1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Мужчина вышел из комы, когда дочь навестила его в реанимации

Содержание

Мужчина вышел из комы, когда дочь навестила его в реанимации

«Через два дня после родов врачи сказали, что меня нужно подключать к ИВЛ». История минчанки с COVID-19

Анастасия Ломпик — теперь уже мама троих детей. 6 мая она родила дочку, после чего две недели боролась за свою жизнь. В начале мая у Анастасии диагностировали коронавирусную инфекцию и двустороннюю пневмонию. Болезнь развивалась так быстро, что в какой-то момент организм перестал бороться с ней. Вечером 8 мая Анастасии сказали, что ее подключат к аппарату ИВЛ, на нем она пробыла 11 суток. «Я даже не допускала мысли, что могу не очнуться», — говорит мама троих детей.

Фото со страницы Анастасии во «ВКонтакте»

Сегодня, после 24 дней в реанимации, Анастасию перевели в обычную палату. На вопрос, как себя чувствует, отвечает: «Теперь уже хорошо». В голосе — бодрость и легкая хрипотца (это, говорит, последствия ИВЛ), впереди — долгая реабилитация и много приятных забот.

Анастасии Ломпик 34 года. Она мама двоих сыновей-подростков — 15 и 13 лет. А теперь еще и маленькой девочки, появления которой они с мужем очень ждали.

Беременность, рассказывает Анастасия, протекала нормально, она чувствовала себя хорошо. На всякий случай женщина старалась избегать общественных мест, даже в магазин не ходила — только на короткие прогулки у дома.

И вдруг вечером 1 мая у нее резко поднялась температура. Вызвала скорую, которая сразу же госпитализировала ее в 6-ю клиническую больницу Минска. Там Анастасии сделали компьютерную томографию, которая показала двустороннюю пневмонию.

— Когда врачи увидели результаты КТ, то сразу сказали, что это коронавирусная инфекция. После этого еще взяли тест, на следующий день пришел результат: это действительно COVID-19. Хотя до появления температуры я хорошо себя чувствовала. Но болезнь развивалась стремительно, и мне очень быстро становилось все хуже.

Фото: пресс-служба Министерства здравоохранения

Чтобы уберечь ребенка, а вместе с ним и маму, врачи приняли решение делать кесарево сечение. Операцию провели 6 мая, на 33-й неделе беременности. Анастасия только услышала, как дочка заплакала, и больше ее не видела.

— А вечером 8 мая ко мне пришли врачи, в том числе заведующая отделением, и сказали, что организм с вирусом сам не справляется. Поэтому меня нужно ввести в искусственную кому и подключить к аппарату ИВЛ.

— И как вы отреагировали?

— Я, честно говоря, только задала вопрос: «Сколько у меня есть времени, чтобы сказать об этом родным?» Мне дали минут 10. Поэтому я написала мужу, родителям, родным, что мое состояние ухудшилось и что я их люблю. Все.

— Было страшно?

— Нет, — не задумываясь, говорит Анастасия. — Может, потому, что я не допускала даже маленькой мысли, что не выйду из комы. Была настроена на то, что войду и выйду из нее. Представляя, что такое ИВЛ, я понимала, что будет больно. Но мыслей о том, что я не приду в себя, не было.

На аппарате ИВЛ Анастасия пробыла ровно 11 дней. Очнулась она 19 мая, тоже вечером.

— Все это время мне казалось, будто я в каком-то метро и в нем много-много незнакомых людей. А потом меня как будто толкнула в плечо женщина, я обернулась — и увидела на соседней платформе мужа. Он протянул ко мне руку, и я крепко схватилась за нее. В этот момент открываю глаза — а меня за руку держит врач и говорит, что я пришла в себя.

— О чем вы первым делом подумали?

— Что хочу к мужу. Я ведь была уверена, что сейчас открою глаза, а там он стоит. А вместо этого — много врачей, — улыбается.

Фото: пресс-служба Министерства здравоохранения

Первое время после ИВЛ и комы, рассказывает Анастасия, было тяжело и непонятно, почему пальцы на ногах не сгибаются, а ладони не сжимаются в кулаки. Но, говорит, лежать долго в больнице она не планировала, поэтому сразу же принялась делать простые упражнения.

В первый день смогла только встать на ноги, на второй — пройти вместе с врачом несколько шагов, на третий — подойти к умывальнику, держась за стул и стену, на четвертый стала ходить самостоятельно.

— Те упражнения, которые мне показал врач ЛФК, я запомнила и теперь делаю их четыре раза в день. У меня нет времени лежать в больнице. Дома меня ждут любимый муж, двое сыновей и еще маленькая доченька. Хочу поскорее домой.

К слову, свою новорожденную дочь Анастасия пока не держала на руках — только слышала, как она плачет. Врачи и медсестры каждый день присылают ей фото и видео, как ребенок спит и зевает.

— Поскольку врачи знали, что у меня COVID, ребенка сразу забрали, чтобы исключить любой контакт. С близкого расстояния дочку я еще не видела.

С детьми и мужем Анастасия виделась только по видеосвязи. Говорит, что когда в первый раз сама позвонила домой, сын спросил: «Мама, это правда ты?»

— Дети уже довольно взрослые. Они понимали, что маме, видимо, очень плохо, если она не звонит 11 дней, хотя до этого набирала утром, в обед и вечером и спрашивала, как дела, что ты ел, все ли хорошо. А тут пропала. Сын даже переспросил: «С тобой точно все будет хорошо?»

Фото: пресс-служба Министерства здравоохранения

Анастасия говорит, что 11 дней, которые она провела в коме под аппаратом ИВЛ, показались ей коротким промежутком времени, как будто прошло 4−5 часов.

— Думаю, для вашей семьи это было очень сложное время.

— Боюсь подумать, как они переживали в эти дни. Мне казалось, что прошло часов пять, я сходила в кому и вышла из нее. А родным пришлось пережить разное. Для них это были 11 дней страха и переживаний.

Вернуться домой Анастасия была готова чуть ли не в первый день после того, как очнулась. Врачи, конечно, еще оставят пациентку под наблюдением, поэтому разговоров о выписке, говорит Анастасия, с ней пока не вели. Впереди у нее — период восстановления.

— Еще, конечно, пятна на легких есть. Уходить они, как мне сказали, будут еще месяца четыре. Буду заниматься дыхательной гимнастикой, есть специальные продукты.

— Когда вернетесь домой, что сделаете в первую очередь?

— Обниму мужа и детей. Это единственное желание, которое со мной с первых дней в больнице. За такое количество лет брака мы с мужем никогда не разъезжались так надолго. Скучаю очень. Смотрю по видео — и дети подросли, и, кажется, муж изменился.

Напоследок Анастасия просит поблагодарить от ее имени всех врачей и медсестер 6-й больницы. Говорит, что ни разу не видела их без защитных костюмов, зато научилась узнавать по глазам.

— Мне переливали плазму, давали препарат «Авиган». Пробовали все, что возможно в этой ситуации, но организм не справлялся. Все равно потребовалась помощь аппарата. Но самое важное, чтобы рядом были профессиональные люди, которые сделают так, чтобы ты вернулся из этой комы. Это и лечащий врач Дмитрий Александрович Дмитренко, и заведующая отделением Ольга Владимировна Денисюк, которая от меня не отходила, помогала, и мои медсестры. Спасибо вам!

«Часы покоя и минуты ужаса». Откровения московского реаниматолога

Отчего люди впадают в кому? Как лечат больных в вегетативном состоянии? Какие моменты врачи реанимации считают самыми страшными и в чем российская реанимация отстает от западной? На эти и другие вопросы в интервью Anews ответил врач анестезиолог-реаниматолог Денис Проценко.

Читать еще:  Протоиерей Алексий Уминский: Когда подростки уходят из Церкви

Денис Проценко — главный специалист по анестезиологии-реаниматологии департамента здравоохранения Москвы, главный врач больницы им.Юдина, доцент кафедры анестезиологии и реаниматологии ФДПО РНИМУ им.Пирогова. Кандидат медицинских наук, член президиума Федерации анестезиологов и реаниматологов Российской Федерации (ФАР) и Европейского общества интенсивной терапии (ESICM) .

Денис Проценко

«Анестезиологи-реаниматологи — это такой медицинский спецназ»

– В представлении простого человека реаниматологи — это волшебники, которые вытаскивают пациентов с того света. Чем конкретно занимаются врачи вашей специальности?

– Анестезиолог-реаниматолог занимается двумя направлениями. Это обеспечение безопасности хирургического вмешательства, наркоз и лечение пациента в критическом состоянии. Причем в палате реанимации занимаются лечением пациента в критическом состоянии вне зависимости от того, чем это состояние было вызвано.

Анестезиолог-реаниматолог из Санкт-Петербурга, профессор Щеголев, будучи военным анестезиологом, говорил, что анестезиологи-реаниматологи — это такой медицинский спецназ. Наверно, он в чем-то прав, потому что реанимация — это всегда быстрое реагирование, принятие решения при большой персональной ответственности.

Отделение реанимации и интенсивной терапии Федерального научно-клинического центра специализированных видов медицинской помощи и медицинских технологий ФМБА РФ, РИА Новости/Сергей Пятаков

– Ответственность обычно сопряжена с нервами. Доводилось слышать, что врачи реанимации — это самые взвинченные и нервные люди в медицине.

– Я бы сказал, врачи реанимации — это люди быстро выгорающие. И хотя встречаются разные люди, сама специальность больше притягивает холериков. А конкретно про анестезиологию часто говорят, что это часы покоя и минуты ужаса. Часы покоя — это когда анестезия течет гладко, ничего страшного не происходит. И минуты ужаса — когда какая-то катастрофа, когда действительно надо в секунды принять правильное решение, чтобы не наступило фатального исхода.

«Когда интубация у врача не получается — приходят минуты ужаса»

– Понятно, что каждый случай в отделении реанимации непрост. Но какие принято считать самыми сложными?

– В качестве одного из самых ярких примеров могу привести проблему дыхательных путей. Чтобы провести искусственную вентиляцию легких, нужно специальную трубочку поместить в трахею за голосовые связки и через эту трубочку проводить искусственную вентиляцию. Сама по себе манипуляция отработанная, хорошо известная, часто выполняется… Но так как все люди разные и есть анатомические особенности, например, борода к этому относится, существуют определенные риски.

И вот когда интубация у врача не получается, приходят минуты ужаса. Потому что во время интубации пациент не дышит, ему специально вводят снотворное и препараты, которые вызывают паралич мускулатуры, миорелаксанты. И если за короткий промежуток времени не разместить трубочку и не начать проводить искусственную вентиляцию легких, может произойти катастрофа вплоть до смерти.

РИА Новости/Сергей Пятаков

«Прорыв – это 2009 год, когда была пандемия свиного гриппа»

– Реанимация сегодня и 15-20 лет назад — вещи разные. Какие важнейшие новшества появились за это время?

– В основном это новые технологии, которые дают информацию доктору для принятия решения. Во многом работа с пациентом в критическом состоянии — это замещение органной дисфункции и недостаточности.

Например, когда легкие не работают, не переносят кислород из воздуха в кровь — искусственная вентиляция легких, протезирование функции. Почки не работают — проведение заместительной почечной терапии. И за последние 15 лет у нас появились технологические прорывы в виде интеллектуальных машин, которые анализируют и помогают принять решение, максимально увеличивая безопасность процедуры.

Прорыв — это интеллектуальный режим искусственной вентиляции легких, широкое распространение прикроватных аппаратов для заместительной почечной терапии, для диализа.

Прорыв — это 2009 год, когда была пандемия свиного гриппа, и в Европе появилась технология экстракорпоральной мембранной оксигенации — технология насыщения кислородом крови, минуя легкие. Она применяется, когда легкие поражены настолько, что искусственная вентиляция, в том числе с интеллектуальными режимами, не справляется. Тогда подключается специальный прибор, который насыщает кровь кислородом, имитируя легкие — это и есть ЭКМО, абсолютный прорыв.

Еще — различные методы инвазивного мониторинга гемодинамики, широкое использование УЗИ в отделении реанимации, в операционной. Также появление новых средств для анестезии. Они сами по себе не прорывные, скорее, это улучшенная молекула того, что мы использовали 15 лет назад.

РИА Новости/Александр Кондратюк

«Выхаживание больного в реанимации — это 80% работы медсестры и 20% работы врача»

– Люди любят сравнивать медицину в России и на Западе. Насколько и чем наша реанимация отличается от западной? В чем мы отстаем? А в чем наоборот преуспеваем?

– Я думаю, мы отстаем в бытовых условиях. На Западе больше персонализации, отдельная палата, другое количество медсестер, уровень медицинских сестер, хотя опыт наших сестер очень высокий. И я всегда говорю, что выхаживание больного в критическом состоянии в реанимации — это 80 процентов работы медсестры, 20 процентов работы врача. Если команда работает правильно, пациента выхаживают. Конечно, там образование медсестер принципиально другое, выше нашего. И такой расклад: на Западе 90 процентов — работа сестер и 10 процентов — врачей.

РИА Новости/Игорь Онучин

«Зубы только под анестезией лечу, я трус»

– Многие люди боятся общего наркоза, так как уверены, что можно «не проснуться». Некоторые убеждены, что из-за наркоза у человека сокращается продолжительность жизни. Что на самом деле?

– Наркоза не стоит бояться. Мы проводим порядка 30 тысяч анестезий в больнице имени Юдина ежегодно. И нет с этим никаких проблем. Что до истории ужаса и разговоров якобы о вреде, которые крутятся вокруг наркоза, наверно, это существует из-за отдельных случаев, например, сложных дыхательных путей, которые я уже упоминал.

А вообще, нынешняя анестезия комфортна, эффективна и безопасна. Очень много поменялось теперь, технологии совершенствуются, молекулы лекарственные совершенствуются. Врачи уже не требуют, чтобы пациент накануне перед наркозом перестал есть и пить. Теперь просят перестать есть за 6 часов до операции, за 2 часа до операции перестать пить жидкость.

– Вы сами когда-нибудь были под наркозом?

– Зубы только под анестезией лечу, я трус (смеется). Наркоз — это ведь не просто сон. Он состоит из нескольких компонентов. В первую очередь — обезболивание, потом сон и паралич мышц.

РИА Новости/Игорь Онучин

«Головному мозгу плохо, мы не хотим помнить плохое — человек впадает в кому»

– Что такое кома? Отчего люди впадают в это состояние?

– Почему больной впадает в кому? Мне кажется, здесь есть два момента. Во-первых, поражение вещества головного мозга и второй момент (я в этом уверен) — это защитная реакция. Головному мозгу плохо, организму плохо, мы не хотим помнить плохое, блокируем это до бессознательного состояния — человек впадает в кому. Конечно, физиология намного глубже в плане нейронных связей, генеза комы, но это патологическая защитная реакция на повреждение вещества головного мозга.

– Сколько можно пробыть в коме и впоследствии прийти в себя и вернуться к нормальной жизни?

– Из комы можно выходить быстро, выходить по стадиям. Из комы выходят по стадиям всегда. Однако некоторые стадии проходят очень быстро, а бывает, что на одной стадии пациент замыкается и тогда получается так называемый синдром «взаперти», когда человек не вышел на ясное сознание (состояние, при котором пациент находится в сознании, но у него отсутствуют мимика, движения, речь). Синдром «взаперти» — одна из стадий выхода из комы. Сколько так можно выходить? Есть описанные редкие случаи, когда человек выходил из комы через десятилетия. Я с такими случаями не сталкивался.

– Если человек застрял на каком-то промежуточном этапе, что с ним делают?

– Есть реабилитационно-специализированные центры, там таких пациентов кормят, поят, занимаются, пытаются их активизировать. Вообще, активизация ранняя — это вот как раз то, что появилось за последние 15 лет, ранняя реабилитация больного — тоже прорыв. Причем после плановых операций. Есть такой английский термин fast track — ускоренная реабилитация. Если раньше больного прооперировали — и все, он в покое лежит… Сейчас мы больных после подготовки, специальной программы, обезболивания, большой операции заставляем вставать на ноги.

РИА Новости/Сергей Пятаков

«В России врачи не отключают аппарат искусственной вентиляции легких. Это убийство»

– А для чего нужна искусственная кома, когда пациента специально вводят в такое состояние?

– Сразу скажу, врачи больных в кому не вводят. Больным проводят глубокую медикаментозную седацию, вводят в глубокий сон. А почему появился этот термин «искусственная кома» — это была такая калька перевода. Несколько лет назад активно использовались барбитураты, чтобы пациент спал, и по-английски применение больших доз называли «барбитуровой комой». Так и получилось.

– Если человек оказывается в вегетативном состоянии, что с ним делают? Для таких пациентов есть специальные отделения?

– Такие пациенты находятся в неврологическом отделении, в реанимации, в нейрохирургическом отделении, а дальше проводится консилиум и определяется их реабилитационный потенциал. Если он высокий, человек переводится в реабилитационное отделение. Если низкий — переводят в паллиативный центр за достойным уходом и кормлением.

– Если человек уже долго пребывает в вегетативном состоянии, подключен аппарату искусственной вентиляции легких, но надежды нет, что происходит? Отключают аппарат ИВЛ?

Читать еще:  Царица неба и земли: почему существует так много икон Богородицы?

– В России врачи не отключают аппарат искусственной вентиляции легких. Потому что это эвтаназия, убийство. Эвтаназия в нашей стране запрещена.

– Хорошо, если вдруг набралось 100 человек на ИВЛ, их постоянно будут поддерживать?

– Это дело оплатит ОМС, государство. Весь вопрос в том, что мы этих пациентов в вегетативном состоянии отлучаем от ИВЛ, современные аппараты позволяют проводить дозирование. Да, есть случаи, когда машина на 100% дышит за пациента, а современные интеллектуальные режимы позволяют эту нагрузку перекидывать. Есть такой термин «отлучение от вентиляции» — это целый протокол для таких вот пациентов. Одна из задач — привести больного в вегетативном состоянии на спонтанное самостоятельное дыхание с последующим переводом его в профильное отделение.

РИА Новости/Владимир Смирнов

Но есть еще момент. К сожалению, в процессе вегетативного состояния ослабляется очень много функций. И пациенты часто умирают от вторичных гнойно-септических изменений. В первую очередь — от пневмонии.

– В вашей практике были пациенты, которые находились в вегетативном состоянии и вышли из него?

– Да, выходили, но с инвалидизацией. Они научились дышать сами, стали фиксировать взор. Создавалось впечатление, что они стали узнавать близких. На этом этапе мы переводили их из реанимации, и их судьбу я дальше уже не наблюдал.

«Висит на стене дефибриллятор, а рядом падает человек с клинической смертью. Что вы будете делать?»

– В феврале этого года Минздрав пообещал решить вопрос с размещением в общественных местах дефибрилляторов и разрешить пользоваться им всем. Как вы оцениваете эту инициативу?

– Да, говорили об автоматических дефибрилляторах. Смотрите, проблема в том, что сейчас с юридической точки зрения медицинскую помощь не медик оказывать не может. Однако весь мир и научные данные показывают, то эта та самая технология, которая позволяет спасти жизнь.

Портативный дефибриллятор на стенде Уральского института кардиологии на международной промышленной выставке «ИННОПРОМ -2016», РИА Новости/Павел Лисицын

В России пока несовершенная база, хотя мы потихонечку работаем, анализируем. Думаю, придем к тому, что в местах массового скопления у нас не просто будут висеть автоматические дефибрилляторы, а люди будут знать, как ими пользоваться и не бояться. Вот, предположим, висит на стене дефибриллятор, а рядом падает человек с клинической смертью. Что вы будете делать?

– В первые секунды сложно сказать.

– А я знаю, что делать. Можно потратить одни выходные на курсы базовой сердечно-легочной реанимации. В течение целого дня профессиональные инструкторы будут вас обучать сердечно-легочной реанимации. Это стоит около пяти тысяч рублей. Это можно сделать в Национальном совете по реанимации — посмотрите, не поленитесь. Только один раз сходить будет недостаточно. Если знания не использовать, все будет забываться, нужно повторять, совершенствоваться. Вот эти знания и навыки точно пригодятся.

Кома — одно из самых сложных и непредсказуемых состояний для медиков и пациентов

Завораживающие рассказы людей, переживших кому, о туннеле, в конце которого свет, или о созерцании собственного тела со стороны, хочет проверить международная группа учeных. На потолке операционных нарисуют картины, больным в состоянии комы станут шептать определенные фразы.

Если они, очнувшись, смогут всe это повторить и описать, то появится точный научный ответ на самый интригующий философский вопрос.

Репортаж Александра Коневича.

Александр Вергунов, актер: «И вдруг я отрываюсь и лечу. Огромный тоннель, безумно насыщенный голубой свет, и я летел вперед, вращаясь».

На сцене он никогда не играл ничего подобного — а в жизни такое случалось с актером Александром Вергуновым уже трижды.

Впервые он впал в кому, когда учился в шестом классе, потом — на третьем курсе университета, и вот совсем недавно — обычная репетиция чуть было не превратилась в танцы со смертью. Причины — проблемы с сердцем и сахарный диабет.

Сергей Комликов, заведующий отделением реанимации Минской больницы

скорой медицинской помощи: «Это не феномен. Из комы выходят или не выходят в зависимости от того, насколько вылечивается то заболевание, которое к коме привело».

Женя почти каждый день ходит в больницу — но к ее другу Андрею до сих пор пускают только маму. После аварии он уже почти месяц лежит в коме — одесские врачи чудом спасли его. Но как сделать, чтобы Андрей снова так же улыбался не знают — в больнице не хватает лекарств.

Инна Торбинская, заведующая нейро-сосудистым отделением городской клинической больницы №1: «Мы лечим словом, взглядом… В большинстве случаев. А если есть лекарства — родственники в состоянии купить — значит, предметно подбираем те лекарства, которые необходимы данному больному».

Родители и друзья Андрея вместе собирают деньги на лечение. Верят — есть улучшения, и не теряют надежду.

Евгения Оносова: «Когда попал он в аварию, у меня было такое впечатление, что пропало солнце. Ну, знаете (слезы утирает) вот солнышко исчезло. «

В отделении реанимации научного центра неврологии сейчас два пациента находятся в коме. Мужчину привезли совсем недавно, и сколько он пробудет в таком состоянии, сейчас не возьмется предположить ни один врач.

Показания прибора можно назвать линиями жизни. Электрокардиограмма, пульс, давление, температура, уровень кислорода в крови. Данные в этом конкретном случае, правда, не очень хорошие. Чтобы понять это, совсем не нужно быть врачом.

Реаниматологи, конечно, способны сделать так, чтобы цифры здесь стали такими же, как будто на больничной койке вполне здоровый человек. Однако, к сожалению, это еще не означает победить кому.

На восстановление уходят месяцы, а чаще и вовсе — годы. У пациентов, впавших в кому, особое питание, некоторые не могут самостоятельно дышать. Без помощи врачей им не обойтись, даже когда критическое состояние позади, рассказывает доктор Селиванов.

В отделении реанимации научного центра неврологии есть и нужное оборудование, и лекарства. Только таких больных гораздо больше, чем может принять эта палата.

Владимир Селиванов, врач-реаниматолог Научного центра неврологии РАМН: «В настоящее время эти больные, спасенные нами, остаются на плечах родственников. Они мечутся из одной клиники в другую, просят госпитализировать этих больных, а клиники, как правило, не имеют такой возможности. Вот у нас в институте 12 коек, вот 2 больных, и они могут тут долгие месяцы пролежать».

В Российской академии медицинских наук планируют создать специальную клинику для таких пациентов. По словам врачей, делать это необходимо как можно скорее. Ведь тогда многих людей, благодаря специализированному уходу, можно будет не только спасти, но и вернуть к нормальной жизни.

Как например, 9-летнего Виталика. В больнице он пролежал почти два года. Мальчик попал в реанимацию после аварии — его сбила машина.

Виталий Самойленко, пациент: «Не знаю, как ее начало крутить — и меня она зацепила, я полетел мячиком. Дальше не помню, потому что спал я . «

Виталию казалось, что он спал всего час. А на самом деле этот странный сон между жизнью и смертью продолжался неделю.

Елена Самойленко, мама Виталия Самойленко: «Врачи не говорили мне, что он в коме — говорили, что он спит. Самое главное — верить, надеяться на то, что он придет в себя, проснется. Я так же верила и ждала».

На днях ее сына должны выписать. Но ему до сих пор иногда вдруг становится плохо.

Александр Мидленко, заведующий нейрохирургическим отделением городской больницы № 1: «На сегодня у ребенка есть неврологический дефицит. Есть расстройства запоминания, нарушение памяти. Но это не безвыходное состояние — с этим можно бороться, и с этим нужно бороться».

Самое страшное давно позади, успокаивают врачи. Виталик, правда, говорит — что впереди тоже непростые времена — придется догонять одноклассников, слишком уж длинными оказались его вынужденные каникулы.

Ведущий: Разговор про такое тревожное состояние, как кома, продолжим с руководителем отделения реанимации и интенсивной терапии Научного центра неврологии РАМН Михаилом Пирадовым.

Ведущий: Кома в переводе с греческого означает «сон». Что это такое на самом деле?

Гость: Это отсутствие реакции на какие-либо внешние раздражители. Вообще, причин комы всего-навсего две. Это или поражение всего мозга, как такового, или поражение ствола головного мозга.

Ведущий: Из-за чего можно впасть в кому? Какие-то хронические болезни, травмы, еще что-то?

Гость: Существует не менее 500 различных причин комы. Наиболее часто кома развивается, в обыденной практике из-за нарушения мозгового кровообращения. То, что называется в просторечии инсультом. Комы достаточно часто бывают при черепно-мозговой травме. Комы достаточно часто бывают у людей, отравившихся чем-то серьезным.

Ведущий: Когда человек впал в кому, насколько важно, как быстро ему окажут помощь?

Гость: Если помощь приходит в течение нескольких минут, то существенного значения это не играет. Если она растягивается надолго, конечно, играет.

Ведущий: Долго — это сколько?

Гость: Долго — это час, два, три. Хотя в тех же случаях нарушения мозгового кровообращения, то есть при инсультах, принципиально важно больного, находящегося в коме, как можно быстрее доставить в стационар, потому что на улице с ним вы ничего не сделаете.

Ведущий: Если человек знает, что у него какой-то хронический недуг, который может привести к коме, допустим, диабет, что он должен делать, чтобы не допускать этого состояния?

Читать еще:  Летние каникулы: заниматься или отдыхать? Советы психолога

Гость: На западе многие больные с эпилепсией, с сахарным диабетом, некоторыми другими заболеваниями подобного рода носят небольшие браслетики на руке, на которых написан диагноз. Для того чтобы в случае крайней ситуации можно было сразу понять, что с человеком делать.

Ведущий: Как протекает кома? Сколько она может длится?

Гость: Любая кома длится не более четырех недель. То есть, то, что происходит после этого, это уже не кома. Существуют различные состояния. Человек или начинает восстанавливаться, или он переходит в так называемое персистирующее вегетативное состояние, или в минимальное состояние сознания, или, к сожалению, покидает этот свет. Существует прямая взаимосвязь между длительностью нахождения в коме и прогностическим выходом. То есть, чем дольше человек находится в коматозном состоянии, тем меньше у него шансов на благоприятный исход.

Ведущий: Может ли человек, который перенес кому, вернуться к совершенно нормальной, здоровой жизни?

Гость: Иногда это бывает. В основном это касается метаболических ком. То есть, попросту говоря, различных отравлений. Если помощь человеку, который отравился чем-то, оказывается своевременно, то человек может вернуться к тому состоянию, в каком он был до того. Но это не так часто бывает.

У так называемой клинической смерти может быть 500 разных причин. От тяжeлых травм до обострений хронических болезней.

Кома редко проходит бесследно. Но при своевременной помощи можно полностью восстановиться после забытья, вызванного, скажем, сильным отравлением.

Потерявшего сознание и не реагирующего ни на какие раздражители человека принципиально важно быстро доставить в больницу и привести в себя.

Кома в любом случае заканчивается через четыре недели. Затем человек либо поправляется, либо переходит в вегетативное состояние, либо погибает.

Общий наркоз — это, по сути дела, рукотворная кома. Состояние хоть и управляемое, но бывают осложнения.

В комнате с белым потолком. 6 историй о том, как пережить разлуку с родственниками в реанимации

В июле Госдума приняла в первом чтении законопроект, предоставляющий россиянам право посещать родных в реанимации. Не дожидаясь окончательного принятия закона, мэрия Москвы разрешила доступ в реанимации к пациентам московских больниц. Город стал первым в России, принявшим такое решение. Родственники людей, оказавшихся в реанимации, и сами пациенты рассказали «Снобу», зачем нужен этот закон и почему московский опыт стоит перенять по всей стране

16 августа 2018 13:42

«Мой единственный ребенок умирал в палате один, а я даже не могла быть рядом»

Алина, 25 лет

Моя двухлетняя дочь попала в реанимацию с рабдомиосаркомой. Обычно детей в онкоцентре держат сутки и переводят в палату к маме, но не в нашем случае. На мои просьбы посидеть с дочкой врачи реанимации отвечали отрицательно, говорили, что она все равно без сознания. Даже за деньги отказывались меня допускать. Тогда я договорилась с лечащим врачом, чтобы меня пускали к ребенку хотя бы на 5 минут в день. Все остальное время я помогала мамам других деток.

Тяжело смотреть на своего ребенка, истыканного катетерами, со связанными ручками и ножками. Еще тяжелее уходить, оставлять его одного. Пару дней на этаже даже не было других детей. Почему тогда время пребывания ограничено? Было бы гораздо легче, если бы я могла находиться с дочерью круглосуточно. Чем я могла ей навредить? Инфекции? Но перед входом в палату я надевала защитный костюм и маску.

Я не могу передать словами, что я чувствовала. Муж и родственники — в другом городе. Мой единственный ребенок лежал в палате один и умирал, а я даже не могла быть рядом.

Доченька пролежала в реанимации четыре дня, на пятый день ее не стало.

«Я сказала, что не уйду из кабинета, пока меня не пустят к мужу»

Марина, 46 лет

В 2001 году мой муж попал в больницу с желудочными спазмами и температурой под 40. Диагноз поставили не сразу. Оказалось, аппендицит. Когда все лопнуло, врачи за голову схватились, прооперировали, но пошел абсцесс. Из-за ошибки врача человек весом в 110 кг сильно исхудал, перенес несколько операций и провел почти три месяца в реанимации.

Меня поначалу к мужу не пускали, несколько дней увиливали от вопросов. Тогда я дошла до главврача и сказала, что не уйду из кабинета, пока не увижу мужа. Меня пугали милицией, но потом сдались.

Муж встретил меня слезами радости. Мужчина, а слез уже не стеснялся. Рассказал мне, насколько невыносимы перевязки без наркоза, что боялся врача, который не сразу поставил диагноз. А теперь, когда я была рядом, у него появились силы и желание жить.

«Ты лежишь одна и ничего не знаешь — это очень страшно»

Александра, 34 года

Я попала в реанимацию 11 лет назад, беременной, с тяжелым воспалением дыхательных путей. Было сложно подобрать препараты из-за сильной аллергии. Родственников ко мне не пускали.

Я провела в реанимации всего четыре дня, но все бы отдала, чтобы рядом был кто-то близкий. Я была в сознании. Прекрасно помню, насколько это страшно: лежишь часами, с тобой никто не разговаривает (понятно, врачам не до этого), ничего про свое состояние узнать не можешь. Голые стены, потолок, приборы. Непонятно, выживешь ли, сохранишь ли беременность. Близкие люди очень важны в критической ситуации, иногда важнее лекарств! Очень не хватало человека, который мог хотя бы за руку подержать.

«Я проходила мимо пустой кроватки и плакала»

Анна, 32 года

Мой полугодовалый сын попал в реанимацию с обструктивным бронхитом: участковый врач не определила бронхит, потом начались осложнения и ребенок стал задыхаться. Сына забрали, а мне сказали идти домой. А как я домой-то пойду? Встала возле дверей и плачу. Врач сжалилась надо мной и пустила одним глазком на него посмотреть.

Три дня, которые мой ребенок провел в реанимации, показались адом. Ходила по квартире неприкаянная, а мысли все там, в больнице. Как только пройду мимо пустой кроватки — сразу в слезы, как будто оторвали от меня что-то. С тех пор прошло уже 7 лет, а я до сих пор забыть не могу это чувство опустошенности.

«Мама специально устроилась санитаркой в больницу, иначе ее ко мне не пускали»

Максим, 33 года

В 2014 году я попал в аварию и впал в кому почти на месяц. Очнулся в одиночестве, родных рядом не было, поэтому я решил, что умер. Но потом ко мне в палату пришла мама (она специально устроилась санитаркой в больницу, иначе ко мне никак попасть нельзя было), и я понял, что еще жив. Помню как перед очередной операцией мама подошла ко мне и сказала: «Сынок, ты сможешь все это вытерпеть?» Говорить я не мог, поэтому просто сжал руку в кулак. Я безумно хотел жить.

Жену стали пускать ко мне только через два месяца, когда меня перевели в палату интенсивной терапии. Она надела на меня крестик, покормила, и это дало мне силы жить дальше! У меня было много операций, еле выжил. Если бы не поддержка близких, я бы точно умер.

«За семь суток в одиночестве сын перестал меня узнавать»

Анастасия, 33 года

Когда сыну было три года, он перенес вирус Эпштейна — Барр, который дал осложнение — энцефалит. Пускать в реанимацию к ребенку меня не хотели: сначала сказали, что у меня нет необходимых анализов, а когда я предъявила справки, врачи нашли новые отмазки. Тогда я настояла на том, чтобы они написали мне отказ с объяснением причины, по которой я не могу находиться со своим ребенком. В конце концов врачи освободили отдельный бокс, куда и поместили меня с ребенком

На тот момент сын один провел в реанимации 7 суток. Это сказалось на его психическом состоянии: он забыл, что умеет ходить, говорить, сидеть, забыл маму, папу, всех родственников. Когда нас перевели из реанимации в отделение, некоторое время лежал овощем. В реанимации никто не церемонится с детьми, не успокаивает их. Через два месяца после выписки из больницы сын подходил ко мне и рассказывал, как страшно ему было там одному.

Через полтора года после этого случая мы опять оказались в той же реанимации: организм ребенка ослаб после перенесенного энцефалита. Все началось по новой, меня опять не пускали: ваш ребенок в коме, ему неважно, рядом вы или нет. Когда сын вышел из комы, мне снова отказали. Только после заявления на имя главврача мне разрешили увидеть сына. Ребенок меня опять уже не узнавал.

Когда нас перевели в отделение, сын все ломал и крушил, кидался игрушками. Как только в палату заходил врач в белом халате, ребенок замирал, даже глазами не двигал, смотрел в одну точку. Психолог объяснила, что он так прячется, думает, если он никого не видит и не шевелится, его тоже не заметят и ничего ему не сделают. Сын часто плакал и просился к маме, а на мой вопрос, кто же тогда я, он ревел: «Тетя-я-я-я-я!»

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector