0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

5 фактов о детской агрессии от Людмилы Петрановской

Интересное интервью Людмилы Петрановской о том, почему мы кричим на детей

Почему мы кричим на детей без причины?

Почему родители по поводу и без проявляют агрессию к своим детям? Что вырастет из ребенка, которого все время дергают? Как быть с этой ситуацией? Отвечает психолог Людмила Петрановская.

«Как отличить советских (постсоветских) родителей? Если их ребенок спотыкается и падает, к нему никто не бросится на помощь, не станет успокаивать. На него для начала накричат. Потом могут пожалеть, но не обязательно. Вместо этого — отчитывание продолжится: „Сколько раз тебе говорили, чтоб ты под ноги смотрел? Говорили или нет?!“.

Так или иначе, первая, импульсивная реакция — рявкнуть, дернуть, зашипеть. И отряхивают потом так, как будто хотят побольнее ударить. Очень странно, если вдуматься. Ведь понятно же, что он не нарочно», — говорит психологЛюдмила Петрановская.

Людмила Владимировна, это показатель нелюбви к ребенку?

— Я бы так не сказала. В другие моменты, в других ситуация видно, что родители любят ребенка. Моя мама, кстати, тоже так всегда делала, хотя очень любила меня, конечно, и в других случаях всегда была готова пожалеть. Помню, у меня в детстве подобное вызывало огромное удивление, я никак не могла понять логики.

Испугом по поводу того, что ребенок упал и больно ударился, раздражение и гнев родителей не объяснишь. Ведь часто сразу видно, что ничего страшного не произошло и урона нет не только ребенку, но и его коленкам.

Можно было бы хоть как-то объяснить происходящее, если родители спешат куда то, и вдруг — неожиданна заминка. Раздражение вполне объяснимо.

Но раздражение и крик появляются и проявляются, даже если никто никуда не спешит и семья просто гуляет.

Старший брат следит за тобой

— Тогда откуда эта агрессия по отношению к собственным детям, ничем не обоснованная?

— Есть постоянный третий в отношениях. То есть родитель оказывается не наедине с ребенком, а в компании этой некой третьей силы, которая следит за тем, насколько хорошо он справляется со своими родительскими обязанностями. Причем этот третий может быть как реальным, например, в виде строгих бабушек, которые норовят сделать замечание, или государством, опекой или учителем или кем-то еще, так и виртуальным. Таким «старшим братом» внутри, отзвуком мнения матери, считающей, что ее дочь — плохая мать.

Поэтому каждый раз, когда с ребенком что-то случается и сильна зависимость от этого «третьего», родителя накрывает сильная тревога. И человек в этот момент не очень способен думать о том, каково ребенку. Все его мысли сводятся лишь к тому, как ему оправдаться в глазах этого страшного грозного «третьего», который может отменить его, как родителя, сказав, например: «Ты посмотри, как все у тебя ужасно: ребенок упал, коленки испачканы в грязи. Какой ты после этого родитель?!»

То есть реакция — совершенно иррациональная. Возникающая не в ситуации, когда ребенок действительно хулиганит, а когда логичнее вроде было бы броситься на помощь, пожалеть. А вместо этого на ребенка обрушивается агрессия.

— Почему именно страх быть плохим родителем, а, не, скажем, плохим сотрудником?

— Мы отвечаем за своего ребенка. Хотя некоторые женщины распространяют это на мужей. Например, они чувствуют себя очень плохо, когда их муж в присутствии посторонних выглядит, на их взгляд, глупо или недостаточно хорошо. И чувствуют себя ответственными за это. Но это все-таки немного другое.

А на ребенка именно идет агрессия. Потому, что когда с ребенком что-то случается, родители ощущают, что именно они выставлены на всеобщее обозрение, как двоечники, как никуда не годные отец и мать.

Ребенок как боксерская груша

— Если у взрослого стресс, скажем, на работе, почему он чаще начинает срываться именно на ребенке, а не на старших родственниках, знакомых?

— В ситуации стресса человек может сорваться на ком и на чем угодно. И на заглянувшую высказать претензии соседку, и на позвонившего по телефону в рекламных целях.

На ребенка почему чаще срываются? Потому, что это безопаснее. Прежде, чем сорвать свое раздражение на взрослом человеке — еще подумаешь. А ребенок — не даст отпор, и потому он оказывается самым удобным вариантом.

— Бывают случаи, когда ребенком постоянно служит такой психологической боксерской грушей, на которой взрослой «снимает стресс»?

— Есть патологические ситуации, когда подобное становится нормой. У взрослого — тяжелая жизнь, все плохо, а тут еще «приду домой — там ты сидишь». И — соответствующая реакция. Но это все-таки ситуация ненормальная, касается людей из дисфункциональных семей, где, например, папа-алкоголик, мама в депрессии и так далее.

А мы говорим об обычных семьях.

— Женщины, у которых проблемы с личной жизнью, нет мужа, чаще выплескивают агрессию на детей?

— Когда у женщины нет мужа, у нее отсутствует ресурс, на который можно опереться. Нет того, кто пожалеет, поддержит, погладит по головке.

Когда одинокая женщина растит ребенка, у нее баланс «давать — брать» сильно нарушается. Она все время дает, дает, дает, но нет никого, кто бы давал ей. Все, что угодно, начиная от кофе в постель, заканчивая подарками, добрыми словами, объятиями, конкретной помощью…

Поэтому понятно, что стресс быстрее накапливается, и непонятно, как его снимать.

— Насколько на ребенке может отразиться то, что родители постоянно срывают на нем свое раздражение, усталость, страхи?

— Постоянно — понятие растяжимое. Все зависит от того, насколько постоянно и что делается в остальное время. Если иногда родитель не в состоянии сдержаться, а все остальное время — между ним и ребенком хорошие отношения,-то ничего страшного.

И еще — что значит «сорваться», в какой форме. Одно дело, когда родитель не сдержался, раздраженно крикнул, другое — сорвался и отлупил.

— Как связана агрессия, выплескивающаяся на детей с той всеобщей агрессией, которая присутствует в нашем сегодняшнем обществе? Не вырастит ли еще более нервное поколение?

— Общество не стало более агрессивным, чем было раньше. Просто агрессия стала видна, а раньше она была очень сильно зажата.

Но я не думаю, что дети вырастут более нервными. Ведь, кроме всего прочего, они сейчас больше и получают от родителей, чем те в свое время от своих.

Оглядываясь вокруг, я вижу, что стало много родителей, которые стараются больше проводить времени с детьми; мужчины во многом вернулись в семью и больше внимания уделяют детям.

Между теми неприятными эпизодами, когда родители сорвались и накричали или шлепнули, они общаются с детьми больше и глубже. Так что думаю, — дети будут лучше нас, более уверенными в себе и открытыми по отношению к миру.

Читать еще:  Алексей Варламов: Запала штурмовать Кремль в России нет

— Получается, поколение с хронической депривацией растит детей лучше, чем растили их?

— Это поколение старается, чтобы у детей не было депривации. Отсюда — приятие детей, неформальные, душевные, теплые отношения с ними. Другие, чем были когда то, когда считалось: ребенка нужно только дисциплинировать. Во многих семьях вообще не было глубокого контакта между детьми и родителями.

Сегодня родители внимательнее относятся к душевным переживаниям ребенка, не считают его постоянно виноватым, стараются войти в его положение, могут попросить прощение.

— Можно как-то контролировать себя, чтобы не выплескивать агрессию на ребенка?

— Контролировать себя, когда ты очень в сильном стрессе, — сложная задача. Так что лучше присматриваться к своим переживаниям, бережно относиться к себе и не доводить себя до стресса. Или если все-таки довел, — стоит подумать, где ты можешь получить помощь. Нет мужа, значит есть друзья, родители, сестры, братья, психотерапевт, наконец… Нельзя доводить себя до состояния загнанной лошади, когда тебе уже все равно, что происходит, и стоит тебя только тронуть, как ты впадаешь в истерику. Нужно отвечать не только за ребенка, но и за себя.

— Как прогнать «третьего» в отношениях с ребенком?

— Понять, насколько этот «третий» реально опасен. Чаще страхи очень преувеличены. Например, истерия: «Ювенальная юстиция наступает, скоро заберут всех детей!» Иногда «третий» — твой собственный родитель, и здесь нужно понять, чтобы там не думала мама о том, как я воспитываю своих детей, на самом деле я их воспитываю хорошо. Когда осознаешь, откуда идет твой страх, можно как-то с этим работать. Например, что задача учительницы — вовсе не оценивать твои родительские способности, а учить ребенка.

— Но ведь причины подобного страха порой оказываются не лежащими на поверхности…

— Да, часто он имеет под собой корни, уходящие в прошлое. Многие поколения жили в ситуации, когда границы семьи были проломлены. Дети не принадлежали родителям, родители не могли гарантировать им никакую безопасность.

И этот опыт понимания, когда ты осознаешь, что с тобой и твоим ребенком могут сделать все, что угодно, и ты не сможешь защитить его, совсем недавний. Это пережито нашими бабушками и дедушками и не может не отзываться сегодня. Они транслировали нам свой страх, возникший от реального опыта.

Я как-то общалась с женщиной, которая провела раннее детство в фашистском концлагере на территории Молдавии. И ее мама, которая была там вместе со своими двумя детьми (слава Богу, все выжили), затем всю дальнейшую жизнь, как только у детей возникала тема недовольства, малейшего протеста, начинала нервничать и повторять: «Тихо, тихо! Не нужно об этом говорить». У нее был панический страх любого привлечения внимания к своей семье, малейшего выступания из общего спокойного тихого ряда. И ее можно понять. Проведя семилетнюю и четырехлетнюю дочек через ужасы концлагеря, сумев сохранить их, она научилась быть незаметной.

Повторяю, это все было недавно, еще живы дети, которым довелось непосредственно быть в таких ситуациях. Понятно, что это не может не аукаться…

— Сегодня семья чувствует себя более защищенной? Все эти истории с социальным патронатом и так далее, разве это не укрепляет тот полугенетический страх?

— С одной стороны, наше государство уже неоднократно проявляло себя, как слон в посудной лавке, который как начнет помогать, так что всем, не успевшим убежать, мало не покажется. С другой стороны здесь есть и иррациональная истерия. Бывает, человек пережил ожог, вроде все внешне зажило, а коснуться этого места больно.

Так и здесь. Видимо, настолько остро все пережили опыт семья — ячейка общества» с разломленными границами, когда родители не могли детям говорить о своих ценностях, о своих предках, родственниках, которые были репрессированы. Нужно было все контролировать…

Это — ожог. И он быстро не проходит, у нас по-прежнему в этом месте все чувствительно.

Должно пройти еще одно — два поколения, пока установится хотя бы терпимая чувствительность.

А сейчас у нас всех, повторяю, как кожа после свежего ожога. Коснешься — больно. И к этому нужно относиться внимательно, бережно. Не забывая о бережном отношении к себе, друг к другу.

5 фактов о детской агрессии от Людмилы Петрановской

27 апреля 2018 г.

1. В школе много насилия

«Школа и вообще вся сфера детства и юности отравлена насилием»

«Я уверена, что в тот же день, когда один школьник пришел в класс с топором, в сотнях школ России кого-то избили, унизили, сказали слова, которые будут причинять боль годами. Ведь на приемах у психологов 50-летние люди плачут, вспоминая, что сказала англичанка в третьем классе.

Когда в системе есть напряжение, в ней могут случаться пробои. Если у ребенка эмоционально нестабильное состояние, оно наложится на какую-нибудь сцену, которую он увидел в кино, — и рванет. Это может случиться с каждым третьим-четвертым ребенком, если его допечь основательно.

Так что важнее думать не о том, как “вычислить” потенциальных агрессоров, а о том, как “не допечь”».

2. Случаи травли есть практически в каждой школе

«Я думаю, у нас практически нет школ без буллинга»

«Я думаю, у нас практически нет школ без буллинга. Но это во многих случаях не осознаётся как проблема педагогическими коллективами. Начинаются любимые отговорки: «сейчас такое общество», «сейчас такие семьи», «сейчас такие дети». А пока проблема не присваивается, она не имеет решения. Что можно сделать с «таким обществом»? Не знаю, разве что сесть и плакать. Если это где-то там «в обществе», то это как погода, с этим ничего не сделаешь. Но если рассматривать этот вопрос иначе — как пробел в компетенциях педагогов, то сразу появляются и пути решения».

3. В школьной травле виноваты взрослые

«Если взрослые делают вид, что ничего не происходит, ребенок привыкает к постыдному молчанию»

«Если говорить про начальную школу, в 80% случаев буллинг инспирирован учителем. Не всегда осознанно, просто ему не нравится конкретный ребенок. Он дает об этом множество сигналов — вербальных и невербальных. Дети в этом возрасте очень лояльны к педагогу, для них взрослый — вождь в стае. Они немедленно подхватывают и начинают травить того, кто “создает проблемы нашей учительнице”.

Я знаю случаи, когда просто менялся педагог или до него удавалось донести, что происходит с ребенком. Он начинал (может, тоже неосознанно) давать другие сигналы детям. И все прекращалось буквально за считанные дни».

4. Запрет соцсетей – не выход

«Это магическое мышление»

«Сейчас среднестатистический ребенок — более продвинутый юзер, чем среднестатистический родитель. Поэтому в реальности такой контроль невозможен. Гораздо важнее — разговаривать со своим ребенком. Вы не можете сделать так, чтобы он никогда не зашел на порнографический сайт. Но вы можете объяснить, что увиденное там имеет слабое отношение к сексуальной жизни обычных людей. Есть смысл говорить с детьми о том, что в интернете ничего не забывается. Тебе сейчас кажется остроумным выложить свое фото в трусах. А потом ты будешь устраиваться на работу или замуж за английского принца выходить — и кто-то этот снимок “нароет”».

Читать еще:  Теперь глаза апостола Петра всегда красные от слез

5. От буллинга страдает и жертва, и агрессор

«Это опыт предательства себя, совсем не полезный для детской души»

«Было бы неправильно полагать, что от травли страдает только жертва — от нее страдают все участники. Этот опыт не проходит бесследно ни для кого.
Это развращающий опыт для тех, кто травит, это очень болезненный опыт для свидетелей травли, им стыдно, они чувствуют себя плохими людьми, а вслух смеются, потому что боятся сами оказаться мишенью. Это опыт предательства себя, совсем не полезный для детской души.

Поэтому травля должна восприниматься как общая болезнь, как то, с чем никто не собирается соглашаться».

Людмила Петрановская: Агрессия — это прекрасно!

Когда приезжаешь в Россию, сразу возникает ощущение какой-то напряженности, враждебности среды. Мне кажется, что это связано с тем, что люди вообще, как живые существа, обладают агрессией.

Агрессия – это не есть плохо, это прекрасно, оно позволяет живым существам жить, бороться за свою жизнь, защищать свое потомство, защищать свою территорию, преодолевать трудности, добиваться цели. Эта агрессия, когда она нормально функционирует, свободно катается в обществе в каких-то цивилизованных формах, работает как вода, которая крутит колеса жизни, конкуренция на этом основана, желание успеха.

Однако, мы наблюдаем ситуацию, когда некоторые пути агрессии перекрыты полностью.

Например, агрессия вверх в адрес власти перекрыта почти полностью, как только идет малейший всплеск, сразу все перекрывается очередным законом о митингах или еще чем-то, сразу перекрываются клапаны. А когда клапаны перекрываются, агрессия вверх идти не может и начинает распространяться в стороны, она начинает пропитывать всю социальную ткань общества. Мы начинаем злиться на тех, кто стоит рядом в метро, потому что не можем направить ее по адресу.

Типичный среднестатистический человек злится на азиата, который рядом сидит в метро. Он не допускает себе мысли, а как так устроено, что эти азиаты работают практически на правах рабов, кто эту рабовладельческую систему сделал, кому она выгодна, кто ее содержит, кто ее прикрывает и т.д., потому что, если он об этом подумает, то придет следующая мысль: а почему я ничего с этим не делаю?

Если он попытается что-то с этим сделать, то огребет по полной программе, потому что цивилизованных способов изменить ситуацию нет. Получается, что эту мысль лучше и не думать, потому что как только я подумаю о первопричине проблемы, окажусь в неприятной для себя ситуации, начну плохо о себе думать, потому что ничего не могу сделать, поэтому буду лучше злиться на азиата, он и так напуганный, слабый, я буду его ненавидеть. Это не только на азиатов, это на всех распространяется: москвичи на приезжих, приезжие на москвичей и т.д. Тут не будет никакого другого варианта, пока мы эти клапаны наверх не проработаем, пока у нас не появятся цивилизованные способы свою агрессию использовать как колесо жизни общества, чтобы был не застой, а движение.

Если есть такое раздражение, связанное с постоянным стрессом, то работать надо со стрессом, а не пытаться добавить себе еще один стресс, ругая себя за сами эмоции. Если эмоции выплескиваются, значит это не просто так, значит, есть какая-то причина, то есть надо думать о ситуации на работе, как-то от нее дистанцироваться, постараться понять, что какой бы ни была нервотрепка, конфликт, это только часть жизни и лет через 5 это не будет казаться таким важным.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции

Людмила Петрановская: ПОЧЕМУ родители ведут себя АГРЕССИВНО

В статье пойдет речь о поведении родителей в общем и целом хороших, любящих, не находящихся в ситуации острого стресса.

Здесь пойдет речь о поведении родителей в общем и целом хороших, любящих, не находящихся в ситуации острого стресса. Поэтому за скобки будут вынесены такие ситуации как:

женщина родила ребенка, чтобы выйти замуж (или чтобы отстали родственники), а сама его ненавидит;

родители – люди психопатического склада, с садистическим компонентом, или вообще слабо способные к сопереживанию, считающие ребенка вещью, собственностью, частью себя;

родители, проявляющие агрессию изредка и ситуативно: сильно испугались, очень уж неподходящий момент (опаздывают, нарядились на важную встречу и т. п.)

Агрессивное поведение родителей. Почему они себя так ведут?

В первых двух случаях все настолько плохо, что частность вроде реакции на падение ребенка ничего существенно не изменит и нет смысла это обсуждать.

В последнем случае все в целом хорошо, и ничего, в общем, страшного не случится, если раз-другой родители сорвутся. Лучше бы не надо, конечно, но идеальных родителей никто никому не обещал.

Кроме того, могут быть названы следующие “пружины” агрессивного поведения взрослых:

общее психическое и физическое истощение, вызванное усталостью, бедностью, постоянным стрессом, долгой болезнью ребенка или собственным недомоганием. В эту категорию также часто попадают приемные родители в период адаптации ребенка в семье, потому что это очень энергозатратный процесс;

автоматическое воспроизведение модели поведения собственных родителей. Даже если этой моделью вообще-то недовольны и хотели бы от нее избавиться, альтернативные модели приживаются с трудом, поскольку требуют постоянного контроля разумом;

тревожность, мнительность, постоянный страх, что с ребенком что-то случится; желание предотвратить для него любые неприятности и страдания, часто связанное с неспособностью переносить плач ребенка;

сильное, хотя и размытое, чувство вины не вполне понятно перед кем; фантазии о том, что другие осудят, накажут, возможно, отберут ребенка или причинят ему вред, потому что он “мешает”, “не такой как все”; страх, что тебя и/или ребенка “отменят”, словно кто-то решит, что лучше бы вас не было.

При всем разнообразии этих ситуаций в них есть важная общая черта: в каждой из них родитель как бы не является взрослым.

Он не справляется с жизнью (истощение и тревога), он не является хозяином самого себя (автоматизмы и вина).

Он вынужден выполнять роль родителя, взрослого, ответственного, сильного, тогда как его внутреннее состояние противоречит этой роли, у него нет ресурса для ее выполнения.

В последние десятилетия сформировалось странное представление о том, что детей растить дико тяжело. При том, что в семье обычно один-два ребенка, есть детские сады, няни и машинки-автоматы – это очень, порой невыносимо тяжело.

Такое неадекватное восприятие может говорить об одном – сама роль родителя дается тяжело.

Либо это роль беспомощного, страдающего, изнемогающего родителя, который “жизнь кладет” – то есть страдать ему полагается по сценарию, иначе “какаяжетымать” и все не в счет.

Подобное представление встречается все реже, лидируют по этой части все же мамы нынешних молодых родителей.

Порой не наблюдается никакой реальной связи с тяжелым материальным или бытовым положением: кому-то легко – в общем и целом легко, поскольку многое, конечно, непросто, особенно если с четырьмя детьми в тесной квартирке и с маленькими доходом, – а кто-то падает с ног от бремени родительства – не притворяется, а реально устает и доходит до нервного истощения, даже пребывая на курорте в отеле “все включено”, да еще с няней.

Читать еще:  Наталья Солженицына: без литературы школьники не научатся жизни

Причиной подобной усталости может быть то, что роль родителя создается “в голове”: не усваивается естественным образом в раннем детстве, а выстраивается в уже сознательном возрасте на основе критической оценки поведения собственных родителей, чтения книг, фантазий, мечтаний, убеждений, решений и т. п.

Такая роль может быть прекрасна по замыслу и содержанию, но она отличается от роли живой, природной, так же, как нежное комнатное растение – от живучего придорожного куста: чуть что не так, сразу не хватает ресурса.

И вот образ роли уже „не справляется“, блекнет, отступает, а оставленные позиции гордо занимает чертополох усвоенных в собственном детстве “Сейчас получишь!”, “Ты что, совсем идиот?!”, “Зла на тебя не хватает”, “Ты меня в могилу загонишь” и пр.

Вообще несформированность нормальной родительской роли, позиции, состояния – ее еще называют позицией властной заботы, а Ольга Писарик, опираясь на психологию привязанности, называет ее “заботливая альфа” – бросается в глаза всякому, кто наблюдает за обычными родителями на улице или где-нибудь еще.

„Проседают“ либо составляющая “забота”, когда общение с ребенком небезопасно для него, не является оберегающим, помогающим, решающим проблемы, – либо составляющая “власть”, когда ответственность за происходящее передается ребенку, а взрослый демонстрирует беспомощность, либо обе сразу, что особенно неблагоприятно.

Один из примеров.

Четырехлетний мальчик не слушался: на пляже он хотел не сидеть на коврике в полотенце, как считала нужным мама, а бегать по песку вокруг. Сидя на этом самом коврике с полотенцем в руках и даже не пытаясь ничего сделать, мама громко вопрошала: “Нет, ты скажи, мне что, ремень с собой на пляж брать? Тебе дома мало? Прямо здесь тебя лупить, да, чтоб ты слушался?”

Потом она повернулась к своим знакомым на соседнем коврике и так же громко (ребенок слышал) начала говорить им: “Ну, прямо не знаю, что с ним делать. Уже и луплю его, и в угол ставлю, объясняю, что надо слушаться, а он все равно. Замучил меня. Больше не возьму его на море, пусть дома сидит,” – говорила она без особого отчаяния и даже с некоторым кокетством.

Что мы здесь видим? Родитель, с одной стороны, проявляет полную беспомощность: он делегирует ребенку – довольно маленькому – решение о том, слушаться или нет, и даже решение о том, где и как его, ребенка, наказывать.

Он прямо озвучивает свою беспомощность и в качестве единственного выхода называет отделение от ребенка (не возьму с собой), то есть заявляет, что с ролью родителя не справляется и собирается ее оставить (пусть временно).

При этом заботы о ребенке тоже не наблюдается, хотя, наверное, мама считает, что она заботится, стремясь завернуть подвижного мальчика в полотенце и усадить неподвижно.

Потребности ребенка ее не интересуют, она готова прибегнуть (и прибегает, видимо) к жестокому обращению, а уж эмоциональная безопасность ребенка, про которого весь пляж услышал, что его “лупят, а ему все мало”, вовсе не принимается в расчет.

Мальчик, видимо, привык и делал вид, что не слышит, никак не реагируя на призывы и угрозы матери. Можно только представить себе их отношения в его четырнадцать и пожалеть обоих.

Слушаться он ее не будет, что можно понять, обращаться к ней за помощью тоже. Он один на свете, и она одна. Между тем, в ее картине мира она хорошая мать – воспитывает, следит, чтоб не простыл, возит на море и вообще “я ему все время объясняю”.

И она его любит, конечно. Жизнь за него отдаст, если потребуется, нет сомнений. И она не психопатка, не садистка, и не в запредельном стрессе. Просто вот такая у нее родительская роль, очень неудачной модели. А другой нет.

Примеров с проседающей заботой великое множество. Дети, переживающие трудности, страдания и даже опасные для здоровья состояния, не обращаются к таким родителям за помощью, поскольку знают, что вряд ли ее получат.

Родитель для них вообще с заботой не ассоциируется, в лучшем случае – с безразличием, в худшем – с угрозой.

Причем, как уже говорилось, сами родители нередко пребывают в полной уверенности, что “сделали для ребенка все”.

Дело в том, что под “заботой” имеется в виду не “делать то, что тебе кажется нужным”, а “делать то, что действительно нужно твоему ребенку” .

А это две большие разницы.

Поэтому бывает, что у гиперопекающих с точки зрения постороннего наблюдателя родителей дети растут с ощущением заброшенности и ненужности. Хотя на них “жизнь положили” – и не фигурально, а прям вот всей тяжестью.

Проседающая властность также встречается сплошь и рядом. Чего стоит наша любимая манера общаться с детьми риторическими вопросами: “Нет, ты будешь наконец нормально себя вести?”, “Тебя что, отшлепать?”, “Ты чем думал, когда это делал?”, “Ты почему мне врешь, я тебя спрашиваю?”, “У тебя вообще совесть есть?”

Ну откуда ребенок может знать, есть ли у него совесть или почему он сделал то, что сделал? А уж вопрос “отшлепать ли тебя” – это полный сюрреализм, если вдуматься.

Из этой же серии все виды демонстрации беспомощности: “Я просто не знаю, что с ним делать”, “Ты меня в гроб загонишь”, “Я больше не могу”, “Чтоб я еще раз с тобой куда-то пошла” и пр., и пр. Можно и невербально это делать – охи, вздохи, стоны, закатывающиеся глаза. Пить корвалол.

Отдельное сильное средство – вопросы к ребенку типа “Ты меня любишь?”, жалобы на “Что ты такой неласковый” и просьбы, а то и требования “Пожалеть мать”, “Уважать родителей”, “Ценить, что мы для тебя делаем” и т. п.

Это значит, что ребенок назначается ответственным за свои отношения со взрослыми, за глубину и прочность связи между ними, за их будущее. Особо умелые ухитряются назначить ребенка ответственным даже за отношения в паре супругов, но это уже отдельный кошмар.

Особенно болезненные для детей варианты, когда плохо и с заботой, и с “альфовостью”, происходят с участием третьих лиц. Это все случаи, когда мы вместе с врачом начинаем стыдить ребенка за то, что он боится делать укол, или напускаемся на него в присутствии учительницы, которая его ругает.

Детьми такие ситуации трактуются однозначно: их сдали. Родитель и сам боится, и ничего сделать не может, поэтому пожертвовал “менее ценным членом экипажа”. Дети обычно не протестуют – они же в курсе, что они менее ценные.

Просто переживают опыт “ухода земли из-под ног” и навсегда запоминают, что ни на кого, даже на любящего родителя, положиться нельзя.

Проседающая забота часто политкорректно называется “строгостью”, а проседающая властность — “либеральным воспитанием”.

опубликовано econet.ru. Если у вас возникли вопросы по этой теме, задайте их специалистам и читателям нашего проекта здесь

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! © econet

Понравилась статья? Напишите свое мнение в комментариях.
Подпишитесь на наш ФБ:

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector