргунова Елены сообщает об этапах лечения Максима: врач из поликлиники приезжал к нему домой, назначил КТ, на котором установили 28% поражения легких, матовое стекло и был взят анализ на Covid, было принято решение о лечении дома:

«Далее все назначения и лекарства были от врача! И доктор приходил к нему домой за эту неделю минимум трижды! Да, позавчера надо было заставить его лечь в больницу, так как дышать стал хуже, но он мне сказал подождет день и тогда ляжет, если хуже станет, потому что прибор показывал сатурацию 95. Недооценили опасность, так как ему казалось, что силы прибавляются и он первый день даже поел и мы с ним шутили по телефону. Никакого самолечения не было… Максим был человеком очень педантичным и исполнительным, как человек, посвятивший большую часть жизни военной журналистике. Поэтому он строго выполнял все, что ему назначали доктора вплоть до мелочей!»

Жена Максима с дочкой были самоизолированы на даче, поэтому еду ему приносили друзья. Мама Максима Моргунова сейчас в шоковом состоянии, принимая звонки с соболезнованиями от коллег, Светлана Михайловна плачет в трубку Ангелине Вовк, Владимиру Березину о том, что не хочет жить, так как больше нет смысла.

Максим Моргунов был известен телезрителем как ведущий программы на НТВ «Военное дело».

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

«Он лечился от коронавируса дома, а потом просто не взял трубку»: умерший сын телеведущей Светланы Моргуновой верил, что идет на поправку

Максиму Моргунову было всего 52 года и у него не было хронических заболеваний (подробности)

Мнения

Расклады

В шесть часов вечера после войны

Александр Архангельский о том, кто должен возрождать нормальную жизнь в стране

Мы помним, чем начался прошлый год, и знаем, чем он завершился. Общим знаменателем всех ключевых его событий была война. Одни отметят это слово лайком и поставят жирный смайл: ВОЙНА! Другие скажут грустно и со вздохом: война… Но сама констатация — очевидна. Вот только все войны рано или поздно завершаются. И от роковой обязанности продумывать дальнейшее нас никто не освобождал.

Читать еще:  Болезнь Альцгеймера не смогла победить любовь супругов

В 2015-м не успевал Донбасс слегка ослабить жим, как во всю мощь разворачивалась операция в Сирии, взрывались самолеты на Востоке, Турция из друга и партнера превращалась в опасного врага.

Правоверные шли войной на шарлистов, православные — на оперу «Тангейзер» и Сидура, в Париже гремели теракты, в Москве убивали Немцова

ИГИЛ уничтожал сокровища культуры, священник Всеволод Чаплин сладострастно призывал конец времен, пока не дождался внезапной отставки и не начал обличать Святейшего, ротенберговская жадность провоцировала дальнобойщиков. Примеры можно приводить бесконечно. Образ, созданный отчаянным Павленским, не случайно стал знаком ушедшего года. Он сгустил реальность до состояния символа. Всюду огонь. Отступать некуда, позади ад.

Разумеется, я не хочу сказать, что жизнь свелась к военным сводкам. Было много чего другого. Разнообразного и разносортного. Например, в науке и в искусстве. И «Сказки Пушкина» в Театре наций, и фильм «Левиафан», прорвавшийся на «Оскар», и Нобелевская премия Алексиевич. И просветительский проект «Арзамас», запустившийся именно в 2015-м, и самоорганизация историков, учредивших «Вольное историческое общество», и упрямое, настойчивое продолжение «Диссернета», и новые таблички памяти «Последний адрес».

Но мы не про искусство и науку. Мы про атмосферу нарастающей агрессии и про сквозной бравурный лейтмотив: «Если завтра война, если завтра в поход». Им был оркестрован прошлый год. Тревога нарастала, ставки повышались, разговор о ядерном оружии вышел за пределы кабинетов, вырвался в публичное поле.

Последний раз такое было 35 лет назад, в 1980 году, когда за вводом войск в Афганистан последовали высылка Андрея Сахарова в Горький и бойкот Олимпиады; тогда тоже вдруг реально повеяло атомным взрывом. И казалось, нас затягивает в штопор, из которого можно и не выйти. Но тогдашнее сгущение войны не разрешилось в ожидаемую катастрофу; все пошло вопреки обстоятельствам.

Сбитый Андроповым «Боинг» обернулся не взаимными бомбардировками, а общим ожиданием глобальных перемен.

Подробнее:

Яков Миркин о том, что ждет экономику и доходы россиян в 2016 году

Взрыв Чернобыльской АЭС сделал невозможным прежнее существование в привычной умирающей системе, генсеки начали меняться как перчатки — и страна попробовала выбраться из вечного окопа. Подтвердилось извечное правило: все войны рано или поздно завершаются. Либо победой, либо поражением, либо общим исчерпанием ресурсов — так сказать, безнадежной ничьей.

Именно в этом мы тогда убедились. Но убедились также и в другом. Когда меняется повестка дня, без предупреждения, без раскачки — с военной на мирную, с авторитарной на демократическую, с застоя на движение, — это вызывает ступор у сословия, ответственного за думание жизни. То есть интеллектуалов. По-тогдашнему — интеллигентов. Хотя они жили предчувствием: скоро что-то обязательно начнется. Ну вот-вот, ну сейчас, потерпите. Еще в 1976-м Вознесенский писал:

Хлещет черная вода из крана,
хлещет рыжая, настоявшаяся,
хлещет ржавая вода из крана.
Я дождусь — пойдет настоящая.

Что прошло, то прошло. К лучшему.
Но прикусываю, как тайну,
ностальгию по-настоящему.
Что настанет. Да не застану.

Но когда предчувствуемые перемены начались, многие в советском образованном сословии словно бы оторопели.

Да как же ж так. Да что ж такое. Очнувшись, стали договаривать недоговоренное. Как будто были заморожены в 1968-м и разморозились в 1985-м. Весь 1986-й провыясняли, можно ли очистить Нашу Святую Революцию от Кровавых Сталинских Преступлений. 1987-й и половину 1988-го подбирались к Ленину. После празднования 1000-летия крещения Руси вдруг вспомнили, что Церковь вроде как-то при делах. Задумались надолго. К 1989-му сошлись на том, что Солженицын тоже ничего, хотя и несколько перебирает. А потом колосс на глиняных ногах скоропостижно рухнул. И стало ясно, что идей, как будем выходить из тупика войны, — немного.

Да, были те, кто героически сопротивлялся, кто самоотверженно стоял на своем, кто платил своей жизнью за русскую волю, кто накапливал опыт свободы; им спасибо. Были те, кто на протяжении 70-х упрямо восстанавливал традицию, прорастал сквозь унылый марксизм-ленинизм, открывал горизонты веры и культуры; им поклон.

Были те, кто не растратил эпоху застоя на кухонную болтовню, а готовился к далеким переменам — изучал устройство рынка, политических институтов, культурных практик современности; имена их мы знаем и ценим.

Были безработные юристы, которые по собственной инициативе взяли и составили проект закона о печати и ходили с ним по тогдашним редакциям, предлагая закон поддержать. Были молодые экономисты гайдаровского призыва, размышлявшие о том, что делать, когда закончится социалистическая экономика. Были педагоги-гуманисты, которые примерно в то же время обобщили накопленный опыт в манифесте «Педагогики сотрудничества».

Подробнее:

Анатолий Берштейн о том, почему страшно за будущее и на кого в нем еще можно надеяться

Но большинство растратило впустую затянувшуюся паузу 70-х и пятилетие возможностей в 80-х; к началу нового периода родной истории кухонные западники не знали Запада, доморощенные славянофилы — русскую историю. Все ждали чуда, как-то оно так само… на авось.

Собственно, поэтому прорыв случился только в тех немногих областях, где уже имелись заготовки и проекты. В немыслимые сроки были заложены основы мирной экономики — при всех ее несовершенствах; построено вариативное образование, которое и до сих пор не стало унитарным, несмотря на все тяжеловесные попытки; получена — сравнительно надолго — свобода печати.

А там, где наработок не было, началось унылое верчение на месте.

Не была предложена дееспособная культурная политика (хотя толковые министры были). Не была продумана система мотиваций, для чего народу нужен этот клятый рынок, для чего обычным людям, не элите, союзничать с самодовольным Западом и почему не нужно тосковать о прошлом.

А главное, никто не объяснил стране и миру, что поражение может быть формой моральной победы, что, осознав его как шанс преодолеть ошибки, мы получаем мощную энергию развития. Не появились дееспособные партии, не возникло правительство, ответственное перед избирателями. Никто не работал с имперскими комплексами, мало кто анализировал советский опыт — и делился результатами с «народонаселением». Просто сделали вид, что это фантомные боли, и не желали верить в их реальность. Так и не верили вплоть до массового крымнашизма.

Период, в который мы сейчас вступаем, тоже не особенно располагает к отвлеченным размышлениям и прожектерству. Как не располагали к ним 70-е.

Как не способствовало пятилетие после ввода войск в Афган и провалившейся Олимпиады. Не до жиру, быть бы живу; война как состояние умов имеет свойство разрастаться и захватывать все новые и новые пространства, лозунг у нее вполне спортивный: быстрее, выше, сильнее. Тут нужны сиюминутные действия, общественная солидарность, проповедь мира как цели и нормы. Это более чем важно; но от роковой обязанности продумывать дальнейшее нас никто не освобождал. И нечего ссылаться на неподходящую эпоху, на отсутствие запроса, на то, что «все равно не пригодится». Не сделаем, потерпим поражение. Не от внешнего врага, не от ужасной власти, не от горящих дверей ФСБ, а от самих же себя.

Подробнее:

Прогноз на 2016 год от наших экспертов. Часть вторая

Да, это думание будущего может оказаться совершенно бесполезным. Но ведь может случиться иначе; кто в военно-политическом 80-м мог рассчитывать на «ветер перемен»? Если же окно возможностей откроется, внезапно, на короткий срок, нужно будет с ходу предложить готовые ответы на вопросы, которые заново встанут. Как, откуда, куда и зачем. Что делать сначала, что потом, как и почему выбирать этот вектор, а тот отвергать.

Ждать, что это сделают за нас политики, наивно; политик, что властный, что оппозиционный, должен жить сиюминутным, настоящим.

Тема будущего для него заказана, только общие слова и минимум деталей; любая содержательная определенность откалывает часть электората.

Что же до интеллектуала, то и он не может прятаться от современности, он тоже вовлечен во все текущие процессы. Занимает позицию, с кем он. Анализирует реальность. Действует. Но есть у него еще одна обязанность. Даже сидя в окружении, прочерчивать штабные карты наступлений. Как будем прорываться, обходить. Где непролазные болота. Где твердая почва. Где тропы. Где явки. У Ивана Пырьева был фильм, который назывался «В шесть часов вечера после войны». Снятый в 1944-м, он посвящен не столько героическим боям, сколько будущей встрече героев, разнесенных военными бурями. Чтобы в общей мирной жизни им не потерять друг друга.

Так что же нам продумывать сейчас? Я не очень понимаю про другие сферы, но возьмем культурную политику. Есть государственные программы; мы ими недовольны, здорово и убедительно ругаем. Но кто-то предложил гражданскую альтернативу? Низовую и горизонтальную? Кто-то продумал, что делать наутро, когда завершится война?

Как выстраивать взаимодействие разрозненных, разорванных локальных групп, ненавидящих друг друга и не желающих вступать в какой-то мирный диалог?

И возможна ли одна культурная политика на всех или их должно быть много, сложно связанных друг с другом — культурных политик сообществ, поколений, территорий, этносов, групп? И могут ли эти политики быть неизменными? Или их главное свойство — текучесть? Нужен ли мирной России Минкульт, если да, то зачем, если нет, то что вместо, будет ли кто-то координировать эту работу, как? Кого и на каких основаниях поддерживать? И так далее, так далее, так далее.

И точно так же следует продумывать все сферы общей жизни. Интеллектуалам бизнеса — про бизнес. Сообществу учителей — про школу. Международникам — про внешний мир. И всем вместе про то, как восстанавливать подобие взаимного доверия после бесконечной череды разломов и противостояний; как жить и действовать в одной стране тем, кто в лихолетие 2010-х проклинал друг друга, а кое-кто и прямо доносил.

Подробнее:

Александр Архангельский о природе власти и символах России 2014-го

И пускай рациональные эксперты позитивной складки посмеются; пусть с презрением скажут, что это полнейшая глупость — тратить силы, заниматься бесполезными вещами.

Оказаться в дураках не страшно: страшно оказаться дураком.

Дураком, который будет разводить руками, когда его в растерянности спросят: как? И бормотать: так это ж… не предупредили… а я чего… была война…

В общем, завершается эпоха кухонь, начинается эра кружков, основанных на принципе «кто во что горазд». Чтобы вокруг «бесполезных» идей роилась «бесполезная» дискуссия; чтобы зарождалась вольная повестка дня, не похожая на тень повестки — властной; на самом деле только это и полезно.

Ни для кого. Ни по чьему заказу. Для содержания как такового. Для первого дня без войны.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector