0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Теперь глаза апостола Петра всегда красные от слез

Православная Жизнь

Main menu

Чего боялись святые, или О малодушии, страхах и фобиях праведников

Страх — неустранимая часть человеческой природы. Мы боимся за свою жизнь, за жизнь детей и родственников, испытываем страх перед будущим, перед возможными болезнями. И даже Христос в Гефсиманском саду пережил испепеляющий страх смерти, когда молил Своего Отца: да минует Меня чаша сия (Мф 26:39). И все святые переживали такие же естественные человеческие страхи. Иногда они находили в себе силы их преодолевать, а иногда страх одерживал над ними верх, но всегда только временно, всегда лишь для того, чтобы усилить внутреннее мужество их веры.

Святые твердо верили: в любом испытании с ними Тот, Кто, как и они, ужасался, ужасался до предела но все равно сказал эти сокрушающие всякий страх слова: не как Я хочу, но как Ты (Мф 26:39).

Мы продолжаем наш цикл «Как жили святые».

Боялся быть учеником Христа

Каждую ночь он поднимался со своей постели ровно в полночь, с пением петуха. И встав на колени, начинал тихо плакать и еле слышно произносить слова раскаяния. Эти ночные пробуждения продолжались день за днем, год за годом.

Сохранилось устное предание, что от постоянного плача глаза апостола Петра почти всегда были красными. Какая-то глубокая внутренняя рана не давала ему покоя, усиливаясь до предела, как только в ночной тишине раздавались крики петуха.

Вновь и вновь он мысленно возвращался к той уже оставленной далеко позади ночи, где ярко горящий костер согревал его окоченевшие руки, а тусклый, призрачный свет луны окутывал угрюмые строения, кроны деревьев и людей, столпившихся, несмотря на поздний час, во дворе первосвященника Каиафы.

А где-то внутри дворца судили Иисуса Христа. Судили Того, за Кем апостол три года назад, оставив все, последовал без колебаний, Кто стал его Учителем, имевшим, как сам Петр как-то и сказал Господу, глаголы (то есть слова. — Прим. ред.) вечной жизни (Ин 6:68).

Но теперь этот Праведник, который на его глазах исцелял неисцелимых, воскрешал мертвых, чьи слова и поучения были так дороги многим тысячам людей, вероломно схвачен и приведен на суд. А он, бесстрашный Петр, еще недавно поклявшийся своему Учителю, что готов идти за Ним даже на смерть, ничего не может сделать. Только сидеть у огня и ждать…

Апостол не понимал, что некоторые люди, стоявшие с ним рядом, могут догадаться, что он ученик Христа: его выдавало галилейское наречие, на котором он говорил — все знали, что большинство учеников Иисуса родом из Галилеи. Его выдавал робкий вид и вместе с тем то напряженное внимание, с которым он вслушивался в новости о ходе суда. В конце концов его выдавал сам факт, что все эти годы он неотступно следовал за Иисусом и его неизбежно должны были неоднократно видеть рядом с Ним.

Трижды к Петру подходили и спрашивали, не ученик ли он Подсудимого. Трижды апостол мог сказать, что он Христов. И трижды страх заставлял его отрекаться от Учителя. Запел петух. Христос, выведенный стражей во двор после первого допроса, обернулся на Петра. Глаза их встретились. «Тот, — пишет блаженный Иероним, — не мог оставаться во тьме отречения, на кого воззрел Свет мира». Апостол понял: смутившие его несколько часов назад пророческие слова Учителя, что прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня (Мф 26:34), сбылись.

Сердце Петра наполнилось мучительным раскаянием. Ему уже было неважно, что сам он в безопасности, что все подозрения отпали и никто больше не станет мучить его расспросами. Весь он был теперь наполнен страшным осознанием своего отречения. Шум и суета у дворца первосвященника стали Петру невыносимы, и он выйдя вон, горько заплакал (Лк 22:62).

И вот по прошествии многих лет — даже после того как Воскресший Учитель трижды простил апостола — воспоминания об этой, быть может самой страшной, ночи в его жизни с болезненной живостью и отчетливостью вспыхнули вновь, как только раздались крики петуха. Сердце святого заныло знакомой болью, глаза помутнели от слез, уста зашептали слова раскаяния.

Боялся ослушаться

Родственник знатного военачальника, воспитанный в богатой аристократической семье, этот юноша стал монахом … просто потому что очень этого захотел. Его наставник, знаменитый подвижник преподобный авва Дорофей, оставил после его смерти хвалебное слово, посвященное подвигам молодого инока, который больше всего на свете боялся проявить непослушание.

Еще в миру будущий святой Досифей, живший в конце VI — начале VII вв., прослышав как-то от знакомых о знаменитом своими святынями городе Иерусалиме, решил посетить его. И там, в Гефсиманском саду, увидев изображение Страшного Суда, глубоко задумался и с характерной для его юного возраста горячностью захотел оказаться в конце времен по правую сторону от Христа, то есть спастись.

Не теряя ни минуты, он отправился в обитель, настоятелем которой был тогда авва Серид. Здесь он долго и упорно умолял братию принять его в монастырь, пока наконец настоятель, который опасался, что богатый юноша несерьезно и мечтательно воспринимает монашеское служение, не уступил.

Оказавшись под руководством мудрого аввы Дорофея, Досифей стал без колебаний исполнять все его поручения. Так он постепенно победил в себе различные пристрастия и порывы. Но однажды сердце Досифея дрогнуло.

Как-то раз в монастырь принесли красивый и очень дорогой нож. Послушник, воспитанный в военной семье, быть может, как никто другой в обители понимал, насколько драгоценен этот подарок. Он взял его, чтобы показать своему учителю это произведение искусства, а затем, если, конечно, будет на то воля аввы, отнести его в монастырскую больницу, в которой нес тогда послушание.

Радостно прибежав к Дорофею, Досифей протянул ему нож и сказал: «Такой-то брат принес этот нож, и я взял его, чтобы, если повелишь, иметь его в больнице, потому что он хорош». «Покажи, я посмотрю, хорош ли он?» — спокойно ответил наставник.

Нож понравился монаху, однако, опасаясь, как бы его подопечный не пристрастился к нему и не утратил все достигнутые им добродетели, он строго сказал: «Досифей, неужели тебе угодно быть рабом ножу этому, а не рабом Богу? Или тебе угодно связать себя пристрастием к ножу этому? Или ты не стыдишься, желая, чтобы обладал тобою этот нож, а не Бог?»

Юноша, услышав это, ужасно испугался. Отвернуться от Бога, предать весь свой подвиг из-за этого, пусть и прекрасно сделанного ножа… Нет, такого он допустить не мог! «Пойди, — услышал он уже более мягкий голос учителя, — и положи нож в больнице и никогда не прикасайся к нему».

Испуганный юноша беспрекословно исполнил повеление аввы Дорофея. Впоследствии он не прикасался к этому ножу даже для того, чтобы просто передать его кому-то из братии. С таким трепетом и глубокой ответственностью Досифей относился к словам своего учителя.

Пять лет молодой инок подвизался в обители, а затем вдруг заболел. Мужественно и безропотно он перенес все мучительные стадии своей болезни. А когда он скончался, один из уважаемых всеми аскетов к удивлению всей братии монастыря рассказал, что видел во сне Досифея среди других прославленных Богом подвижников их обители.

Боялся казни

Если говорить без ложного пафоса и предельно честно, нет на этом свете ничего страшнее боли и смерти. И, наверное, среди прославленных Церковью мучеников были и те, кто трепетал при виде орудий пыток, кто перебарывал ужас перед лицом надвигающейся смерти. Случалось даже, что одолеть этот страх с первого раза не получалось, так что святой мог и отречься от Христа.

Таким оказался подвиг мученика Иоанна (Виленского). Он жил в XIV веке и вместе со своим братом Антонием был приближенным великого князя Литовского Ольгерда, который долгое время оставался язычником. Известно, что в какой-то момент братья решили тайно принять христианство, после чего наотрез отказались следовать языческим обрядам.

Когда об этом узнал князь, он, призвав братьев к себе, приказал им доказать свою верность ему, съев мясо в постный день. Но те ответили Ольгерду, что обязательство перед Богом выше послушания князю, и есть мясо не стали. Тогда правитель повелел бросить братьев в темницу. В неволе они провели целый год. В конце концов пребывание в темнице до предела извело Иоанна, и он втайне от брата выпросил себе аудиенцию у великого князя и заверил его, что отрекается от Христа. Так он оказался на свободе.

Читать еще:  Зачем у Соловецкого камня мы читали имена расстрелянных?

Ольгерд приказал освободить из тюрьмы и Антония, надеясь, что он последует примеру брата. Однако тот остался непреклонен и вскоре вновь оказался за решеткой: скорбя об отступничестве брата, он наотрез отказался общаться с ним.

Иоанн был совершенно подавлен. С каждым днем совесть мучила его все больше и больше. Даже придворные язычники насмехались над ним. В конце концов он тайно пришел к священнику, от которого недавно принял крещение, и с глубоким и искренним чувством раскаялся в своем малодушии. Получив наставление и поддержку, он с новой решимостью явился к великому князю и в присутствии ухмыляющихся вельмож громко, отчетливо и бесстрашно исповедовал свою веру во Христа.

Правитель пришел в бешенство: в голосе и глазах святого не было ничего наносного, поверхностного. Он приказал жестоко избить Иоанна, а затем бросить его к брату в темницу.

Но даже теперь великий князь еще надеялся «образумить» своего придворного. Он повелел умертвить Антония, чтобы Иоанн при виде казни брата дрогнул. Ольгерд помнил о его недавнем малодушии и рассчитывал, что в темнице в полном одиночестве он сломается, не вынесет тяжести этого нового испытания. Но правитель ошибался.

Утром 14 апреля 1347 года святой Антоний был повешен на дубе. Но Иоанн после допроса остался непреклонен. Все оставшееся до собственной казни время он бесстрашно проповедовал Христа стекавшимся со всех сторон к окнам его темницы язычникам.

Через десять дней святой был убит. Тело его повесили рядом с братом — на том же дубе. А ночью местные христиане тайно сняли и похоронили их останки.

Путь мученичества Иоанна — это глубокий и пронзительный пример, хотя бы отчасти приоткрывающий, что переживает святой, бросивший вызов смерти. Невозможно даже представить себе, каким нужно обладать мужеством, а самое главное, до какой степени необходимо довериться Богу, чтобы принять всю боль и унижения такого подвига и перешагнуть этот невыносимый страх перед физическими муками и самой смертью.

Боялся своих преследователей

Далеко не всегда и далеко не все святые избирали подвиг мученичества. Бывало, что, опасаясь за свою жизнь или понимая, что физические муки могут их сломать, они бежали от своих гонителей. И как бы парадоксально это ни звучало, этот страх, гнавший праведников все дальше и дальше от смерти, тоже мог стать частью их пути ко спасению.

Такова, например, удивительная история одного из величайших христианских подвижников — преподобного Павла Фивейского. Он родился в III веке в городе Фивы в благочестивой семье, получил хорошее светское образование. Незадолго до своей кончины его родители в своем завещании разделили все свое богатое имение между Павлом и его сестрой, которая тогда уже была замужем.

Однако, как только родители умерли, муж сестры решил отобрать у Павла его часть наследства. Как раз в это время в городе начались гонения на христиан, и зять стал угрожать Павлу, что выдаст его властям, если он добровольно не откажется от наследства. В ту пору это означало мучения и казнь.

Много лет спустя Павел рассказывал преподобному Антонию Великому, как на его глазах с изуверством, о котором лучше и не писать, замучили до смерти двух совсем еще молодых христиан. Сам он тогда оказался между молотом и наковальней: зять с каждым днем все больше распалялся на него злобой, невзирая на слезы и мольбы своей жены, а количество схваченных и убитых христиан в городе с каждым днем росло.

И страх взял верх — Павел оставил свое наследство мужу сестры, а сам тайно ночью бежал из города и скрылся в пустыне, где в полном одиночестве прожил 91 год, непрестанно молясь Богу, питаясь финиками и хлебом, который, по преданию, приносил ему ворон.

И когда уже на закате жизни преподобного другой подвижник, Антоний Великий, пришел его навестить, он приветствовал отшельника такими хвалебными словами: «Радуйся, Павел, избранный сосуд и огненный столп, житель сей пустыни!» Он же через несколько дней со слезами похоронил великого святого, а затем поведал другим отшельникам о его подвиге в пустыни, который начался, казалось бы, с обычного страха.

Боялись обидеть человека

Но был у святых и особенный, только им свойственный страх. Они боялись согрешить, боялись обидеть ближнего. Этот страх порождался той предельной ответственностью, с которой праведники относились к каждому человеку. И такой страх уже свидетельствовал не о слабости, а о силе человека.

Так боялся обидеть даже тяжело провинившегося против Церкви священника святитель Иоанн Милостивый, Патриарх Александрийский, живший в VI — начале VII веков. Святой собирался отлучить его от Церкви, и клирик, узнав о намерении Патриарха, озлобился на него.

Однако святой не спешил. Перед этим тяжелейшим для христианина наказанием он предложил провинившемуся священнику встретиться и побеседовать, но сам, отвлеченный массой других дел, забыл о своем предложении и к своему ужасу вспомнил об этом, только когда пришел в храм, чтобы совершить Божественную литургию. Святитель так испугался, что из-за его забывчивости клирик погибнет, отпав от Церкви, что немедленно вышел из алтаря и попросил позвать его в храм. А когда тот пришел, встал перед ним на колени и громко попросил у него прощения.

Шокированный этим клирик сам глубоко раскаялся в содеянном и до конца своей жизни оставался примерным и благочестивым священником.

Другой удивительный пример такого святого страха приводит в своих воспоминаниях один из келейников святителя Тихона Задонского, знаменитого подвижника XVIII века. Однажды — епископ тогда жил уже на покое в Задонском монастыре — он заехал к одному знакомому помещику, у которого в то время гостил один дворянин с характером типичного образованного вольнодумца, ценившего свои интеллектуальные способности больше всего на свете. Между ним и святителем Тихоном завязалась беседа. Епископ спокойно и аргументировано опровергал тезисы своего оппонента и так его разозлил, что тот в запальчивости ударил собеседника по щеке.

Как ни странно, архиерей даже не обиделся. Наоборот, он так испугался того, что ввел человека в такое искушение (по его же собственным словам!), что встал перед ним на колени и стал просить прощения. И этот удивительный поступок святого настолько поразил гостя, что он, раскаявшись, со слезами на глазах сам упал к ногам святителя.

Апостолы покаяния

Апостол Петр – что называется, выходец из недр народных, простец, бывший рыбак, человек незатейливый, прямой и решительный. По наитию Духа Святого он первый назвал Иисуса Христом, Сыном Божиим. За что и получил от Господа прозвище камень (Петр) и услышал обещание на этом камне (истинного исповедания) создать Церковь.

Но его прямота и простота играли с ним порой и злую шутку. Так получилось, когда он стал отговаривать Христа от принятия крестных мук. Тогда Господь с гневом сказал, обращаясь к Петру: «Отойди от меня сатана, ибо ты мне соблазн…» Но в любом случае апостол Петр всегда был рядом со Христом до последних дней его жизни.

Другое дело – Апостол Павел. Он, по преданию Церкви Христа даже и не видел. И был он выходцем из совершенно другой, как сказали бы сейчас социальной среды. Родился в состоятельной, богатой иудейской семье. Воспитывался в строгом соблюдении всех обрядовых традиций иудаизма. С детства имел римское гражданство, обладал живым и острым умом и был отправлен в Иерусалим, где учился религиозной премудрости у видных учителей и фарисеев, так что самого его можно назвать книжником и фарисеем.

Вот такие разные люди, но может быть главное, что их объединяет и на что нам надо обратить внимание, что отличает этих апостолов от других — это страшный, катастрофический опыт грехопадения. То, чего мы не находим в житиях других апостолов (не считая апостола Иуды, ужасная история которого служит всем предостережением, но не имеет положительного разрешения).

Так вот, мы знаем что апостол Петр по пылкости своей воскликнул, обращаясь ко Господу: «Даже если все от Тебя отрекутся, то не я!» И – увы – за самонадеянность свою поплатился страшным падением – предательством и отречением от Христа. Падение это было столь глубоко и влекло за собой столь серьезные последствия, что когда Господь после распятия явился Марии Магдалине, то велел сообщить о Своем воскресении «ученикам и… Петрови», давая понять, что грехопадение последнего лишило его права именоваться учеником Христовым. И лишь затем, через трехкратное вопрошение Петра: «Любиши ли мя?» и через трехкратное повеление пасти словесных овец, Господь возвратил Апостолу его утраченное достоинство. По преданию Апостол Петр всю жизнь оплакивал свое грехопадение столь горько, что на лице его образовались две борозды от слез.

А Апостол Павел, ослепленный ревностью не по разуму, и вовсе был гонителем христиан. На его совести были кровь и страдания многих праведников. И только по дороге в Дамаск его осенил свет, и он услышал голос: «Трудно тебе идти против рожна?» И на вопрос «кто ты, Господи?» он услышал ответ: «Я Иисус, которого ты гонишь». И с этого момент апостол Павел совершенно преобразился. Но всю жизнь он помнил о том, что он творил до своего обращения и называл себя «извергом», искренне считал достойным смерти.

Читать еще:  Рак — не приговор, а вызов. Чем опасны популярные мифы об онкологии

Вот этот опыт страшного грехопадения, но и покаяние глубочайшее, которое они явили, возможно и роднит этих двух, столь непохожих друг на друга апостолов. И то, что они именуются в церкви Первоверховными, в этом смысле весьма примечательно… Возможно через них, через их болезненный опыт Господь обращается ко всем нам – падшим и оскверненным, показывая и напоминая ещё раз, что Он не праведников пришел призвать, а грешников на покаяние и нет греха, который не могло бы покрыть человеколюбие Божие. И если только человек приносит покаяние и хочет измениться – то Господь принимает такого человека с радостью и по мере его постоянства в доброделании содействует его восхождению «от силы в силу».

И вот вторая (после грехопадения и глубочайшего покаяния) черта, роднящая Первоверховных Апостолов, – это та чрезвычайная ревность духовная, та исключительная преданность Богу, до самопожертвования, о которой тот же апостол Павел сказал: «Уже не я живу, но живущий во мне Христос». И может быт вот такая исключительная пламенная вера и деятельная любовь, при полном и ясном осознании памятовании своего недостоинства и есть тот образ, который являет нам в лице Первоверховных Апостолов Господь. Образ того: каково должно быть истинное покаяние и его плоды.

Ведь страшно подумать сколько за свое исповедание веры перетерпели святые апостолы. Сколько мук, биений, оплеваний, заушений… сколько клеветы и напраслины, сколько гонений они перенесли и при том всё более и более возрастали в любви к Богу и людям, в ревностном служение Истине.

Апостолов били, а мы и слова обидного в наш адрес не хотим выслушать и стерпеть… их гнали, а мы и замечания справедливого не можем перенести. И может быть для этого ещё нам явлен их образ: чтобы мы видели каков должен быть христианин, каковы должны быть плоды действительного покаяния. Чтобы мы видели, сравнивали себя с этим образом и, по крайней мере, не превозносились, не кичились перед другими, не мнили себя верными христианами, но воистину помнили, что мы рабы неключимые и больше ничто. Потому что и малой, мизерной доли должного покаяния и ревности по Богу не явили ещё в своей жизни.

Итак, как бы кто низко из нас не пал, не будем отчаиваться, помня, что и Первоверховные Апостолы знали горечь и боль падения, но и покаянию их поревнуем и любви исключительной, всеобъемлющей к Богу, чтобы нам, в меру нашей немощи, принести достойные плоды покаяния и не лишится милости Божией.

Первоверховные Апостоли Петре и Павле, молите Бога о нас!

Апостол Петр

Нам, людям, нельзя быть самоуверенными. Одно из наших имен – немощь. Вместо «человека умелого» и «человека разумного» наука могла бы нас назвать «человеком немощным». Даже те, от которых менее всего ожидаешь дрожи в коленах, по временам ослабевают и теряют самообладание. Яркий пример – апостол Петр. Волевой и смелый, горячий и порывистый, этот Апостол вошел в историю не только исповеда­нием веры в окрестностях Кесарии Филипповой и проповедью Благой Вести, но и отречением во дворе архиерея.

Кто-то не боится вступить в рукопашную с двумя или тремя противниками, но каменеет от страха при звуке бормашинки. Кому-то не страшны ни болезнь, ни бедность, но изгнание из родины может свести его в гроб. Другими словами, у нас всегда есть хотя бы одна болевая точка, и прикосновение к ней для нас нестерпимо. Потому и победа над собой была всегда более славной, чем победа над тысячами внешних врагов.

Петр – пример человека, который, как Иаков, дерзает бороться с Ангелом, но может испугаться собачьего лая. Так тезка его, Петр Первый, одолел и Софью, и Карла, но до смерти боялся тараканов. Эти «камни» – именно так переводится «Петр» – не боялись ударов молота, но их могли пробить насквозь равномерно падающие капли воды.

Вода, кстати, и проявила это свойство души Апостола. Увидев Христа, ходящего по морю, Петр попросил разрешить ему также по воде прийти ко Христу. Услышав из уст Господа «Иди!», он пошел, но… испугался волн и ветра. Акафист Сладчайшему Иисусу говорит о том, что внутри у Петра была в это время «буря помышлений сумнительных». Душа смутилась от наплыва разных помыслов, испугалась сама себя в этом новом, не­ожиданном состоянии, и Петр начал тонуть.

Нечто подобное было и во дворе архиерея. До этого Кифа бросался с мечом на воинов, пришедших в Гефсиманию. Он даже отсек ухо одному из пришедших. Но вот во дворе у костра, когда утихло волнение в крови, когда Невинный уже был связан и торжество зла становилось густым, как тучи, Петр испугался женщины. В известное время он был готов драться с мечом в руках против любого мужчины. Он не врал, говоря, что готов за Христом идти и в темницу, и на смерть. Вот только человек сам себя не знает, и храбрый Петр оказался трусом перед лицом служанки, приставшей к нему с вопросами.

Я хочу бросить тень на святого? Боже сохрани. Я радуюсь его немощи? Нет. Я оплакиваю в нем себя и тебя, потому что вижу в нем слепок со всего человечества.

Писание не по ошибке и не случайно открывает падения праведных. Лотово пьянство с последующим кровосмешением, Соломоново женонеистовство, Давидов блуд… Это не для того, чтобы грешники оправдывали себя чужими грехами. Это для того, чтобы на фоне самых лучших людей мира, которые, оказывается, тоже грешники, засиял Единый Безгрешный и мы могли на Литургии петь «Един Свят, Един Господь, Иисус Христос во славу Бога Отца. Аминь».

Свое согрешение Петр оплакивал всю жизнь. А вот оплакал ли я свои грехи? Научился ли у Петра покаянию? Ведь и мы, греша, отрекаемся от Господа. Тебе единому согрешил (Пс. 50:6), – говорит Давид, потому что грех – это не нарушение параграфа из книжки с моральными правилами. Грех – это деятельное отречение от Творца, отказ Ему служить.

У Арсения Тарковского есть стихотворение, в котором автор во сне переживает весь ужас отречения и просыпается встревоженным. Вот это стихотворение:

Просыпается тело,
Напрягается слух.
Ночь дошла до предела,
Крикнул третий петух.
Сел старик на кровати,
Заскрипела кровать.
Было так при Пилате,
Что теперь вспоминать?
И какая досада
Сердце точит с утра?
И на что это надо –
Горевать за Петра?
Кто всего мне дороже,
Всех желаннее мне?
В эту ночь – от кого же
Я отрекся во сне?
Крик идет петушиный
В первой утренней мгле
Через горы-долины
По широкой земле.

Что здесь удалось поэту? Удалось чужой грех почувствовать как свой, а может – найти себя самого в чьем-то опыте греха и последовавшего затем исправления. Евангелие ведь, кроме как о Господе, не говорит только о Петре, Иоанне, Каиафе, Иуде. Оно должно говорить и обо мне. Среди блудниц и прокаженных, мытарей и книжников где-то всегда есть мое место. Если его нет – Евангелие незачем читать ни дома, ни в храме. Тогда это всего лишь история о людях, встретивших Бога когда-то давно и где-то далеко. Тогда это не про меня, а значит, и не для меня. Но в том-то и раскрывается всё волшебство жизни Бога среди людей, что, говоря с самарянкой у колодца, Он разго­варивает и со мной. И Петр, трижды повторяющий: «Не знаю Человека», – касается меня тоже. Арсений Тарковский это почувствовал.

Не он один. Когда крещеный люд стопроцентно присутствовал на службах Страстной седмицы, тогда множество сердец отвечали вначале содроганием, а потом – слезами на все события Великого Четверга
и Великой Пятницы. Затем, когда благочестие ослабело, об этом стало возможно писать и размышлять как бы со стороны. Но и тогда честный разговор о святых событиях пронзал душу. Пронзает он ее и поныне.

– Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, – сказал студент, протягивая к огню руки. – Значит, и тогда было холодно. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!

Он посмотрел кругом на потемки, судорожно встряхнул головой и спросил:

– Небось, была на двенадцати Еванге­лиях?

– Была, – ответила Василиса.

– Если помнишь, во время Тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С Тобою я готов и в темницу, и на смерть». А Господь ему на это: «Говорю тебе, Петр, не пропоет сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня». После Вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный Петр истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели, и он никак не мог побороть сна. Спал. Потом, ты слышала, Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал его мучителям. Его связанного вели к первосвященнику и били, а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдет что-то ужасное, шел вслед. Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били.

Читать еще:  Когда вызывать скорую и как попасть в больницу. СПРАВКА

Лукерья оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.

– Пришли к первосвященнику, – продолжал он, – Иисуса стали допрашивать, а работники тем временем развели среди двора огонь, потому что было холодно, и грелись. С ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот я теперь. Одна женщина, увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», то есть, что и его, мол, нужно вести к допросу. И все работ­ники, что находились около огня, должно быть, подозрительно и сурово поглядели на него, потому что он смутился и сказал: «Я не знаю его». Немного погодя опять кто-то узнал в нем одного из учеников Иисуса и сказал: «И ты из них». Но он опять отрекся. И в третий раз кто-то обратился к нему: «Да не тебя ли сегодня я видел с ним в саду?» Он третий раз отрекся. И после этого раза тотчас же запел петух, и Петр, взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, которые он сказал ему на Вечери. Вспомнил, очнулся, пошел со двора и горько-горько заплакал. В Евангелии сказано: «И исшед вон, плакася горько». Воображаю: тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания.

Студент вздохнул и задумался. Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула, слезы, крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, и она заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слез, а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль.

Это Чехов. Рассказ «Студент». Это произведение Антон Палыч считал лучшим из написанных им рассказов. Опять Петр, опять поющий петух и опять неудержимо текущие слезы из глаз у тех, кто всё это почувст­вовал.

Чехов делает из произошедшего очень правильный нравственный вывод. Всё, о чем говорили, это не о ком-то где-то, а о нас и про нас.

Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё происходившее в ту страшную ночь с Петром имеет к ней какое-то отношение.

Он оглянулся. Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже не было видно людей. Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Петр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра.

Конечно, Петр нам близок. Нам близко его исповедание веры, и им мы уповаем спастись. Нам близко всё то, что Петр написал в Посланиях и что рассказал устно, а за ним записал Марк. Но нам близко и падение Петра, его позор, его слабость. Это и наш позор, потому что мы не лучше Кифы. Мы хуже его, просто о наших грехах не известно всему миру, как известно об отречении Петра.

Если мы прикоснемся краешком своей души к душе Апостола, мы сразу заплачем. Но слезы эти будут сладкими. Это будут слезы, хотя бы частичного, покаяния. Это будут слезы души, ощутившей самое главное. Кстати, об этом тоже есть у Чехова.

И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.

А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что Правда и Красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человече­ской жизни и вообще на земле.

Новости

СВЯЩЕННИК СЕРГИЙ КРУГЛОВ

Через Пассию – к Пасхе

«Когда совершается чин Пассии, я смотрю на лица прихожан: о чем они думают, взирая на установленное среди храма распятие? Стараются представить себе мучения распятого Праведника? Это достаточно трудно, наверное, невозможно». О смысле богослужения Пассии рассказывает священник Сергий Круглов.

Название службы «пассия» происходит от латинского слова «passio» – «страдания». Так называется служба, на которой вспоминаются крестные страдания Господа Иисуса Христа. Это молебное пение пришло на Русь с католического Запада и, упорядоченное как богослужебный чин, восполненное Акафистом Страстям Христовым, стало любимо и многими православными.

Впервые служба Пассии была введена в православный обиход митрополитом Киевским Петром (Могилой) в XVII веке, а чинопоследование помещено в приложении к Цветной Триоди, изданной Киево-Печерской лаврой в 1702 году.

В наши дни этот чин совершается во многих храмах Русской Православной Церкви в четыре воскресенья Великого поста, вечером.

Кто-то из ригористов считает этот чин неканоническим, я же думаю, что вспомнить о крестных муках Спасителя (тем более что большую по времени часть Пассии занимают не столько сентиментальные песнопения, сколько продолжительное чтение вслух священником глав из Евангелий, посвященных страданию Спасителя – а чтение и слушание Евангелия в храме в общем собрании верных всегда полезно и спасительно) – нужно и уместно всегда, и не только во дни Великого поста.

Когда совершается чин Пассии, я смотрю на лица прихожан: о чем они думают, взирая на установленное среди храма распятие? Стараются представить себе мучения распятого Праведника? Это достаточно трудно, наверное, невозможно.

Мы, конечно, все имеем тот или иной опыт страданий, мы мучаем и распинаем друг друга ежедневно – то в кровавых военных конфликтах, то в не менее кровавых семейных, то, не осознавая того, в мучении всеобщей разъединенности и одиночества, в муравейнике современности («мы, не узнанные друг другом, задевая друг друга, идем»), и всех нас жалко – но мы-то не праведники, представить себе муки Безгрешного мы не в силах.

На страшный возглас, на вопль смертного одиночества: «Боже Мой, Боже Мой, почему и Ты Меня оставил?!» (а как иначе – если Бог не оставит Тебя окончательно, Ты не сможешь умереть) мы реагируем примерно как те иудейские обыватели, которые расслышали в возгласе имя пророка Илии, всенародно любимого персонажа, про которого было известно, что он взят живым на небо и явится снова, когда «начнется»:

А вдруг уже «началось», бежим скорее запасать мыло-соль-спички, хватать последние билеты на спасительный поезд…

Или кто-то с высоты двух с лишним тысяч лет христианского просвещения думает подобно Петру: ну, был бы я там, уж я бы! Но тут же натыкается на беспристрастные, ободранные по живому, строки Евангелия о том, как тот, кто казался себе героем, мучительно трясся ночью у костра и трижды отрекся от любимого Учителя, потому что пока еще рефлексы самосохранения, не просвещенные нисхождением Духа, действуют в нем быстрее и сильнее, чем всё остальное.

А кто-то вспоминает слова праведницы Симоны Вейль, пламенной иудейки, любившей Христа, но, по слову апостола Павла, погибшей вслед за своими единокровными соплеменниками, не воспользовавшись ни одной льготой, которую могла дать в страшные для Европы и европейского еврейства годы ХХ века формальная принадлежность к Церкви: «Кто взял меч – погибнет от меча, кто не взял меч – погибнет на кресте». В той или иной форме эта страшная правда остается правдой и поныне для каждого из нас.

В любом случае, не стоит забывать: прийти к Воскресению можно только через смерть и крест, и все мы идем этим путем – кто-то более прямым и коротким, кто-то более извилистым и мучительным…

Или нет, не так: смерть и крест, которых не избежит ни один из нас – это признак неизбежного Воскресения.

Только бы не предстать пред Невечерним Солнцем – разочарованным: «Фуу, я вовсе не этого ожидал. », только бы в жизни вечной опознать именно СВОЮ чаемую жизнь, а в Христе – Того, Кого, пусть греша, блуждая, ошибаясь, но ждал всегда, всю свою жизнь.

Без Пассии – нет и Пасхи.

И именно всеобщее ликование, неделимое на восточное-западное, выражаемое возгласом: «Христос воскресе!», мы поддерживаем, поя:

Како погребу Тя Боже мой,
или какою плащаницею обвию?
коима ли рукама прикоснуся
нетленному Твоему телу?
или кия песни воспою
Твоему исходу , Щедре,
величаю страсти Твоя,
песнословлю и погребение Твое
со Воскресением, зовый:
Господи, слава Тебе.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector